Неудачник

***

Въезд во двор особняка был почти оглушающим — ворота распахнулись, свет фонарей блеснул по кузову внедорожника, и сразу несколько слуг бросились навстречу машине, едва она остановилась. Дверца распахнулась ещё до того, как мотор затих, и На Муге, хмурый, как грозовая туча, выволок из салона бессознательного Рен У. Чонгук вылетел следом — бледный, руки дрожат, глаза красные от слёз и переживаний. — Осторожно! Осторожно, он… — Чонгук запинался, хотя слуги и без его слов работали с невероятной аккуратностью. Двое рослых мужчин подхватили Рен У под плечи, ещё двое держали его ноги. Для них он был не просто господином — они выросли с ним, служили ему долгие годы, видели его сильным, грозным, несокрушимым. А сейчас он был тяжело избитым, истекающим кровью, еле дышащим. Эта картина заставила всех суетиться, цепенеть и торопиться одновременно. Чонгук шагал рядом, не отставая ни на сантиметр. Он мешал, путался под ногами, но никто его не отталкивал. На Муге шёл последним, держа рукоять ножа Джи Хена, настороженно оглядывая коридоры. Слуги с опаской косились на него, но молчали — он спас хозяина, и на сегодня этого было более чем достаточно. Когда их процессия поднималась по лестнице, Чонгук краем глаза заметил вверху четыре знакомых лица. Намджун, Юнги, Хосок и Чимин выглядывали из-за поручня, как встревоженные совы. У всех — одинаковое выражение лиц: тревога, страх, недоверие к происходящему. Чонгук лишь мельком увидел их, не останавливаясь. Он был слишком занят — он весь был натянутой нервной струной, трясущейся на каждом шаге. Когда Рен У наконец перенесли в спальню и аккуратно уложили на огромную тёмную кровать, Чонгук сразу метнулся к аптечке, воде, полотенцам. Руки дрожали, но двигались быстро. Он промывал раны, отсекал сгустки крови, зажимал порезы, фиксировал ушибы. Он шептал что-то себе под нос — просьбы о том, чтобы Рен У не умер, чтобы сердце било крепче, чтобы дыхание оставалось ровным. На Муге стоял чуть в стороне и наблюдал. Он сделал один шаг чтобы выйти — и столкнулся прямо грудью с Хваном, который в этот момент вошёл. Два мужчины остановились. Они смотрели друг на друга так, будто секунду назад сражались по разные стороны баррикад. Хотя так и было. Ни один не моргнул. На Муге кивнул едва заметно — уважительно или предупредительно, трудно было понять. И вышел из комнаты, растворившись в тени коридора. Хван проводил его взглядом. Затем шагнул внутрь, его шаги тяжёлые, раздражённые. — Какого чёрта произошло? — рыкнул он, оглядев состояние Рен У и то, как Чонгук буквально прилип к краю кровати. Чонгук всхлипнул, не выдержав. — Это… моя… вина… — сдавленно выдохнул он. — Если бы я только… послушался… если бы… я ничего… не делал… Хван скосил взгляд на него. Окинул Чонгука с головы до ног. И, сопроводив всё коротким хмыком, развернулся к двери. — Сами разбирайтесь между собой. — бросил он, утомлённо. Он ушёл, хлопнув дверью. А Чонгук, оставшись рядом с Рен У, уткнулся лбом в его руку, дрожа, как маленький зверёк, переживший бурю.

***

Рен У очнулся не сразу — скорее, медленно всплыл из темноты, словно его тащили из глубокой воды за воротник. Сначала хмурое мерцание потолка, затем знакомый запах собственных простыней и тихий нервный выдох рядом. Он моргнул несколько раз, приподнял голову — и тут же услышал тихий всхлип. — О, — Рен У сипло выдохнул, — кажется, я дома… Чонгук? Не плачь, а то подумают, что я умер. Он попытался сострить, но голос у него был такой хриплый, что даже шутка вышла как усталый кашель. Чонгук, сидевший у самой кровати, будто и не видел этой попытки юмора — глаза красные, влажные, губы поджаты. Он тряхнул головой, как виноватый ребёнок. — Если бы я… если бы я просто послушался тебя, если бы я остался! Тебя бы не тронули… — он опять всхлипнул, сжимая пальцы в комок. — Это моя вина. Рен У выдохнул со смешком, который был слишком слаб, чтобы считаться настоящим. — Моя вина? — он хмыкнул. — Кто пострадал? Я? Ты что-то путаешь. Я в идеале. Видел бы ты меня после первой стычки с русскими — вот там было страшно. И, игнорируя протестующее тело, он приподнялся, морщась, но не издавая ни звука боли. Только уголки рта чуть дрогнули. Чонгук тут же дернулся, будто собирался уложить его обратно силой, но лишь выдохнул и опустил голову. — Мне… мне так жаль… Тут Рен У наконец протянул руку мягким, почти осторожным жестом — и погладил Чонгука по щеке большим пальцем, так что тот на секунду замер. — Эй. Слушай. Это не твоя вина, — тихо, почти шёпотом. — Они бы нашли способ меня достать. Не сегодня — так завтра. Тут не ты ошибся. Могло быть хуже, если бы… Он запнулся. Нахмурился. — Стоп. А клоун? — голос стал на тон ниже. Чонгук моргнул, снова вытирая глаза. — Я… я не знаю. Мы увезли тебя так быстро… Мы даже не… Рен У прикрыл глаза, выругался себе под нос и медленно провёл рукой по волосам. — Чёрт… Мы оставили Хен Ука там? — он глубоко выдохнул, осознавая: да, оставили. — Вот же… подло вышло. Он же пришёл помочь, да? Реально помог… — он снова провёл рукой по волосам, будто пытаясь стряхнуть чувство вины. — Ладно. Чёрт с ним. Ты в порядке — это главное. А на мне всё как на собаке заживет. Он попытался подняться — и всё-таки прошипел от боли под рёбрами. Чонгук моментально схватил его за плечи, но Рен У отмахнулся. — Слегка кольнуло, — снова попытка шутки. — Уже не так болит. Видишь? Он скосил взгляд на собственное бедро, хмыкнул. Чонгук тихо буркнул, но глаза его чуть смягчились: — Да… там всё неплохо. Но это не значит, что можно бегать. Нельзя тебе напрягаться! — Меня так просто не прибить, — ухмыльнулся Рен У, поднимаясь и распрямляясь с характерным хрустом суставов. — Я вообще как таракан из «ВАЛЛ-И». Он пару раз потянулся, поднимая руки, вращая плечами, даже попрыгал слегка на месте, будто проверяя, работает ли всё ещё. — Есть хочу, — сообщил он довольным голосом. — Пойдём поищем что-нибудь. Чонгук закатил глаза, но поднялся и пошёл рядом, не отставая ни на шаг. Они вместе вышли из спальни — и стоило им пройти по коридору, как охрана, стоявшая у стен, выпрямилась будто по команде. — Эй вы, бездельники! — улыбнулся Рен У, раскидывая руки. — Я тут живой вообще-то! Где почётный ковёр? Охранники еле удержали улыбки, один даже тихо фыркнул. Было видно: они рады видеть его стоящим на ногах, и довольны, что снова слышат привычные подколы. Рен У, прихрамывая, но уверенно, спустился вниз и потер ладони: — Ладно. Кто скажет, кого надо подлизать за хороший стейк? Служанки, заметив его, всполошились, почти засуетились в приятном волнении. — Иди, иди на кухню! — одна из них засмеялась. — Мы уже всё готовим! Он поковылял на кухню и по дороге прищурился, глядя на одну из женщин. — Ты что, подстриглась? Она тут же смутилась, поправляя короткие прядки. — Да… Рен У поднял большой палец. — Красиво. Тебе идёт. Женщина покраснела до ушей, а Чонгук сел рядом, тихо улыбаясь — ему нравилось, как естественно, почти по-домашнему Рен У общается со своими людьми. Через пару минут стол перед ним буквально завалили тарелками. Мясо, суп, салаты, рис, закуски — будто он неделю провёл в пустыне. Рен У присвистнул. — Девочки, вы слегка переоцениваете мои силы… — ЕШЬ! — в унисон гаркнули служанки. — Тебе силы нужны! — Ладно-ладно, — рассмеялся он, подцепляя огромный кусок мяса. — Уговорили. Служанки, подавая всё новые и новые блюда, заметили, что Чонгук сидит рядом с Рен У аккуратно, почти незаметно — словно боялся лишний раз отвлечь хозяина дома от еды. Но одна из женщин вдруг решительно ткнула ему в руки миску супа. — А ты чего сидишь голодный, доктор? — сказала она с тёплой строгостью. — Ты тоже покушай. Ты же сегодня не меньше его пережил. Другая сразу подала ему тарелку риса, третья — пару закусок. — Ты у нас тут тоже герой, — добавила она, не принимая возражений. Чонгук на секунду растерялся, как будто его к такому вниманию никто давно не приучал. Потом улыбнулся — мягко, благодарно, чуть краснея. — Спасибо… правда… — он поклонился слегка, как будто они сделали ему что-то невероятное. И начал с удовольствием есть, стараясь кушать аккуратно. А вот Рен У — это была отдельная картина. Он ел так, будто последний раз видел еду неделю назад, а миссии по спасению мира требуют огромного количества калорий. Он заглатывал куски мяса, накладывал в тарелку суп, одновременно жуя и тянуясь за овощами. Щёки надул, как у хомяка в сезон урожая. Лопатка курицы — в рот. Кусок стейка — туда же. Салат — чуть ли не ладонями. Из-за стола даже слышался его довольный, хрипловатый мурчащий звук. Чонгук не выдержал и тихонько рассмеялся, наблюдая, как тот буквально «пылесосит» всё подряд. Но в эту почти уютную сцену внезапно ворвался тяжёлый шаг. На кухню вошёл Хван — лицо каменное, взгляд тёмный, плечи напряжены, как у волка, который нашёл раненого вожака стаи. В следующую секунду он вдарил Рен У по затылку ладонью так, что тот едва не впечатался лицом в тарелку супа. — ЭЙ! — Чонгук взвизгнул, подпрыгнув на стуле. — Осторожнее же— Рен У же мотнул головой, резко обернулся, глаза прищуренные, зубы стиснуты: — Ты СУКА С ОБОРОТНЕМ В СЕМЕЙНОМ ДРЕВЕ?! Я ТЕБЕ БУДКУ КУПЛЮ! Хван навис над ним, руки в кулаки, глаза бешеные: — ТЫ ПРИДУРОК!!! ЧТО ТЫ УСТРОИЛ, А?!! Голос громоподобный, как будто сейчас стены обсыпятся штукатуркой. Рен У вскинул подбородок: — То, что должен был! ТЕБЕ НЕ НАДО БЫЛО ЛЕЗТЬ! — Я ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ТАМ! — Хван взревел так, что Чонгук вздрогнул всем телом. Голос сорвался, чуть — и было бы слышно, что он не только злой, но и… задет. И ранен. Но Хван никогда в жизни этого не покажет. Рен У бросил на него взгляд, острый как лезвие. — Мне сказали прийти одному! — И ЧТО?! — И то! Головой подумай, шкаф двуногий! — рыкнул Рен У. — Если бы я взял хоть одного лишнего человека, они бы убили Чонгука! И тебя тоже! Ты хочешь стать трупом ради моего упрямства?! — ДА ЛУЧШЕ БЫ Я СТАЛ, ЧЕМ ТЫ! — рявкнул Хван, ударяя ладонью по столу так, что посуда подпрыгнула. Чонгук ойкнул. Служанки юркнули в коридор, но… улыбались. Они знали: это нормальное состояние двух идиотов. Рен У ткнул пальцем в Хвана: — Сядь, нахер, КАБАН. — НЕ БУДУ! — СЯДЬ И ЖРИ! — рыкнул Рен У. И — да, конечно — Хван бухнулся рядом на стул, громко, яростно, будто ломал мебель одним фактом своего веса. Схватил тарелку, начал есть так, будто хотел вырвать еде горло. При этом косил глазами на Рен У, как злая собака, которую наказали несправедливо. Рен У вздохнул, глядя на него. — У меня от твоего взгляда запор начнётся. Хван сидел, с такими напряжёнными плечами, что казалось — сейчас встанет и снова кому-то врежет. Чонгук сидел между двумя рычащими зверями. Он переводил взгляд то на Рен У, который зло ковырял вилкой мясо, то на Хвана, который буквально раздирал стейк как добычу. — Вы… ээ… вы в порядке?.. — едва выдохнул он. — Нет, — одновременно рыкнули оба. — Да, — буркнули оба спустя секунду. Чонгук моргнул. Что?.. И как раз в этот момент, когда Рен У спокойно отхлебнул молока из стакана, словно ничего не произошло, дверь в кухню открылась. — Господин, приехал Тэган, — сообщил один из охранников. Рен У замер с неполным глотком, медленно поставил стакан и нахмурился так, будто ему сообщили, что с неба упал налоговый инспектор. — Ну началось… — пробурчал он, вставая. Хван вскинул голову, настороженный, как сторожевой пёс, и немедленно пошёл за ним. Чонгук, хоть и не знал, кто такой Тэган, последовал за ними. Он будто бы чувствовал себя привязанным к Рен У ниточкой тревоги. Они вышли на крыльцо. Там, у подножия ступеней, стоял мужчина с безупречно выглаженным костюмом, чёткими линиями плеч и странной холодной ровностью во взгляде. Рен У скрестил руки и хмыкнул, чуть приподняв подбородок: — Чего надо? Тэган поднял взгляд. — Нам стоит поговорить, господин Рен У. Рен У нахмурился глубже. — Я не причастен ни к чему, что ты мог бы мне предъявить. Так что если пришёл с претензией — разворачивайся и иди обратно. Тэган чуть качнул головой. — Я здесь не за этим. На секунду воздух стал составным и тяжёлым. Рен У смотрел на Тэгана, словно пытаясь понять, в чём тот врёт. Потом медленно кивнул: — Входи. Он развернулся и повёл его внутрь дома. Хван немедленно пошёл за ними, но перед дверями в кабинет резко остановил Чонгука — просто ладонью в грудь, без грубости, но уверенно. — Тебе нельзя. — сказал он низко, почти шёпотом, но угрозы в голосе не было. Только факт. Однако Рен У, уже открыв дверь кабинета, обернулся и махнул рукой: — Пусть идёт. Если хочет — пусть слушает. Хван отступил, пропуская Чонгука внутрь. И четверо оказались в просторном кабинете. Рен У сел в кресло, облокотившись на подлокотник, глядя на Тэгана с чуть ленивым, но опасным прищуром. Тэган остановился ровно в центре комнаты — уверенно, прямая осанка, руки за спиной. Он не выглядел испуганным или смущённым. Наоборот, казалось, что он заходит сюда каждый день. Хван и Чонгук остановились у дверей. Чонгук хотел шагнуть ближе к Рен У — инстинктивно, почти автоматически — но Хван незаметно схватил его за запястье и чуть потянул назад. Не сильно, но твёрдо. Чонгук на секунду встрепенулся, хотел возразить, но… понял. Да, это был другой уровень разговоров. Ему позволили быть тут, но это всё равно оставалось территорией, куда он входит только потому, что Рен У сам разрешил. Рен У сложил руки в замок, откинулся назад в кресле и ровно взглянул на Тэгана. — Ну? Говори. И воздух в кабинете застыл, как перед бурей. Тэган шагнул вперёд с той точной, почти хищной грацией. Он остановился чуть ближе к столу и, из внутреннего кармана пиджака, вынул свёрнутый, идеально ровный документ, перевязанный тёмной нитью и запечатанный густой, уже потемневшей печатью. Он поднёс его Рен У двумя руками — с уважением, почти с поклоном. Рен У нахмурился, не торопясь брать. Но в итоге вытянул руку, перехватил документ и разорвал печать большим пальцем. Тишина в кабинете была такой плотной, будто каждый из троих затаил дыхание. Развернув лист, Рен У опустил взгляд и начал читать. Его брови сразу сдвинулись к переносице. Он прочитал один раз — и моргнул в недоверии. Прочитал второй — уже вскипая внутри. Потом перевёл взгляд на подпись, затем на кровавую печать, провёл по ней большим пальцем, будто пытаясь ощутить, подлинная ли. Повернул голову и медленно посмотрел на Тэгана. Тэган склонил голову, опуская взгляд, и проговорил ровно, тихо и почтительно: — Я прибыл, чтобы получить дальнейшие указания от своего господина. Господин Рен У. Тишина разрезала воздух. Чонгук нахмурился, не понимая смысла услышанного. Он лишь видел, как Рен У остолбенел. Рен У поджал губы, будто не веря собственному зрению, снова взглянул на письмо и хрипло спросил: — Какого чёрта… это значит? Его голос срывался. Это было что-то ближе к потрясению. Тэган выдохнул спокойно: — Ровно то, что написано. Господин Хен Ук не вернулся в особняк, — произнёс он, не моргая. — И не подал ни одного знака, жив ли он. Согласно составленному им документу… я обязан выполнить его волю. Вне зависимости от обстоятельств. Рен У не шелохнулся. Он смотрел на лист, будто тот только что попытался его укусить. Его пальцы сжались, хрустнула бумага. — С какой стати… — выдохнул он, рыча почти звериным, обиженным звуком. — С какой стати Хен Ук сделал… это?! Он встряхнул письмо в воздухе, словно хотел выкинуть, но не мог заставить себя. Тэган ответил так же ровно, будто читая сухой отчёт: — Он составил договор о наследовании. Закрепил его юридически, кровью, подписью и печатью клана. Всё его имущество, земли, средства, а также полномочия внутри структуры… переходят вам. Его голос не дрогнул. — Я прибыл, чтобы исполнить его последние распоряжения. Как он просил. Как он завещал. Чонгук охнул тихо и прикрыл рот ладонью. Хван, стоящий за спиной Чонгука, едва слышно выдохнув: — Чёрт… А Рен У сидел неподвижно, как каменная статуя, смотря в одну точку. — Почему?.. — выдавил Рен У, но это слово прозвучало больше как глухая угроза. Тэган, тяжело выдохнул. Его лицо оставалось каменным. — Таков приказ господина Хен Ука, — произнёс он низко, ровно, словно констатацию погоды. — Я лишь исполняю… Рен У не дал ему договорить. Он даже не сразу понял, что вскочил со стула — всё произошло на чистом инстинкте. Вены на шее вздулись, пальцы сжали лист так сильно, что хрустнула сухая бумага. Глухой удар его ладони о стол отозвался в кабинете, будто кто-то хлопнул выстрелом рядом с ухом. Чонгук вздрогнул, почти подпрыгнув — он не привык видеть Рен У таким, разнесённым изнутри непониманием и яростью. — ПОЧЕМУ?! — рыкнул он так, что воздух в комнате задрожал. — С какой стати он сделал… это? — он встряхнул письмом, как будто пытался вытрясти из него смысл. Чонгук ёжился, но в глазах его читалась тревога, он смотрел на Рен У так, будто хотел подойти, схватить его за руку, успокоить… но понимал, что сейчас это будет как сунуть ладонь в пасть потревоженному зверю. — Рен У… — Тэган хмыкнул тихо, почти насмешливо. — Интересуйся ты своим отцом хоть немного — сам бы знал ответ. Комната будто замёрзла. На секунду воцарилась такая тишина, что Чонгук почти слышал биение собственного сердца. Рен У медленно поднял голову. И посмотрел на Тэгана так, что любой другой давно бы рухнул на колени. — Не играй со мной, старый ты ублюдок, — процедил он, каждое слово — как стекло. — Говори, какого дьявола Хен Ук сделал это? Тэган коротко, по-стариковски тяжело вздохнул. Опустил взгляд. Ссутулился ещё чуть сильнее, словно течение времени вдруг наложило дополнительный десяток лет. — Это… долгая история. — А я никуда не спешу, — прорычал Рен У. — Если твои слова покажутся мне хернёй, я выброшу к чёрту эту дрянь. Он потряс документом перед его лицом. — Теперь открывай свою хлеборезку. И выкладывай всё. Тэган медленно кивнул.

***

40 лет назад

ХЛОП. Мальчик ударился о пол так резко, что из лёгких вырвался сдавленный, глухой стон. Воздух вышел из груди рывком, тело сразу свернулось в болезненный клубок. Он кашлянул — раз, второй — и затем с хриплым всхлипом выплюнул кровь. Горячая, металлическая, она стекала по подбородку на татами, рисуя уродливое пятно. Над ним ходил мужчина. Высокий, жилистый, лицо напрочь лишено мягкости. Традиционная тёмная форма — добок — сидела на нём как броня. В руке он держал тяжёлую деревянную катану — слишком тяжёлую для тренировки с детьми, но его это не заботило. Удар этой палкой уничтожал. Ломал. Воспитывал — именно так он понимал воспитание наследников Квон. Он остановился возле распластанного мальчика и прорычал, даже не пытаясь скрывать раздражение: — ВСТАВАЙ. Немедленно! Он попытался вдохнуть. Боль под рёбрами была как нож, но он цеплялся за воздух, за себя, за гордость — хоть за что-то. Он опёрся ладонью о татами, дрожа от напряжения, и начал подниматься. Ноги дрожали. Зрение плыло. Но он встал. И повернулся. Перед ним стоял мальчик. Чуть выше, чуть старше — года на два, но разница казалась пропастью. Чёткие черты лица, крепко сжатые губы, руки, уверенно сжимающие деревянный меч. Учитель гаркнул так, что звук полоснул по ушам: — ЕН! АТАКУЙ! Квон Ен замер. На мгновение. Его взгляд дрогнул — в нём была тень сомнения, жалость, тревога. Он видел состояние брата. Видел, что тот едва стоит. Видел кровь на подбородке, синяк под глазом, дрожь в коленях. Но учитель ждал. „Ты Квон — ты не можешь медлить“. Ен сжал зубы, перехватил меч, сделал шаг. Мальчик попытался поднять руки. Защита была кривая, слабая, почти детская в своей беспомощности. Меч Ена взлетел — и удар пришёл точно. ХРЯСЬ. Деревянная катана врезалась прямо в лицо. Глухой хруст — и маленький белый зубик вылетел куда-то в дальний угол зала. Мальчик рухнул, как тряпичная кукла, отлетев на спину. На секунду в ушах звенела пустота. Потом пришла боль — режущая, острая, растекающаяся по всему черепу. Квон Ен выдохнул так, будто его ударили. Лицо исказилось ужасом. — Брат! Он хотел подбежать. Хотел поднять брата. Но учитель взревел, ударив катаной по полу: — СТОЙ НА МЕСТЕ! — Но я… — Ты что, собираешься опекать каждого противника?! Или будешь сопли вытирать?! Пока он слаб — это его вина. Не твоя. Слова били больнее, чем удары. Квон Ен опустил голову. Медленно. Стыдливо. Плечи сжались, пальцы побелели на рукояти меча. — Юный господин Ен, — послышался с края зала голос слуги, — вас вызывает Господин Чхоль. Ен ещё раз скользнул взглядом по брату — быстро, почти украдкой, с болью и виной. Затем коротко поклонился учителю, развернулся и вышел, шаги гулко отдавались по коридору. Двери хлопнули. Тишина. Учитель подошёл к лежавшему на полу мальчику. Смотрел сверху вниз как на ненужную вещь. — Будешь вести себя как слизняк — долго не протянешь, Хен Ук, — бросил он, выплёвывая слова так, будто они горчили. И ушёл. Даже не проверив, жив ли мальчишка. Хен Ук остался один. Маленький, разбитый, с расквашенной губой и липкой кровью на подбородке. Он тяжело дышал, полуосознанно чувствуя, как по лицу течёт влажное тёплое. Медленно, очень медленно, он повернул голову, оглядывая зал с высоты пола. Тихо хрипнул: — …старый… пердун… Это прозвучало смешно — со шипением из-за отсутствующего зуба. Он рефлекторно дёрнул языком, нащупывая пустое место… и резко замер. — Где он?.. Хен Ук, покачнувшись, наконец поднялся. Тело ныло так, что будто его бросили под телегу и прокатили пару кварталов — ломило спину, руки дрожали, губа припухла, а пустое место во рту раздражало сильнее боли. Он скривился, хрустнул плечами, распрямился насколько мог и выдохнул сквозь зубы — вернее, сквозь то, что от них осталось. Тишина тренировочного зала была плотной, пахнущей потом, старым деревом и детством, где никто никогда не жалел его. И вдруг справа раздался короткий, узнаваемый хмык. — Что ищешь? — прозвучал спокойный, ленивый голос, будто говорил человек, который видел всё на свете и ничему уже не удивлялся. Хен Ук дёрнулся и обернулся. К нему приближался высокий мужчина — молодой, широкоплечий, в простой, но чистой одежде охранника. Лицо серьёзное, но с той самой вечной усмешкой глазами, которую Хен Ук ненавидел и обожал одновременно. Тэган. Хен Ук, всё ещё тяжело дыша, раскрыл рот, показал зубы — точнее, их отсутствие — и возмущенно ткнул пальцем в зияющую щель. — Дурак Ен выбил мне зуб! — возмутился он, шипя на «з» так, будто ему внезапно выдали дефект речи. Тэган невозмутимо посмотрел. Поднял бровь. — И что? — спросил так… будто обсуждал погоду. Хен Ук вспыхнул: — Как это «и что»?! Это не круто! — Он топнул ногой, хотя от отдачи чуть не застонал. — Он выбил мне зуб! Тэган посмотрел на него так, как взрослые смотрят на щенка, который впервые увидел собственный хвост. — У тебя еще не выпали молочные зубы, — философски протянул он, дернув головой. — Новый отрастёт. Хен Ук закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственный мозг. — Не в зубе дело! — пробурчал он. — Дело в том, что дурак Ен мне его выбил! Это принцип! Я должен отомстить! Он уже шагнул вперёд, уже собирался идти по следу брата — весь маленький, злой, в синяках, шипящий, но преисполненный решимости — когда вдруг воздух вокруг него изменился. Рука Тэгана легла ему на плечо. Затем — на весь корпус. А потом весь мир перевернулся. Хен Ук взвизгнул, когда тот, не напрягаясь, подхватил его под мышку, как котёнка, развернул и закинул себе на плечо. — Поставь! — заорал Хен Ук, извиваясь. — Я должен ему морду набить! Пусти! Пусти, старый Тэгааан! Но Тэган только вздохнул — долгим, усталым, как человек, который сто раз уже проходил это. — Ты видел свой выпад? — флегматично уточнил Тэган. — На тебя порыв ветра сильнее нападает. — Тэгааан!!! — возмущённо взвыл Хен Ук, пытаясь схватить воздух в попытке упереться хоть куда-то. — Поставь на землю! Я ему… я ему… я с него шкуру спущу! Он за это заплатит! Я ему все зубы повыбиваю, понял?! — Конечно, — без тени сарказма отозвался Тэган. — Обязательно. Как только научишься попадать по противнику. Хен Ук обиженно шмыгнул носом, но продолжал дёргаться, пока Тэган уверенно тащил его к выходу из зала.

***

Хен Ук сидел, развалившись на полу своей комнаты, окружённый десятками мятных листков. На каждом — новые, ещё более изощрённые варианты мести: Ен, подвешенный вниз головой; Ен, связанный верёвками; Ен в нелепом розовом платье с оборками, которое совершенно не шло его хмурой физиономии. Младший брат бурчал себе под нос, сосредоточенно выводя кривоватые линии карандашом, шмыгал носом и выглядел так, будто готов объявить личную войну всему миру. Дверь тихо скрипнула. Хен Ук вздрогнул, но мгновенно насупился, отвернувшись так резко, словно шея у него была шарнирной. В дверном проёме стоял Ен, лицо виновато-хмурое. Он вошёл, притворил за собой дверь и осторожно спросил: — Что делаешь? Хен Ук не удостоил его даже взглядом. Каракулями дорисовывал платье на Ене, делал оборки ещё толще и ещё более безвкусными. Ен подошёл ближе, наклонился, увидел рисунок — фыркнул: — Художник ты, конечно, так себе… — Заткнись, — буркнул Хен Ук, шипя на каждый звук из-за выбитого зуба. Ен тяжело выдохнул, присел рядом, не слишком близко — чтобы не спугнуть, но и не так далеко. Взгляд его смягчился. — Сильно болит? — тихо спросил он. — Не твоё дело, Ен-Дурак. Ен кивнул. Понял. Принял. Он знал, что так всегда: сначала Хен Ук шипит, врёт, что ему не больно, что он не обижен — а потом сидит ночами и сопит в подушку, пока злость растекается, как тёплая вода. — Чипсы? — осторожно предложил он. Хен Ук не шелохнулся. — Газировка?.. — попробовал Ен снова. Молчание. — Новая игра? — голос Ена стал почти умоляющим. Он уже готов был притащить что угодно, лишь бы Хен Ук посмотрел на него как раньше. Хен Ук продолжал упрямо рисовать. Ен нахмурился, выдохнул и сказал то, что должно было сработать безотказно: — Ладно… Сегодня фестиваль фонарей, да? Карандаш в руке Хен Ука замер. Он не повернулся, но плечи едва заметно дрогнули. Он слушал. — Мы… — Ен тяжело, словно неся на спине огромную вину, выдохнул. — Мы с тобой пойдём. Вместе. Хен Ук поднял голову, его глаза стали огромными, влажными, как у котёнка, которому впервые в жизни позволили съесть целую шоколадку. — Правда?! — он взвился, будто пружина, забыв и про зуб, и про месть, и про все свои художественные шедевры с платьями. — Мы вместе пойдём?! Ен не успел ничего ответить — Хен Ук уже бросился ему на шею, сбивая с ног своим восторгом. Ен лишь крепче его обнял, шмыгнул и улыбнулся в волосы младшего брата, тихо пробормотав: — Только давай без платьев, ладно? Хен Ук всхлипнул от смеха. — Ладно… Ен-Дурак.

***

Они выбрались почти как настоящие беглецы — хотя на деле просто прошмыгнули мимо спящих охранников, свернули в боковой коридор и через задний сад выбрались за ограду. Ену пришлось два раза подталкивать Хен Ука вверх, потому что тот, прыгая с забора, постоянно цеплялся штанами за кованые пики и ругался шёпотом, но таким эмоциональным, что любой взрослый бы уши завязал. Сеул ночью жил своим особым дыханием — мягким, мерцающим, будто светился изнутри. На улицах разливался золотой свет бумажных фонариков, свисающих над дорогой гирляндами; каждый фонарь медленно покачивался на ветру, будто шептал своё маленькое секретное желание небу. Фестиваль фонарей шёл полным ходом. Люди в ярких ханбоках, дети с маленькими светящимися рыбками-фонариками, торговцы сладостями, музыканты, играющие спокойные мелодии на гаюм* и пири* — всё это смыкалось в единую огромную реку счастливого, тихого, тёплого хаоса. Ен замер, словно впитывая всё это в себя разом — цвета, запахи, музыку. А Хен Ук… — Ен! Еееен! Смотри! Дракон! — он рванул вперёд, показывая на огромный длинный фонарь в виде золотого дракона, который несли человек десять. — Не беги туда! — крикнул Ен, зная, что его слова бесполезны. Но всё равно побежал следом. Хен Ук протиснулся под шею дракона, потрогал ткань, заглянул под неё, чуть не упал, когда дракон повернул, и громко рассмеялся так, что носильщики дракона слегка ругались на ребенка. Ен еле схватил его за шкирку: — Если тебя унесёт дракон — объяснять отцу будешь сам. — Думаешь… они реально смогут меня унести? — Хен Ук испуганно округлил глаза. Ен закатил свои: — Дурак. Пошли. Следующим пунктом был киоск со сладкими горячими корейскими орешками. Хен Ук выпрашивал: — Один! Ну один! Ен, давай два! Нет три! Пять! Ен с тяжёлым вздохом купил по одному каждому. Хен Ук умудрился уже через минуту вымазать пальцы в сахарном сиропе так, будто купался в нём. Ен же ел медленно, аккуратно, словно боялся потревожить сладость. И смотрел на брата так, будто хотел запомнить этот миг навсегда. Они подошли к главной площади, где над прудом запускали в небо тысячи бумажных фонариков. Огонёк отражался в воде, создавая бесчисленные звездочки. Дети по очереди получали маленькие бумажные фонарики, писали на них желания и запускали в небо. Ен взял фонарик первым. Аккуратно, как святыню, держал его двумя руками. — Что будешь писать? — спросил Хен Ук, жуя очередную сладость, уже не помня, кто ему её дал. Ен смутился, но всё же написал: Чтобы семья была вместе и больше не дралась. Хен Ук нахмурился: — Так скучно! Ты как дед! — и, выхватив свой фонарик, размашисто написал кривыми буквами: Чтобы Ен не был таким занудой! Ен, сжав губы, фыркнул. Но в его глазах было тепло. Хен Ук запустил фонарик первым, прыгая от восторга и крича: — Ен! Смотри! Это мой! Самый яркий! Ен запустил свой тихо, просто смотрел, как маленькое золотое пятнышко поднимается вверх, и почему-то думал: Если бы можно было держать этого мелкого за руку всегда — я бы держал. Конечно, не обошлось без проказ. Хен Ук успел: — украдкой ткнуть палочкой в огромный фонарь-рыбу, от чего она жалобно качнулась и завалилась; — попытаться проскочить под сценой, пока выступали танцоры; — сбежать от Ена в толпу, заставив того орать: — ХЕН УК! ВЕРНИСЬ! Ен десять раз его хватал, ругал, тащил назад, извинялся перед людьми… Но ни разу не накричал по-настоящему. Потому что каждый раз, когда Хен Ук смеялся — этот смех зажигал в душе Ена такой свет, что он не мог на него сердиться.

***

Они сидели на ступеньках возле пруда. Люди разошлись, музыка стихла. Небо всё ещё было усыпано парящими огоньками. Хен Ук утомлённо зевал, прижимаясь плечом к брату. Ен держал его за худенькую ладонь, чтобы не потерять по дороге назад. — Ен… — пробормотал Хен Ук сонно. — Мм? — Ты самый лучший брат. Даже если дурак. Ен тихо улыбнулся и, позволил себе чуть-чуть прижать Хен Ука к себе. — А ты самый надоедливый. И в эту секунду, среди фонарей, двух мальчишек, сбежавших из огромного тёмного дома, связывало что-то куда крепче крови — они были домом друг для друга. Они возвращались в особняк уже почти на автопилоте — Хен Ук тащил ноги, но язык у него работал как моторчик, без перерывов. — Ен, ты видел?! Там дракон! И фонари! И эти пирожки! А когда я под сцену пытался пролезть — ты видел лицо того танцора? Хаха! И фонарик мой самый яркий, я же говорил! Еееен! Это было… это было… это было охрененн— — Тише, — устало, но мягко одёрнул его Ен, придерживая за локоть, чтобы тот не врезался в стену. — Если кто-то услышит… Но Хен Ук был слишком переполнен счастьем, чтобы хоть немного снизить громкость. Он подпрыгивал, размахивал руками, переигрывал сценки с фестиваля, изображал дракона и фонарик одновременно — сущий вихрь. Они почти добрались до спальни Хен Ука, когда из-за угла вышел один из ночных охранников. Здоровенный мужчина остановился как вкопанный, уставившись на двух запыхавшихся детей, пропахших улицей, сладостями и ночным воздухом. — Молодые господа… — медленным, но ледяным голосом произнёс он. Ен мгновенно напрягся. Хен Ук замер, словно его выключили. Через минуту их обоих уже вели по коридору к большому кабинету Квон Чхоля. Огромные двери открылись — и все ночные приключения вмиг исчезли под тенью отца. Квон Чхоль сидел за массивным столом, освещённый лишь настольной лампой. Он выглядел так, что хотелось немедленно исчезнуть в пол. Охранник удалился. Ен и Хен Ук опустились на колени. — Где вы были? — прозвучало без эмоций. — И кто дал вам разрешение покидать особняк в столь поздний час? Хен Ук съёжился. Его плечи дрожали. Он прикусил губу и уставился в пол, не смея даже вздохнуть громче обычного. Ен чуть повернул голову, посмотрел на брата — маленького, испуганного, всё ещё пахнущего сахаром и звёздной ночью. И уже в следующую секунду сделал вдох. — Я, отец, — произнёс он твёрдо. — Это я вывел нас. Я уговорил Хен Ука пойти. Я не предусмотрел ответственности. Это… полностью моя вина. Хен Ук вскинул на него глаза, округлив их: “Ен! Нет!” Но звук не сорвался с его губ. Квон Чхоль несколько долгих секунд молчал. — Ты хорошо понимаешь, что это нарушение дисциплины? — наконец произнёс он. — Да, отец. — И что твой брат последовал за тобой, потому что доверяет тебе как старшему? — Да, отец. — Тогда наказание понесёшь ты. Хен Ук напрягся так резко, что его будто удар током прошёл. Он метнулся вперёд: — НЕТ! Это я хотел пойти! Я… я сам! Я… это всё я! Ен не виноват— Ен резко, но мягко положил руку на плечо младшего брата, заставляя его замолчать. Взгляд Квон Чхоля остановил Хен Ука в одно мгновение. — Хен Ук, — сказал отец. — Ты пойдёшь в свою комнату. Сейчас же. Мальчик замер, словно прирос к полу. — Встань, — повторил Чхоль уже более твёрдо. Хен Ук поднялся на дрожащих ногах. Повернулся к брату, вцепившись в рукав его одежды, пытаясь хоть что-то сказать, оправдать, вытащить его. Но Ен лишь слегка улыбнулся — устало, но тепло. Так он всегда улыбался Хен Уку, когда хотел сказать “всё нормально, я выдержу.” Хен Ук, идя назад по коридору, чувствовал, как сердце падает глубже и глубже, будто тонет внутри него. Он оглянулся в последний раз, увидев, как за ним закрывается дверь кабинета отца. А внутри остался Ен — на коленях, прямой, спокойный, готовый принять наказание за двоих.

***

Хен Ук тогда и сам не понимал, почему ему было так тяжело на душе. Он всю ночь почти не спал — ворочался, задыхался от чувства вины, вспоминал, как Ен улыбнулся ему перед тем, как дверь закрылась. И теперь, с утра, он только и думал о том, как увидеть брата. Он ходил по коридорам, стучался в комнату Ена, даже подкарауливал охрану, надеясь, что кто-нибудь из взрослых смягчится. Но каждый раз слышал одно и то же: — Господин Ен на наказании. К нему нельзя. — Господин, идите в свою комнату. — Вам запрещено приближаться. От каждого отказа Хен Ук будто уменьшался. Он знал, что именно значит «наказание» у отца. Знал слишком хорошо. И теперь это делали с Еном только потому, что он… он сам… не смог защитить брата. Хоть раз. Хоть немного. Тревога давила на грудь, и Хен Ук, не выдержав, выбежал из особняка, не сказав никому ни слова. Лето обжигало воздух. Небо было ясным, как будто издевалась сама природа — “всё прекрасно, просто ты страдаешь”. Хен Ук шёл без цели, руками теребя край рубахи, пока ноги не вывели его к знакомой детской площадке. Он сел под большим старым деревом, тяжело выдохнув. Листья тихо шелестели над головой. Дети вокруг играли, смеялись, носились. Его это не касалось. Но вскоре подошла группа ребят постарше — хулиганы, судя по лицам. — Эй, ты чё тут сидишь? — один, самый крупный, шагнул вперёд. — Это наша площадка. Хен Ук устало поднял взгляд. — Мне пофиг, — отрезал он. — Уходи, — повторил мальчишка. — Я сказал, уходи. Хен Ук фыркнул, голос его прозвучал резко, с лёгким посвистом: — Катись нахер. Они переглянулись. Ну… всё. Пошло-поехало. Первый полез в драку, за ним второй. Хен Ук, хоть и был всего девятилетним, уже прекрасно знал, как уклоняться, бить, как ставить ноги. Его обучали с шести лет — сначала наставники, потом случайные бойцы отца, а потом и сам Ен. Он был смекалист, быстрый, и главное — у него внутри сейчас всё кипело. Несколько минут — и всё было кончено. Хулиганы плакали, держась за носы и локти, и убегали, оглядываясь, как будто за ними гнался тигр. Хен Ук хмыкнул: — Тьфу. Вам ещё далеко до моего брата. Зуба не хватало, так что часть фразы вышла со свистом. Он сморщился, снова вспоминая, как Ен выбил ему этот зуб — случайно, конечно… и всё же это было непосильным раздражением для ребёнка. Он вновь опустился под дерево, уткнулся в колени, вздохнул так глубоко, будто пытался вытолкнуть боль из груди. И тут — — Э… эй… ты… ты в порядке? Голос был тихий, нежный, будто тёплый ветерок. Хен Ук поднял глаза — и замер, забыв дышать. Перед ним стояла девочка. Маленькая, может лет восьми. Светлые, почти золотые волосы мягкой волной спадали на плечи. Лёгкое платьице цвета молока колыхалось на ветру. В руках она прижимала букетик — крошечные полевые цветы, собранные, кажется, с любовью и аккуратностью, как будто каждая была маленьким сокровищем. Глаза… шоколадные, огромные, тёплые. Смотрели прямо в него, без тени страха, без оценки. Только искренняя, почти болезненно добрая тревога. Хен Ук почувствовал, как жар поднимается к ушам. Он поспешно прикрыл рот ладонью — ему вдруг отчаянно стало стыдно, что у него выбит передний зуб. — Я… э… в порядке, — промямлил он, мотнув головой. — Всё норм. Она чуть улыбнулась — так мягко, что это будто одеяло накинули на его потрёпанную душу. — Ты точно? Они тебя не… — она замолчала, не зная, как спросить. — Я их… — Хен Ук пожал плечами, пытаясь выглядеть крутым. — Я их сам побил. И неожиданно для себя добавил, совсем тихо: — Мне просто… грустно. Маленькая девочка опустилась на корточки рядом, всё ещё прижимая букет к груди, наклонилась чуть ближе, её волосы коснулись его плеча. — Тогда… может… хочешь цветочек? — она протянула один маленький жёлтый бутон. — Чтобы не было так грустно. Хен Ук моргнул, ошарашенный. Ему никто… никогда… не дарил цветов. Он осторожно взял подарок двумя пальцами, как что-то невероятно хрупкое. — Спасибо… — выдохнул он почти беззвучно. Она улыбнулась шире — так, что у него в груди впервые за день стало тепло. Хен Ук дернулся. — М… моё имя… — хрип вырвался из пересохшего горла. — Я… Хен Ук… — он проглотил ком в горле, глупо, растерянно, будто впервые учился говорить. — А ты?.. На её лице была только мягкость, странная для ребёнка, спокойная, почти нежная уверенность. Она села поближе, держась за подол своего платья, и улыбнулась так искренне, что будто стало светлее. — Я Соль А, — произнесла она тихим, тонким, но удивительно тёплым голосом. У Хен Ука дыхание сбилось. Он смотрел на неё, как зачарованный, будто имя само пробилось в него глубже, чем стоило бы. Его губы растянулись в широкой, почти идиотской улыбке — такой честной, что она бы поставила его в глупое положение, будь тут кто-то ещё. — Соль А…

***

Гаем* — Daegeum (поперечная флейта) Пири* — цилиндрический гобой