Неудачник

***

Бутылка виски звенела о кольца на пальцах при каждом шаге. Хен Ук шёл по коридору, покачивая рукой, не заботясь о том, что янтарная жидкость выплёскивается на мраморный пол. Он пил прямо из горла — крупными, ленивыми глотками, не морщась, будто это была вода. Слуги спешно уступали дорогу, кланялись, не смея поднять взгляд. Охранники отводили глаза. Запах алкоголя и дорогого табака шёл за ним как шлейф, смешиваясь с тревожным гулом дома Квон. Он дошёл до конца коридора, к массивной двери, за которой редко кто решался входить без приглашения. Охранник у входа молча склонил голову и открыл. Хен Ук шагнул внутрь. Кабинет был огромным, с высокими окнами и старыми шторами из плотного бархата. На стене — герб клана, над ним — выцветшая фотография в золочёной раме. За массивным столом сидел Квон Чхоль. Глава клана. Его седые волосы блестели в лучах лампы, а взгляд был острым и тяжёлым, как лезвие. Он поднял глаза от бумаг, хмыкнул: — Что тебе нужно? Какой дьявол притащил тебя сюда? Хен Ук усмехнулся. — Кажется, ты готовишься умирать, отец. Дверь закрылась.

***

Чонгук влетел внутрь, едва не сбив с ног стул. Тэхен — сразу за ним, захлопнув дверь и запыхавшись: — Ну?! Что происходит, Чонгук?! Чонгук опёрся спиной на дверь, пытаясь отдышаться, потом закрыл глаза и провёл рукой по волосам. В груди всё горело от страха. Он не знал, с чего начать. — Я… понятия не имею, как это объяснить, — выдохнул он, глядя в пол. — Чёрт возьми, Тэхен, я просто не знаю как. Тэхен нахмурился, тревога в глазах росла. — Слушай, ты меня пугаешь. Что случилось? Чонгук поднял голову, в глазах стояло бессилие и усталость. — Рен У у меня дома. — …Что? — Тэхен даже не понял с первого раза. — У меня. Дома. Он ранен. И, кажется… если я не придумаю что-то, он умрёт. Тэхен оторопел. — Погоди, ты… ты шутишь?! Почему он у тебя дома, если всё настолько плохо?! Чонгук всплеснул руками, почти срываясь: — Потому что здесь его убьют быстрее, чем его убьёт долбанный сепсис! Он говорил быстро, сбивчиво, и каждое слово звучало будто на грани паники. — Я уже сделал всё, что мог! Все раны обработал, пулю вытащил, зашил — он терял слишком много крови! Он нервно зашагал по комнате, почти не замечая, как дрожат пальцы. — Я сбивал температуру, ставил капельницы, делал уколы антибиотиков… но воспаление не уходит! Оно просто не уходит, понимаешь?! Тэхен смотрел на него, не мигая. Сначала — в ужасе, потом постепенно, осознанно, пытаясь вернуть себе холодную голову врача. Он поднял руки, как будто останавливал его на месте: — Так… спокойно. Спокойно, хорошо? — он говорил размеренно, будто ловил дыхание обоих. — Давай подумаем. Лихорадка держится — значит, инфекция. Возможно, абсцесс или остаточная инфекция в ране. Какой антибиотик ты ему колол? — Цефтриаксон, — сразу ответил Чонгук. — Но аптечный, без рецепта, и не оригинал — я достал всё, что смог. — Хорошо. И что по состоянию? Температура сколько? — Вчера — тридцать девять с половиной. Сейчас вроде тридцать восемь и восемь, но она снова растёт. — Дышит ровно? — Пока да, но иногда хрипит. Я слушал — есть шум в лёгких. Может, пневмония, может просто слабость. Тэхен сглотнул. — Если инфекция пошла системно — нужен минимум ванкомицин или меропенем. У нас в больнице они есть, но без доступа ты не возьмёшь. Чонгук поднял на него взгляд, в котором сверкнула безысходность. — Вот именно. На секунду повисла глухая тишина. Тэхен шумно выдохнул, потерев лоб. — Ох, чёрт… — он усмехнулся нервно. — Мы что, реально обсуждаем, как стащить антибиотики с больницы? Чонгук опустил голову. — Я не могу его бросить, Тэхен. И я не могу смотреть, как он умирает, потому что бюрократия не позволит мне дать ему нужное лекарство. Тэхен замолчал. Секунду. Две. Потом тихо сказал: — Ладно. Тогда будем воровать. Чонгук резко поднял голову. — Ты меня слышал. Только скажи, какие дозировки тебе нужны и что ещё из оборудования не хватает. — Он криво улыбнулся, устало, но решительно. — Мы же врачи, да? Спасаем жизни. Даже если это не совсем законно.

***

Чонгук шагал быстро, ровно, будто спешил на обычное поручение. На самом деле у него внутри всё дрожало. В одной руке он нёс небольшую коробку, аккуратно запечатанную, на которой значилось: «антибиотики. Отделение терапии». Рядом шёл Тэхен, неся контейнер с инструментами и несколько пакетов растворов. Всё выглядело… почти законно. — Главное — не моргай, — прошептал Тэхен сквозь зубы, идя с каменным лицом. — Делай вид, что ты старший ординатор на спецпоручении. — Я и есть старший ординатор, — буркнул Чонгук, но голос предательски дрогнул. — Тем более, веди себя как старший ординатор, а не как студент, прячущий труп под халатом. Чонгук едва не прыснул, но тут же зажал рот ладонью, потому что мимо прошёл медбрат с тележкой. Они оба синхронно замерли, кивнули и пошли дальше — идеально спокойные, идеально невиновные. На каждом шаге казалось, что где-то за углом выскочит дежурная сестра и закричит: «А ну-ка стоять! Что это вы несёте, доктора?» Но нет. Они добрались до черного выхода. Холодный воздух ударил в лицо, когда Тэхен толкнул дверь, и оба вышли наружу. Дышать стало легче — хотя сердца колотились как бешеные. — Мы только что украли антибиотики на сумму в ползарплаты, — прошептал Тэхен. — Мы спасаем жизнь, — ответил Чонгук. — Да-да, я это потом скажу в суде. Они добежали до парковки, где вдоль здания стояли машины персонала. Тэхен уже достал телефон, пальцы летали по экрану. Тэхен → Хосок: Срочно нужна машина! Ответ пришёл почти мгновенно. Хосок: Бери. Ключи в комнате отдыха. Только не угробь мою ласточку, она старая как мои нервы. Тэхен коротко фыркнул, убрал телефон и бросился к двери. Через минуту он уже выскочил обратно, размахивая ключами, как победный трофей. — Есть! — он махнул ими. — Идеально. Грузим всё и валим, — коротко сказал Чонгук. Они сгрузили всё в багажник — коробки, растворы. Когда дверь хлопнула, по парковке разнёсся глухой звук, и оба застыли. Но никто не вышел. Тэхен шумно выдохнул, обернувшись к Чонгуку: — Ты уверен, что хочешь ехать? Если тебя опять не будет на смене, это не просто выговор — это конец ординатуры. Чонгук стоял уже с рукой на дверце. Его лицо было сосредоточенным, почти упрямым. — Я не могу бросить его, — тихо сказал он. Он сел за руль, завёл мотор. Фары осветили пустую парковку, серые стены, фигуру Тэхена, стоящего с руками в карманах и тревогой в глазах. — Будь осторожен, — сказал тот наконец. — И если что-то пойдёт не так — сразу звони. — Обещаю, — кивнул Чонгук, но уже глядел вперёд. Машина мягко тронулась, колёса зашуршали по асфальту. Тэхен остался стоять, глядя вслед тусклым огням, пока они не растворились за воротами. Он выдохнул и пробормотал в темноту: — Чёрт бы тебя побрал, Чонгук… ты ведь правда не умеешь бросать никого, да?

***

Тьма отступала неохотно. Она тянулась за ним липкой дымкой, не желая отпускать. Мир возвращался к нему обрывками — сперва звук капель, что падали куда-то рядом, потом глухое жужжание холодильника и лёгкое потрескивание лампы. Воздух был тяжёлый, пах антисептиком и железом. Рен У медленно моргнул. Веки будто налились свинцом. Комната плавала перед глазами — серые стены, мягкий свет из-под занавесок. Тишина такая густая, что слышно, как гудит кровь в ушах. Он попытался вдохнуть — и тело взорвалось болью. Рёбра пронзило так, будто в них вбили гвозди. В боку — тупая, пульсирующая резь. Нога… словно не его. Он не чувствовал её сначала, потом будто ток прошёл по нервам — и Рен У зашипел, стиснув зубы. Боль вернула сознание. Острая, холодная, настоящая. Он медленно повернул голову. Рядом стояла капельница — тонкая трубка в вену. Кожа бледная, пересушенная. На столике — разбросанные шприцы, какие-то ампулы, бинты. Воздух пах лекарствами и чем-то… знакомым. Чонгуком. Рен У нахмурился. Память подкинула последние обрывки — вспышку выстрела, горячую боль в боку, глухие голоса. Потом — чьи-то руки, запах кофе, кровь на кафеле. Чонгук… Грудь сжалась, будто кто-то ударил изнутри. Он попытался подняться. Пальцы дрожали, тело не слушалось. Он зацепился за край одеяла, срывая его вниз. Он не понимал, сколько дней прошло, но всё вокруг пахло стоячим воздухом и болью. Рука дёрнулась — трубка вышла из вены, потянулась за ним. Капельница пошатнулась, зазвенев металлом. Рен У зло выругался сквозь зубы, вырывая из себя катетер, словно избавляясь от цепей. Стиснув зубы, сел — почти рухнув обратно от боли, но снова поднялся, опершись на локти. Пот скапливался на лбу, дыхание сбивалось, но он упёрся. Пол тянул холодом. Он откинулся к стене, медленно повёл взглядом по комнате — сквозь мутную пелену видел стул, брошенную куртку. Только теперь осознал — пусто. Чонгука не было. Где он? Почему здесь тихо? Рен У нахмурился, попытался встать, но нога предательски дрожала. Он рухнул на колени, опёршись ладонью о пол, сдерживая тихий, сдавленный выдох. Проклятье. Всё тело гудело, будто его переехали. Он поднялся снова, пошатываясь, и прошёл пару шагов — хватаясь за стены. Каждый вдох отдавался болью в боку, но он двигался. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как пересохли губы, а сердце колотится где-то под рёбрами, сбиваясь с ритма. — …Чонгук, — хрип сорвался с губ, почти беззвучно. Пауза. Ответа нет. Он медленно шаркая босыми ногами по полу, словно слепой, цепляясь за мебель шел по квартире. Боль была повсюду, но в голове уже формировалась цель — найти его. Узнать, где он. Всё остальное — ерунда. Даже если придётся ползти. Мир вокруг плавал, будто в густом дыму, стены покачивались, воздух тянул ржавчиной и лекарствами. Пошатываясь, он прошёл по квартире — мимо комнаты, где стояла койка, мимо стола, заваленного бинтами и пузырьками. Тишина была глухая, мёртвая. Ни шороха. Он прошёл на кухню. Холодная плитка под ногами, пустая раковина, вода в чайнике остыла. Он открыл кран, наклонился, пил жадно, шумно, прямо из струи. Вода текла по губам, по подбородку, падала на грудь. Он не замечал.

***

Чонгук ввалился в квартиру, спотыкаясь и с трудом удерживая все, что набрал в больнице. Пакеты звякнули, коробки едва не вывалились из рук. Он пнул дверь ногой, захлопывая её, и, тяжело дыша, поспешил в комнату, где оставил Рен У. На лице — усталая, но довольная улыбка. — Я принес всё! И лекарства, и... Он замер. Постель была пуста. В груди что-то оборвалось — воздух словно стал густым. Мозг выдал лишь одно слово: “исчез”. — Рен У?.. — позвал он глухо, делая шаг вперёд. Ответа не последовало. Тишина. Только гул собственного сердца в ушах. За спиной раздался хриплый, сбитый голос: — …Чонгук… Чонгук резко развернулся — и едва не выронил всё, что держал. В дверях стоял Рен У — бледный, лихорадочно вспотевший, с покачивающейся походкой. В руке — кухонный нож. Рен У плелся к нему по комнате, едва стоя на ногах. Тело шаталось, шаги неуверенные, будто каждое движение давалось силой воли. В одной руке — кухонный нож: не большой, не впечатляющий, но в руках человека, который дрожал от лихорадки, оно выглядело громоздко и угрожающе. На лице у Рен У была какая-то кривая улыбка — бредовая, пустая, и одновременно болезненно живая. Чонгук уронил всё, что держал в руках. Коробки разбросались по полу, растворы дзинькнули. Все мысли — только одна: нельзя. Нельзя, чтобы он встал. — Черт… — выдохнул Чонгук, рванув к нему. — Ты что творишь?! Сядь! Немедленно сядь, слышишь?! Он подхватил его, чувствуя, как жар от тела будто обжигает кожу, и едва удержал, когда тот начал оседать. — Какого черта ты вообще встал?! — Чонгук ругался. — У тебя температура под сорок, а ты шатаешься по квартире с ножом! Рен У хрипло рассмеялся, пытаясь поймать дыхание. — Пить… хотел. — Его голос был севшим, будто изнутри выжженным. — Прекрасно. Просто идеально. Ещё скажи, что ты по пути решил кого-нибудь зарезать. Рен У, даже не моргнув, усмехнулся: — Подумал… вдруг вор. В глазах — пляска желтого света, боль и странная, почти детская упертость. Он не отпускал нож; пальцы сжимали рукоять так, будто держали якорь. Чонгук тащил его обратно к кровати, подтаскивая под мышки, опираясь плечом. Сердце колотилось, в горле пересохло. Лихорадка сделала Рен У легче, но и опаснее: в жару человек может совершить глупость, и Чонгук знал это. Они усадили его, акуратно, как мог, на край кровати. Чонгук развел одеяло, поддержал голову подушкой и быстро проверил повязки — все на месте, но кожа вокруг раны красная, горячая, словно кто-то под ней разжег маленький огонь. Рен У всё так же ухмылялся и держал нож, как если бы это был странный комфортный талисман. Чонгук суетливо схватил полотенце и аккуратно, но настойчиво вырвал нож из пальцев Рен У, отложил его в сторону и прижал ладонью рану на бедре, пытаясь хоть как-то замедлить воспалительный процесс. Рана влажная, горячая — вены под ней пульсировали от лихорадки. Рен У стиснул зубы, но не стал сопротивляться. Телефон в кармане на тумбочке зажужжал. Один звук — и Чонгук почти не обратил внимания, работая с капельницей, засовывая в катетер иглу, настраивая поток раствора. Второе — и он смахнул рукой в сторону уведомления, раздражённо — голова занята процедурой, а тут этот звук, как сирена. Третий раз телефон завибрировал уж слишком настойчиво, и Рен У, словно проснувшийся от полупьяного сна, устало повернул голову. Он промычал сквозь губы: — Что там?.. — голос шел едва слышно, словно издалека. Чонгук, не отрываясь, рыкнул: — Подождут! Но в следующий миг этот уютный мир разлетелся в щепки. Выстрел. Гулкий, короткий. Замок в двери взорвался фонтаном щепок. — Что за... — Чонгук дёрнулся, обернувшись на звук, а сердце рвануло к горлу. Дверь распахнулась настежь. Рен У резко распахнул глаза. Голову ломило, тело горело от жара, но инстинкт — этот звериный, натренированный — сработал быстрее, чем разум. — Назад! — хрипло выдохнул он и, не дав Чонгуку опомниться, толкнул его плечом. Пуля ударила в подушку там, где секунду назад был врач. Пух поднялся в воздух, словно снег. Рен У рухнул с кровати, перекатываясь на пол, глухо застонал, чувствуя, как рана на боку снова разошлась. В комнату ворвались трое — в чёрном, лица закрыты, шаги чёткие и тяжёлые. Один остался у выхода, второй держал прицел на Рен У, третий рванул вперёд. Боль прошила тело, но Рен У вскинулся, схватив ближайшее, что попалось под руку — металлический поднос. Пуля ударила в него, звон отдался в ушах, и поднос вылетел из руки. Он не видел ясно — всё плыло. Но знал: если замешкается — убьют и его, и Чонгука. Второй шагнул ближе — Рен У опрокинул на него тумбочку, зацепив ногой. Грохот, крик. В этот момент он рванул на себя шнур от настольной лампы, держа конец как кнут, и с силой хлестнул ближайшего по лицу. Тот взвыл, отшатнулся, кровь брызнула на стену. Рен У не дал ему опомниться — перехватил равновесие и всей тяжестью обрушил удар ногой в шею. Глухой хруст — и тело безвольно обмякло, оседая на пол. Третий выстрелил, но пуля ушла в потолок — Рен У кинул в него стеклянную банку с лекарством, та разлетелась о стену. Комната превратилась в хаос. Пахло порохом, кровью и йодом. Рен У дышал тяжело, неровно. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, ногу он почти не чувствовал. Но взгляд оставался холодным, сосредоточенным. Чонгук в это время, дрожа, полз вдоль стены, хоть что-то, что поможет. Он услышал, как Рен У хрипло выругался, как-то по-звериному низко, и ударился о стену, уклоняясь от ножа. — Рен У! — голос Чонгука сорвался, он не знал, что делать — помочь или бежать. — Не двигайся! — рявкнул тот, отбрасывая стул, как оружие, и пнув одного из мужчин в живот. Выстрел снова, слишком близко. Стекло посыпалось с окна. Пуля скользнула по плечу Рен У, но он даже не дернулся — слишком много боли уже было. Комната дрожала от звуков — гулкий стук сапог, визг металла, звон битого стекла. Бедро будто горело огнём — свежая кровь уже сочилась сквозь бинты, пропитывая ткань штанов. Пуля ударила в изголовье кровати, дерево разлетелось щепками. Рен У резко нырнул сбоку и метнул в ближайшего стакан с водой, отвлекая на секунду, после чего рванулся вперёд, подхватывая металлический каркас от капельницы. Удар — звон, хруст. Мужчина рухнул, хватаясь за лицо. Но второй уже нависал сзади. — Рен У! — крикнул Чонгук, бросаясь к нему, но тот рявкнул: — Стоять! Не лезь! Рука дрожала, но он всё ещё держал капельницу. Ударил ею в живот нападавшего, потом подрезал по коленям. Мужчина рухнул. Ещё один выстрел — пуля вошла в стену рядом с его головой. Рен У вцепился в ножницы, что лежали на краю стола и рывком всадил ножницы в горло ближайшему, тот дернулся и завалился назад, хрипя. На секунду в комнате стало тихо. Бинт был насквозь красный. Швы разошлись. Кровь хлестала, как из сломанной вены. Рен У стоял, тяжело дыша, опираясь ладонью о стену. Глаза затуманились. Мир качнулся. Он медленно осел на пол, всё ещё держась за окровавленные ножницы. Воздух тянуло сквозняком из разбитого окна. Где-то вдалеке лаяла собака. Чонгук подполз, подхватывая его, прижимая к себе. — Рен У! Эй! Слышишь меня?! Он пытался остановить кровотечение, прижимал ткань к бедру, чувствуя, как под пальцами пульсирует тёплая, липкая жизнь. — Рен У… чёрт… — голос срывался. Рен У, стиснув зубы, поднял взгляд. Лицо белое, губы сухие, глаза мутные от жара. Он почти не мог говорить, но всё же выдохнул, сипло, будто каждое слово стоило ему боли: — …нужно уходить… срочно… Придут ещё… Чонгук моргнул — будто не сразу понял. А потом словно ток прошёл по телу. — Чёрт… чёрт, ты прав. — Он вскочил, спотыкаясь, и бросился собирать всё подряд. Он метался по квартире, сбивая вещи, открывая шкафы, ящики — хватал медикаменты, шприцы, ампулы, бинты, антисептики. Всё нужное, всё, что может спасти жизнь. Судорожно кидал в сумку, не разбирая, сжимая ремешок, будто от этого зависело всё. За спиной — шорох. Он обернулся и застыл. Рен У уже стоял. Пошатываясь, опираясь рукой о стену, шипя от боли. На ноге кровь проступала сквозь повязку, но он, будто не замечая, медленно подошёл к телам. — Что ты делаешь?! — с ужасом воскликнул Чонгук, бросаясь к нему. Рен У не ответил. Он нагнулся, обыскивая карманы, движения рваные, но уверенные. Нашёл пистолет, проверил магазин, вынул — вставил обратно. Затем нашёл вторую обойму и сунул за пояс спортивных штанов. — Идём, — выдохнул он, едва стоя на ногах. Он сделал шаг — и чуть не рухнул. Чонгук успел подхватить его, чувствуя, как тело горит, как будто он прикасается к углю. — Ты невыносим, — прохрипел он, подставляя плечо. — Даже умирая, ты командуешь! — Привыкай, — выдавил Рен У, криво ухмыльнувшись, но глаза уже закрывались. Они вышли из квартиры, запах крови и пороха остался позади, а в коридоре стояла тягучая тишина. Каждый шаг отдавался глухим эхом. На улице было холодно и пусто. Фонари мигали, капли дождя падали на асфальт. Чонгук, ругаясь, открыл минивэн Хосока. — Садись. Он почти затолкал Рен У на сиденье, сам пробежался к багажнику, закинул сумку с лекарствами и остатки инструментов. Пальцы дрожали, замок не слушался. Затем вернулся за руль. Руки тряслись так, что ключ не попадал в замок зажигания. Щёлк — двигатель завёлся, глухо загудел. Рен У сидел, опершись на спинку, голова чуть запрокинута. Лицо бледное, пот струится по вискам. Он держится. Из последних сил. — Куда ехать? — спросил Чонгук, оборачиваясь, запыхавшись, будто пробежал марафон. Молчание. Только сиплое дыхание. Потом — медленно, с усилием: — …Хонгчэ-дон… Двадцать… семь… И снова глаза закрылись. Чонгук сжал руль.

***

Машина резко остановилась у старого дома, выдохнув пар из выхлопной трубы, будто сама только что пробежала марафон. Чонгук сидел, не шевелясь, несколько секунд, пока не осознал — двигатель ревёт, сердце тоже, но Рен У… не двигается. — Эй… — голос вырвался слабо, сипло. — Рен У? Ответа не последовало. Только тишина, нарушаемая ритмичным «тик-тик» от капающего с крыши дождя и хриплым дыханием, которое вдруг стало слишком редким. — Рен У! — Чонгук рванулся через ручник, опираясь локтем на сиденье, потянулся к нему, тронул за плечо, потом — за щеку. Кожа была горячей, как уголь. Он едва не застонал от паники. Рен У приоткрыл глаза. Белки налились кровью, зрачки с трудом сфокусировались. Он тихо промычал: — Окей… со мной всё… окей, — и закрыл глаза обратно, будто даже это усилие выжгло последние силы. — Ничего не окей, — прошептал Чонгук, чувствуя, как пересыхает рот. Он выскочил из машины, хлопнув дверью, и подбежал к другой стороне, где сидел Рен У. Дверь не поддавалась сразу — заклинило, — он дёрнул сильнее, с отчаянием, будто боролся с судьбой. — Куда дальше?! — выдохнул он, почти срываясь на крик, но Рен У только мотнул головой, не поднимая взгляда. Он клевал носом, голова моталась из стороны в сторону. На бинтах бедра — тёмные пятна, свежие, густые. Швы явно разошлись. От раны тянуло железом, а бинт на боку был влажным, хотя и не насквозь. — Господи, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как всё внутри холодеет. Он схватил Рен У за плечи и потряс, не сильно, но резко. — Рен У, проснись! Слышишь меня?! Тот моргнул, губы дрогнули, дыхание сбилось, но взгляд хоть на секунду сфокусировался. — На… второй этаж… — выдавил он, хрипло. — Посмотри почтовые... Ящики… Он попытался вылезти сам, уцепившись за дверь. На секунду показалось, что он сможет — пальцы вцепились в металл, мышцы напряглись. Но уже через шаг его тело пошатнулось, и Чонгук едва успел подхватить его, прижимая к себе, как пьяного, чувствуя, как жар буквально прожигает сквозь одежду. — Второй этаж… ладно, держись, — выдохнул Чонгук, подхватывая его под руку. Дом был старый, облупившаяся штукатурка, подъезд пах плесенью и железом. Лампочка над дверью мигала, как пульс перед обмороком. Каждая ступень давалась им будто в замедленном кадре. Рен У спотыкался, тяжело дышал, на губах выступил пот. Чонгук почти тащил его, плечи ныли, руки дрожали, но останавливаться было нельзя — воздух уже звенел тревогой. На втором этаже они наконец добрались до почтовых ящиков. Чонгук опустил Рен У, прислонив его спиной к стене. Тот склонил голову, будто засыпая сидя. — Только не отключайся, — шепнул Чонгук, лихорадочно осматривая ящики. Номера стёрты, какие-то подписи неразборчивы, но на одном из них бросилось в глаза имя — странное, явно не корейское, крупными буквами: “Wolf”. Чонгук замер, потом приподнял металлическую щеколду. Внутри — крохотный ключ и бумажка, на которой выведен номер: 2-4. — Есть, — пробормотал он, выхватывая ключ. — Держись, Рен У, ещё немного. Чонгук почти силой поднял его. Дверь квартиры открывалась туго, словно не смазывалась годами. Замок сопротивлялся, руки Чонгука дрожали, ключ не попадал в скважину, дыхание сбивалось, и только когда он сдавленно чертыхнулся и вдавил ключ до упора, замок наконец щёлкнул. И тут же из-за двери послышался тихий, надтреснутый звук — сначала еле слышный, потом громче: тявк. Чонгук замер. За дверью послышалось скулящее повизгивание, царапанье лап. Чонгук, не теряя ни секунды, распахнул дверь. Маленький шоколадный пудель, бросился к ним, тоненько поскуливая, крутя хвостом. А в проёме квартиры пахло запустением, пылью и чужим одиночеством. — Тихо, малыш, — пробормотал Чонгук, перешагивая порог, волоча за собой Рен У. — Сейчас… сейчас всё будет хорошо. Рен У, обессиленный, едва держался на ногах. Пёс вился вокруг его ног, а он, едва улыбнувшись, прошептал: — Привет… Чонгук подхватил его, дотащил до ближайшей комнаты, уложил на кровать и задыхаясь выдохнул: — Всё, приехали. Теперь — ты не встанешь. Я сказал. Чонгук сорвался с места. Он вылетел из квартиры, захлопнув дверь так, что в коридоре отозвалось гулким эхом, и метнулся вниз по лестнице. Холодный воздух ударил в лицо, в носу защипало — снаружи пахло дождём и металлом. Машина стояла у подъезда, дверь он распахнул рывком. Пальцы дрожали, ключи выпадали из рук, пакеты с медикаментами сыпались на землю. — Чёрт! — выдох сорвался сквозь зубы, хриплый, нервный. Он собрал всё — шприцы, ампулы, стерильные салфетки, бинты, антисептик, — всё, что только мог схватить. И рванул обратно, даже не заперев машину. Влетев в квартиру, он тут же рухнул на колени рядом с Рен У. Кровь проступала через повязку, пропитывая рубашку, дыхание едва слышно шипело сквозь зубы. Чонгук вытащил шприц, разломал ампулу, зубами стянул колпачок, ввёл антибиотик прямо в вену. Рука дрожала, но движения оставались точными. Пёсик сидел в ногах, настороженно прижимая уши, не отрывая взгляда от лица Рен У. Он тихо поскуливал, будто чувствовал чужую боль, но не вмешивался — просто наблюдал, замерший в тени. — Потерпи... — прошептал Чонгук, вытирая пот со лба, не замечая, что пальцы у него в крови. — Потерпи ещё немного. Он накладывал повязку за повязкой, промывал рану, снова проверял пульс — слабый, но есть. Каждое движение сопровождалось быстрым, сбивчивым дыханием, словно он сам жил на последних оборотах. Он снова нагнулся, проверяя реакцию зрачков, потом вколол обезболивающее. Движения ускорялись, потом наоборот — замедлялись, когда усталость брала своё. Минуты тянулись, как часы. И только тихое дыхание — его и Рен У — заполняло комнату.

***

Три дня. Три длинных, мучительных дня, когда Рен У метался в жару, то хватаясь за простыни, то бормоча что-то несвязное. Чонгук всё это время не отходил ни на шаг — каждые полчаса проверял температуру, менял компрессы, вколол антибиотики, заставлял пить воду. Он почти не спал. Глаза покраснели, движения стали механическими, а на лице застыла тень усталости, будто он выгорел изнутри. На четвёртое утро тело наконец сдалось. Чонгук просто сел на край кровати, облокотился локтем о тумбочку и уснул. Прямо так — с головой, опущенной на руки, в какой-то странной, неудобной позе. Сон был не отдыхом, а провалом — глубоким, без сновидений. Комната залита мягким золотом рассвета. Сквозь шторы пробивался свет, ложась полосами на постель. В воздухе стоял запах лекарств, антисептика и свежести — окно, видимо, он успел приоткрыть. На кровати, с тихим хрипом, пошевелился Рен У. Веки дрогнули. Губы чуть разомкнулись. Он выдохнул, морщась, будто даже дыхание отдавало болью. Сначала не понял, где находится. Потом всё нахлынуло разом — огонь, боль, голоса, лихорадка. Он с трудом повернул голову. Рядом — человек, уткнувшийся лбом в край кровати, с растрёпанными волосами, тёмными прядями, в которых запутался свет. Чонгук. Тишина стояла почти священная. Даже дыхание пса снизу было еле слышно — тот тихо лежал, уткнув морду в лапы, настороженно глядя на хозяина квартиры. Рен У медленно сглотнул, осознав сухость во рту. Каждое движение отзывалось болью, особенно в боку и ноге, но сидеть без дела он просто не мог. Внутри — привычное упрямство, будто само тело шептало: «Встань». Он аккуратно выдернул иглу из вены, морщась, и откинул трубку капельницы в сторону. Нога едва держала. Он шипел, держась за стену, за спинку кровати, за что угодно, чтобы не упасть. Казалось, каждый шаг отдаётся где-то в висках. Но он всё равно дошёл до Чонгука. Застыл над ним. Несколько секунд просто смотрел, как тот спит — лицо спокойное, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают длинные тени на щёки. Под глазами тёмные круги, рубашка мятая, на плече следы засохшей крови. Рен У опустился, осторожно подхватив его под плечи, и с каким-то упрямым усилием затащил на кровать. — Теперь твоя очередь отдохнуть, — выдохнул он, хрипло, почти беззвучно. Чонгук не проснулся. Только тихо вздохнул, потянувшись, и перевернулся на бок. Рен У на мгновение застыл над ним, убирая со лба несколько прядей, прилипших к коже. Свет солнца заиграл в волосах Чонгука золотом. И в этот момент Рен У словно утонул — взгляд зацепился за мягкие черты лица, за изгиб губ, за тень на шее. Мир будто стал тише, медленнее. Он склонился ближе — сам не осознавая, зачем. Просто… притяжение. Пальцы коснулись щеки — кожа тёплая. Дыхание сбилось. Сердце сжалось. И вдруг — тихий, жалобный тявк. Рен У моргнул, оторопел, потом перевёл взгляд вниз. Пудель сидел прямо у кровати, глядя на него снизу вверх, с жалостливым выражением мордочки. Хвост чуть подрагивал, глаза блестели. — Чего тебе? — буркнул Рен У, резко выпрямляясь, будто его поймали на чём-то постыдном. Пёс тявкнул снова, уже радостней, виляя хвостом. Рен У нахмурился. — Тихо. Еда? Вода? Или ссать захотел? — пробурчал он, глядя в сторону кухни. Тот замер, потом радостно гавкнул в ответ, будто подтверждая. — Ну офигенно. Ты, я и доктор — идеальная семья, — проворчал он, опираясь о стену и ковыляя в сторону кухни. Каждый шаг отдавался болью в боку, но он не останавливался. В коридоре пришлось прислониться к стене — дыхание перехватило, пот проступил на висках. Дойдя до кухни, он увидел две пустые миски у стены. Одна с водой — свежей, значит, Чонгук всё-таки успел позаботиться о псе, даже в аду этих трёх дней. — Ну хоть кто-то здесь у нас ответственный, — хрипло усмехнулся Рен У, наклоняясь и ставя миски обратно. Пёс радостно крутился вокруг, мешая, наступая на ноги, тявкая и подскакивая, пока Рен У рылся в ящиках в поисках чего-то съедобного. Он нашёл какой-то консервированный паштет, открыл, поставил перед пуделем. — Держи, герой. Ты, я смотрю, тоже тут дежурил, — пробормотал он, опускаясь на стул и тяжело выдыхая. Пёсик ел с увлечением, хвостом помахивая так, что слышно было, как тот стучит по полу. Рен У провёл рукой по лицу, закрывая глаза. Он сидел, опершись локтем на стол, лениво наблюдая, как пёс уплетает еду так, будто неделю ничего не видел. Маленький, лохматый комок шоколадного цвета урчал от удовольствия. — Ну ты и зверюга, — пробурчал Рен У, потерев шею. — А звать-то тебя как, а, шмакодявка? Он оглядел пса, но ошейника не увидел. — Безымянный, значит. Ну и ладно, — буркнул он, — будешь шмакодявкой. Подходит, — ухмыльнулся, подперев щёку кулаком. Пёс радостно гавкнул, будто согласился, и продолжил возиться с миской. Рен У, переведя взгляд на кухонные шкафчики, тяжело поднялся. Каждый шаг давался с трудом — нога подламывалась, бок ныл, будто внутри шевелился тугой узел боли. Он всё равно полез в шкафы — искал что-нибудь хоть отдалённо съедобное. — Может, хоть лапша какая завалялась, — пробормотал он, открывая очередную дверцу. Там — пыль, пара банок с чем-то подозрительным и на самой дальней полке — ярко-красный ошейник. Рен У взял его, покрутил в пальцах. На металлической пластинке было выгравировано имя. Pumpy. Он моргнул, нахмурился. — Пампи? — переспросил с недоверием и фыркнул. — Да кто тебя так назвал, а? — опустил взгляд на пса. Тот в этот момент сидел, поджав лапки, и смотрел снизу вверх, словно понимал, что речь идёт о нём. — Нет, ну точно, — Рен У покачал головой. — На "Пампи" ты не тянешь. Максимум — шмакодявка. Он повертел ошейник ещё секунду, а потом, все таки одел его на шею пуделя. — Так и решим, — пробурчал, возвращаясь к шкафам. Но еды не нашёл. Пусто. Он тяжело выдохнул и, сдавшись, опёрся спиной о стену, чувствуя, как силы уходят. Пёс тем временем доел, облизал миску, потом поднялся на задние лапки и опёрся передними о его ногу. Рен У глянул вниз. — Ну чего теперь? — хрипло спросил он. — Объелся и поблагодарить пришёл? Пудель замахал хвостиком, тихонько тявкнул, будто соглашаясь. Рен У тихо шикнул, приложив палец к губам. — Тсс… тихо, печенье спит, — пробормотал он, косо взглянув в сторону спальни, где в полутени всё так же мирно спал Чонгук. Пёс замер, как будто понял, что нельзя шуметь, и снова с интересом уставился на Рен У. Тот, глядя на него, не удержался от усмешки. Песик метнулся к двери и стал крутиться у порога, жалобно поскуливая. Рен У тихо выдохнул: — Гулять хочешь? Пампи ответил коротким, требовательным «тяв!» — Нет. — Рен У покачал головой. — Чонгук добьёт меня, если узнает, что я из дома выходил. Пампи посмотрел на него снизу вверх, глаза полные решимости. Сел. Скулит. Повернул голову, снова глянул на дверь. Рен У сидел, смотрел на него, и уголок губ дрогнул. — Ты шантажист, — буркнул он, тихо усмехнувшись. Но пес не отвёл взгляда. Только хвост виляющий, да лёгкий звук царапанья когтей по полу — гулять, человек, гулять! Рен У выдохнул, прикрыв лицо ладонью. — Вот ведь... мелкий террорист, — пробормотал он и, опершись на стену пошел по коридору. Пампи радостно заскулил, подскочил и закружился вокруг ног. Рен У опустил взгляд, тихо усмехнувшись: — Только быстро. Рен У медленно пробирался по коридору, прихрамывая и задевая плечом стену. Каждый шаг отзывался тупой болью в ноге, но он упрямо не останавливался. Добрался до вешалки, где висел поводок, присел, опустился почти на колени и стал возиться с шлейкой. — Да чтоб тебя... — пробурчал он, когда ремешок закрутился узлом. Песик, радостно виляя хвостом, сидел рядом, глядя снизу вверх с таким видом, будто очень хотел помочь, но пока просто наблюдал. Рен У наконец справился, застегнул застёжку, проверил — надёжно. Поднялся, с трудом втянул воздух, нашёл шапку и куртку Джи Хёна, накинул, обулся и, хромая, вышел из квартиры. Рен У осторожно вышел из подъезда, держась за перила. Солнце било в глаза, но приятно грело кожу. Воздух был свежий, с запахом пыли и мокрой земли после ночной прохлады. Пампи важно семенил рядом, виляя хвостиком, время от времени оборачиваясь, проверяя, не отстаёт ли хозяин-по-времени. Рен У хмыкнул. — Ты глянь на себя, маршал, — пробурчал он, — идёшь, будто телохранитель. Пёсик радостно гавкнул и замотал хвостом ещё сильнее. Двор был тихий — старенькие лавочки, скрип качелей, и где-то в тени акаций собралась стайка бабушек. Они громко спорили, перебивая друг друга, хлопая ладонями по дощатому столику. На нём лежала дощечка с костяшками — хангул-домино (традиционная корейская игра для старшего поколения, наподобие маджонга). — Ах ты, мошенница, опять подсмотрела мои кости! — крикнула одна, щёлкая веером. — Это ты мошенница, — отозвалась другая, — я тебя сто раз предупреждала, не трогай мой ход! — Да что ты знаешь о ходах, старая курица! — — Курицей сама будешь, если я выиграю! Рен У, усмехаясь, хромая подошёл ближе. Он выглядел, как человек, которому явно нужно сидеть дома, но упрямство и скука делали своё дело. — Ну, девочки, — протянул он с улыбкой, — у вас тут, я смотрю, чемпионат мира. Какой счёт-то? Кто лидирует? Бабушки замерли. Повернули головы синхронно, будто по команде. Одна прищурилась: — А тебе какое дело, сынок? — Да просто мимо шёл, — пожал плечами Рен У, опираясь на скамью. — Слышу, страсти кипят, думал, может ставки принимаете. — Ставки? — хмыкнула одна из них, та, что с веером. — А ты, видно, азартный. — Немножко, — ухмыльнулся он. — В пределах разумного. — Ха! — вмешалась другая бабуля. — Ему бы с нами тягаться — два хода, и внуком моим станет! — Ох, бабуль, — фыркнул Рен У, — я бы на это посмотрел. — Ах, мелкий! — возмутилась старшая из них. — Совсем старших не уважает, а ещё смеётся! Он даже ладонь к груди прижал, будто клянётся: — Да я всех вас уважаю! Особенно когда вы мне проигрываете! — Ох, наглец! — крикнула одна, но уже со смехом. Другая хихикнула: — Ну, иди сюда, раз такой герой. Посмотрим, чего ты стоишь. Рен У прищурился, а в глазах загорелся тот самый азартный блеск. — А вот это уже интересно. Он медленно, опираясь на край лавки, сел рядом, потирая руки. Пампи тут же устроился у его ноги, положив мордочку на лапы, и с любопытством следил за происходящим. — Ну что, ставки? — спросил Рен У, склонившись к дощечке. — По сто вон с каждой! — заявила бабка с веером. — Сто, сто… — пробормотал он, проверяя карманы. — А у меня, девочки, только руки есть. — Что значит руки? — приподняла бровь одна. — А то и значит. Денег нет, но могу помочь по хозяйству. Проиграю — мешки потаскаю, телевизор починю, собаку выгуляю, внучке твоей позвоню — что скажешь. Бабки переглянулись. — А если выиграешь? — спросила та, что с седыми волосами и прищуром хищника. — Тогда вы все зовёте меня самый умный парень на районе. — Рен У ухмыльнулся. — И печёте мне пирог. — Ох, наглый ты! — — Так не согласны? — поднял бровь он. — Согласны! — хором ответили все трое. Пампи гавкнул, будто подтверждая сделку. Рен У потянул костяшку, взглянул на комбинацию и хищно прищурился. — Ну что, девчонки, готовьтесь. Сейчас я вам покажу, как надо играть без пенсии и жалости. — Ха! — раздалось с другой стороны стола. — Посмотрим, кто кого, красавчик.

***

Квартира была тиха. За шторами уже сгущались оранжевые сумерки, и в воздухе висел запах кофе и лекарства, которым Чонгук когда-то смазывал рану Рен У. Он перевернулся на бок, сладко потянулся, лениво прикрыл глаза — и только спустя несколько секунд до него дошло: что-то не так. Подушка рядом холодная. Одеяло аккуратно откинуто. Место, где должен был лежать Рен У, — пустое. — …Чёрт, — выдохнул Чонгук, резко поднимаясь. Сердце ухнуло куда-то в живот. Он осмотрел комнату, кухню, ванную — тишина. Даже Пампи нет. — Рен У?.. — позвал он уже громче, выглядывая в коридор. Ответа не последовало. В груди зародилось раздражение, смешанное с паникой. Он метался по квартире, проверяя даже балкон, будто тот мог туда выползти. Каждая секунда казалась вечностью. В голове вспыхивали дикие мысли — упал, потерял сознание, снова кровотечение, кто-то нашёл его, забрал… И к моменту, когда он уже почти вырывал себе волосы, где-то у двери раздался щелчок замка. Чонгук замер. Мир будто на мгновение притих. Дверь открылась. На пороге стоял Рен У — весь усталый, взъерошенный, с покрасневшими от солнца щеками и пакетом в руках, из которого выглядывал краешек фольги и что-то ароматно домашнее. А у ног радостно вертелся Пампи, гордо неся в зубах обрывок ленточки. Рен У поднял взгляд — и тут же осёкся, увидев Чонгука: тот стоял с широко раскрытыми глазами, дыхание сбилось, а взгляд был такой, что любой разумный человек понял бы — он реально испугался до чертиков. — Эм… я… принес еды, — тихо проговорил Рен У, виновато шевельнув бровями и чуть покосившись на пса, будто ища у него поддержки. — К чёрту твою еду! — сорвался Чонгук, голос дрожал. — Ты знаешь, как я испугался?! Рен У виновато почесал затылок, губы поджал. — Ну… прости. Ты спал. А я просто… воздухом подышать вышел. Не далеко, честно. Я… я много не двигался. Сидел почти всё время. — Почти?! — взорвался Чонгук, уперев руки в бока. — Ты даже стоять-то не мог толком! Рен У шумно выдохнул, будто сдаваясь, и развёл руками. — Ладно, виноват. Просто… я такой. СДВГ, гиперактивность, импульсивность — полный набор. Чонгук закатил глаза и тяжело выдохнул, потирая лоб. — Тебе нужно лежать. — Мне нужен покой, — уверенно ответил Рен У. — И я спокоен как Будда. Видишь? — он указал на себя с преувеличенно мирным выражением лица. Чонгук устало фыркнул. — Ещё раз без моего ведома встанешь — дефибриллятором шарахну. Рен У тихо хмыкнул, подняв руку как на присяге: — Клянусь, доктор. С этого момента ты — мой закон. Без твоего разрешения ни-ни. — Лучше б сразу так, — пробормотал Чонгук, отступая к кухне. — И что ты там вообще притащил? Где взял? Рен У гордо выпрямился, доставая из пакета пирог, контейнер с куксу и банку кимчи. — Обыграл бабушек у магазина. Чонгук замер, моргнул. — …Ты что сделал? — Ну, они сами предложили. Я их предупредил, что азартные игры — мой талант, — ухмыльнулся Рен У. — Но им, видимо, не хватало адреналина. Он поставил еду на стол, словно трофеи после боя. Пампи радостно гавкнул, будто подтверждая каждое слово хозяина. Чонгук только выдохнул, прижимая ладонь к лицу. — Господи… Рен У усмехнулся, поднял бровь: — Зато у меня есть еда. Рен У плюхнулся на стул так, будто весь мир на минуту стал мягче и безопаснее. Нога стонала при каждом неловком движении — он скорчился, прижав её к себе, и издал довольное «ах», как кот после хорошей драки. Чонгук в тот же миг подпрыгнул и уже стоял над ним, с глазами, полными профессиональной тревоги. Он аккуратно оттянул повязку, заглянул под неё — кровь была, но не потоком: темные пятна на бинте да капельки у шва. Нормально для недавно зашитой раны, подумал он, но голос в груди всё равно не отпускал. Он провёл ладонью по лбу, проверяя температуру. Лоб был тёплый, но не раскалённый — жар явно отступил. Чонгук чуть выдохнул с таким облегчением, каким, казалось, он и не ожидал позволить себе: — Температура спала. Ты, похоже, не сгорел окончательно, — буркнул он, но тон был мягче, чем слова. Рен У сидел, широко расправив плечи, ухмыляясь в ответ на заботу. Он изогнул губы в той привычной полуухмылке, что так смешила Чонгука и в то же время сводила его с ума. Чонгук не удержался. Дал лёгкий подзатыльник — не страшный, просто воспитательный. — Эй! — Рен У вскрикнул, удивлённо моргнув. — За что? — За то, что встал с кровати. — ответил Чонгук строго, но глаза его смягчились. Рен У лишь фыркнул и почесал Пампи за ухом — пёсик тут же задрал морду и залаял в знак благодарности, лапой молитвенно опёршись о ногу хозяина. — Зато… — начал Рен У, хитро прищурившись. Чонгук, не поднимая глаз с тарелок, перебил: — Никаких твоих «зато». Ты нарушитель всех порядков. Я скоро прикую тебя к батарее цепью, чтоб никуда не ходил. Рен У замычал, изображая ужас: — О, нет! Цепи — это слишком сурово. Ладно-ладно, не выйду без разрешения, обещаю. Он произнёс это как клятву, искренне и с лёгкой детской дерзостью. Чонгук же на секунду застыл, слушая. На лице у него мелькнула та самая мягкая улыбка, от которой Рен У терял дар речи чаще, чем хотелось бы. Чонгук фыркнул, но глаза его блеснули: — Ладно. Но первый раз — я требую отчёт о местонахождении и списке свидетелей. И завтра — полный постельный режим. Понял? — Понял, старший. — Рен У выпятил подбородок, демонстративно возвышаясь в стуле.

***