Блуждают тени...

*несколькими днями ранее* За окном машины проносились быстро деревья, сливаясь в нудное, словно обложка школьной тетрадки, единое зеленое целое. Автомобиль подпрыгивал время от времени на камнях и кочках, испытывая на прочность костлявую Мишкину задницу, отчего тот морщился и бурчал речитативом под нос коктейль из всех имеющихся в рационе матерных слов. В салоне было пыльно, душно, воняло рыбой и освежителем воздуха, но нормально открывать задние окна было нельзя, потому что его сиятельство Александр Балунов заметил Мишины воспаленные лимфоузлы и заявил, что никаких поездок с высунутой в окно башкой ему не светит, и так уже простыл. И словно этого ему было недостаточно для того, чтобы в моменте испытывать ненависть ко всему живущему, в том числе и к себе, Поручик и Ренегат, вызвавшийся быть водителем, нестройно подвывали в такт «Оргии праведников», заставляя его уши кровоточить. Притом пели они плохо даже не потому, что не умели, уж Реник то точно, а чисто по уебанскому принципу «и так сойдёт». Им было хорошо и весело. Мише грустно и плохо. Зажатый между дверью и навалившейся на него упитанной тушкой лучшего друга, он хотел быть где угодно, но только не здесь. Впереди его ждали две недели мучений, и Мише уже сейчас хотелось выпрыгнуть на ходу из машины и, в идеале, тут же оказаться ею перееханным, но несколько часов пешком по лесу до ближайшего населенного пункта тоже были не самой плохой перспективой. В порывах прокрастинации он ещё и не такие «хождения за три моря» проворачивал. Зря что-ли говорят в народе, что с дурной головой ногам покоя нет? Но, увы, планам этим исполниться было никак не суждено. Потому хотя бы, что двери были заблокированы, а самого Мишу надёжно прижимал к сиденью ремень безопасности. Всё это навевало Горшку, мягко говоря, не самые приятные воспоминания о времени, проведённом в рехабах. От того, каких нечеловеческих почти усилий ему стоило не позволять себе думать о широких кожаных ремнях, за неделю рассаживающих запястья и щиколотки до мяса и чёрных гематом, Мише от перенапряжени хотелось плакать, устроить настоящую истерику, вроде тех, что обычно учиняют в магазинах уставшие дети. Тех самых, где нужно завалиться на пол и, колотя по нему руками и ногами, истошно реветь. Словно издевательств было недостаточно, к дуэту макак ревунов присоединился ещё и Яша, и это оказалось уже выше Мишиных сил. — Машину останови, мне поссать надо! Срочно! — потребовал он громко, потому что иначе у него были все шансы остаться попросту неуслышанным. Для убедительности он еще и пнул, извернувшись, по чужому сидению со всех хилых силенок. Это было уже необязательно, но приятно черт возьми. Не так приятно, как самому Лосю пинка отвесить, но как говорится, на безрыбье… Ренник неохотно нажал на тормоз и щелкнул блокировкой. Быстро настолько, насколько оно возможно, Горшок выдернул пристежку из замка и выскочил пулей за дверь. Балу, который лишился живой подушки в лице товарища, свалился неуклюже боком на сидение, тут же проснулся и на автопилоте вылез из машины вслед за Мишей. После той последней неудавшейся попытки самовыпила, Шура так-то нахуй послал все его права на частную жизнь. Первые дней десять так и вовсе дежурил в ванной, за плотной шторкой, закрывая когда нужно глаза, действительно сидел на крышке унитаза и, раз в пару минут требуя от Миши отчета, что тот, зараза, жив еще, дежурил до последнего. Хорошо, что хоть в туалет отпускал одного, но всё равно караулил под дверью, если ему казалось, что друг застрял там надолго. Бессмысленно говорить, насколько сильно Мишу это бесило. — Ты куда собрался? — окликнул его Ренник. — Мне нужно отойти! — огрызнулся Горшок раздражённо и бросил в сторону друга полный праведного возмущения взгляд. Ренегат не впечатлился от слова совсем. — Вы все — грёбанные извращенцы! — повёл тогда Миша в бой тяжёлую артиллерию. — Я же не альфа, это у вас всё просто, а нам корячится надо. И при вас я не могу! — Да что ты говоришь…? — пробормотал хмуро Балу себе под нос, но Ренегат услышал его и подхватил живо: — Да, Миха, как-то тебе оно раньше не мешало. Так что давай, за ближайшие кусты, так, чтобы мы башку твою видели. В глубине души Мишаню просто порвало от злости. То, как Ренник теперь отыгрывался на нём по полной, довольный тем, что наконец-то получил возможность им командовать, Горшка, разумеется, неимоверно бесило. И всё же нельзя было сейчас наброситься на наглеца, чтобы набить ему морду, и показать себя окончательно неадекватным, поэтому Миша проглотил обиду и сказал только: — Я тогда угашенный был, на чистую мне стыдно. — Ладно, — Балу тяжело вздохнул. — Ты прав, Мих. Без обид, ну ты же знаешь, мы переживаем. Миша кивнул молча и хмуро. На самом деле сейчас его посетило внезапное озарение. Посетило в самый такой неприметный, низко-бытовушный момент, как оно обычно и бывает. Здесь и сейчас Миха подумал вдруг о том, что все-таки что-то он по всей видимости в своей жизни делает очень сильно не так, раз сейчас он докатился до того, что борется не за светлые идеи анархизма, а за элементарное право для себя справить нужду в уединении. Даже в мыслях звучали эти выводы довольно жалко и унизительно. Стало как-то обидно за себя, за то, как позволил себе опуститься до такого, а ведь начинал идеалистом, романтиком, чтоб его. На мгновение Горшок даже подумал отказаться от своего абсурдного плана, но депрессивные мысли быстро забили ссаными тряпками остатки здравой осознанности и желания изменить свою жизнь к лучшему куда-то в дальний угол подсознания, и Миша решительным шагом двинулся в самые непроходимые дебри, рассчитывая на то, что когда за ним бросятся в погоню, это даст ему фору. Здесь и сейчас он благословил свою худобу и длинные ноги. Пожалел правда о том, что поехал в шортах, из-за чего уже умудрился успеть за эти пару минут обжечь крапивой обе ноги. А ведь наверняка здесь ещё и водилось страшное количество комарья. Но Мишу это не остановило. Он уходил всё дальше от дороги, с каждым шагом ускоряясь и не обращая внимания ни на колючки ни на крапиву, но вдруг… Что-то заставило его остановиться резко и повернуться в сторону. Внезапно накатило иррациональное чувство паники, притом не легкой такой, липкой и тягучей, какая накрывает порой, когда идешь ночью один по темному парку, и тебе чудятся чьи-то шаги, а той самой паники, от которой подгибаются ноги, волосы встают дыбом, становится тяжело дышать, и мозг отключается напрочь. Паника пришла вместе с ощущением чужого тяжёлого взгляда, прожигающего в нем дыру. Миша не видел никого, но до ужаса отчетливо чувствовал, что кто-то здесь следит за ним, и намерения у этого кого-то совсем не добрые. И тогда внезапно в темноте зелени он увидел чужие глаза. Человеческие глаза, подведенные неровно чёрным, очень светлые, рыбьи глаза с лихорадочно расширяющимся вертикальным зрачком. И это было даже не похоже на его галлюцинации во время приходов. Осознание того, что сейчас он чист, делало подобные приколы разума еще более жуткими. Кусты зашевелились, Миша успел увидеть, как появилась из-за листьев белая, как у трупа, рука с длинными чёрными когтями, чей-то скрипучий голос позвал его нараспев по имени, а дальше уже, не отдавая себе отчета, омега рванулся бегом обратно к машине. — Ну куда же ты, Мишенька? — донеслось насмешливо ему вслед. — Ты уже никуда не убежишь отсюда! Дорога назад казалась бесконечной, и в какой-то момент Горшок даже подумал с ужасом о том, что заблудился. Он бежал так быстро, как только мог. Один раз даже споткнулся и упал, разбив о камень колено, но тут же вскочил на болевом шоке и побежал дальше. Сердце его дико колотилось, и Миша не мог даже слышать того, гонятся ли за ним, а оглянуться было ещё страшнее. Наконец лес остался позади, и он вылетел на дорогу, буквально проломившись через кусты, весь бледный, со стеклянными глазами, исцарапанный и дрожащий, и тут же бросился к Балу, едва не сбивая того с ног. Ему нужно было почувствовать рядом человеческое тепло, заземлится, спрятаться, и спасибо Шуре, он понял его и тут же крепко обнял. — Надо уезжать! Надо скорее уезжать отсюда! Поехали! — голос у Миши истерично срывался, и сам он чуть не плакал. Ренегат уже открыл было рот, собираясь здесь и сейчас выяснить, в чем дело, но Балу одернул его коротким: — Хер знает, что там! Давайте быстро в машину, потом будем разбираться, что случилось! По всей видимости выглядел Миша действительно плохо, потому что Ренне посмотрел на него внимательно, а потом кивнул и сам запрыгнул очень живенько так в машину, щелкнул блокировкой, едва за последним человеком закрылась дверь, и тут же вдарил по газам. Горшок извернулся на сиденье и оглянулся посмотреть в заднее окно. Так он сидел минут десять, и только потом, убедившись, что вроде как никто их не преследует, отвернулся наконец и немного расслабился. Шура воспринял это как сигнал к тому, что он достаточно пришёл в себя, чтобы объяснить, что происходит, и спросил, мягко сжимая ладонью острое чужое плечо: — Гаврила, ты чего? Что случилось? — Там в лесу… — начал Миша было, но подумал тут же о том, что ему попросту не поверят и заподозрят в том, что он уже успел каких-нибудь грибов нажратся и заработать приход, — там был медведь, — солгал он, — огромный, я едва не столкнулся с ним, мне показалось, что он за мной погнался. — Местные кстати предупреждали, — внезапно присоединился к разговору Поручик. — Только они говорили, медведя этого обычно ночью встречают, днём его не видно. — Да просто те, кто видели, наверняка не все смогли об этом рассказать, потому что их немножко так съели, — полушутя-полусерьезно прокомментировал Яша. — Ну говорила же бабка та, у которой мы покупали сыр, что люди здесь пропадают, — продолжил Поручик. — Мол их хозяин леса забирает. — Да хватит вам! — вполне ожидаемо вступился Балу. — Поговорить не о чем больше? Человек и так испугался, а вы продолжаете. — На хуй все идите! — огрызнулся Миша хмуро. — И ничего я не испугался! Никто бы не захотел быть сожранным живьём, вот и всё! И вообще, нахуя мы едем в это место, если здесь пропадают люди?! — Люди, Миш, пропадают даже посреди бела дня на Дворцовой площади, — возразил ему Балу, пальцами отстукивая на чужом колене какую-то бодрую мелодию. — Ты побольше баек деревенских слушай! У меня здесь знакомые отдыхали уже трижды, и всё было прекрасно! Миша в ответ только поморщился недовольно, словно лимон целиком сожрал. Ему хотелось бы, чтобы там в лесу он действительно увидел медведя, а не какую хтонь. Отчего-то он даже не мог убедить себя в том, что ему всё это померещилось только и всего. Жуткое до боли ощущение абсолютной непоколебимой реальности того, что произошло, заставляло его внутренности неприятно сжиматься, посылая к горлу мешающий дышать ком, Миша всё ещё дрожал мелко и крепче старался прижаться к сидящему рядом человеку. Отчего-то гнетущее ощущение чужого взгляда на своей спине никак не хотело уходить. — Шур, — неслышным для всех остальных шепотом попросил он, зарываясь носом в блондинистые длинные волосы, — давай уедем отсюда, пожалуйста! Шура ничего не ответил, только прижал к себе крепче. ***** Автомобиль всё так же трясся по ухабистой лесной дороге, раскачиваясь, как лодка на волнах, и Миша и не заметил, как забылся глубоким, тяжелым, как лихорадочный бред, сном. В этом сне он медленно брел куда-то по деревне, уж очень сильно напоминающей тот самый дачный поселок, куда отец привозил их с братом каждое лето корячиться на ненавистных грядках. Может это собственно и было он, а сам Горшок просто забыл уже, как-никак не был там сколько, лет десять, если не больше (с тех пор как из дома сбежал), и все-таки что-то было с этим местом не так, словно Миша смотрел на мир вокруг сквозь кривое зеркало. И чем дольше он смотрел, тем сильнее ощущал себя персонажем с полотен Иеронима Босха. Вот дом, знакомый точно, но почему-то стоит не на том месте, где должен быть. Вон сосед их, ну точно он, Василич, дедок-пьянчужка идёт себе и на верёвке тянет за собой телегу с волчьими шкурами, а за телегой лошадь плетётся. Вон теть Нюра, кряхтя, семенит навстречу с ведром черешни в руках, угоститься предлагает… Ох и навешивала она им, сорванцам, за эту черешню оплеух, когда таскали. Но откуда черешня здесь, если осень вокруг, серо, холодно, деревья вон голые стоят? Да и теть Нюре что делать здесь, если она много лет уж как померла? А она идет себе, а на дороге пыльной за ней следы мокрые остаются, хотя одежда у неё сухая. Даром, что утонула. Да и Василича так то, говорят, волки задрали. Мимо колесо по дороге катится всё, хотя не гонят его палкой мальчишки, его мужик какой-то вдруг как хвать и на ветку забросил, а вместо колеса бах — бабка уже висит, кряхтит проклятия ведьма старая. А вон велосипед едет куда-то без седока, с ним рядом собака бежит в обратную сторону, но не отстаёт почему-то, гавкает громко, а вместо лая петушиный крик. Бред какой-то одним словом… И вдруг кто-то за руку его ухватил, мягко так, не страшно совсем, в отличие от всего вокруг происходящего, и за собой повел. Миша повернулся. Рядом девушка незнакомая, лицо округлое, румяное, милое такое, улыбается, на щеках ямочки, глаза синие, коса русая через плечо, платье легкое с васильками под цвет глаз прям. За собой ведет, и в сером мире этом от неё словно свет и тепло исходят. В ответ повернулась. Сказала с улыбкой: — Оля я. — Оленька значит. Добавила: — Да ты не бойся! Немного осталось, а дальше легче будет. Дальше под нашей защитой будешь. А здесь не место тебе ещё, и как только забрел сюда, любопытный? Со смертью видался что-ли уже? Миша только хмыкнул горько. — Седьмой раз был недавно. Девушка нахмурилась, покачала головой неодобрительно. Непутёвый мол. А Мишка и не спорит. Сам знает, что непутёвый. Шли они так вроде по деревне, и вдруг дворы Питерские знакомые, а вон и дверь, та самая, за которую тянет со страшной силой. Чуднó все-таки… — Что там? — спросил Миша зачем-то. Знал ведь прекрасно, что. А Оленька улыбнулась вдруг грустно так, головой покачала и ответила: — Там смерть твоя. Тебе от неё бежать надо. — Так зачем мы тогда пришли сюда? — А здесь так всё устроено. От огня можно только через огонь уйти. Миша поморщился только. Не любил он все эти разговоры мудреные. Ему прямо всё вынь да положь, но раз уж так заведено здесь. Как говорится, со своим уставом… — Пора тебе, — Оленька руку его отпустила неохотно, сама на месте осталась стоять. — Мне туда нельзя с тобой. А ты иди, не бойся ничего. Смерть — она не чудовище какое, чтобы на тебя набрасываться почем зря. Она — страж. Ничем не навредит тебе, но только ты прямо должен идти, как бы страшно не было. Только прямо, никуда не сворачивая. Ни к ней не беги ни от неё! Миша кивнул. Не хотелось ему никуда идти, но трусом не хотелось перед новой знакомой выглядеть тоже, тем более, что сам дурак кичился всегда тем, что смерти не боится. — Ну пойду я тогда. Спасибо, что провела, — обернулся Горшок поблагодарить, а рядом и нет уже никого. Как появилась из ниоткуда, так и исчезла. Миша тяжело вздохнул и, не давая передумать себе, шагнул за дверь. Пустота вокруг. И двери за ним уже как не бывало. Она впереди теперь. По правому плечу стена чёрная, а вокруг все багряными сумерками залито, сколько не вглядывайся, не увидишь ничего, ни стен ни пола даже, лишь под ногами узкая тропинка. И только сделал шаг, как из пустоты выплыло вдруг ОНО. Костлявая херотень сгорбленная, неестественно длинные конечности, обтянутые тонкой кожей, лапы когтистые, отдаленно очень на человека похожа, даже волосы редкие плешивые на башке есть, да только сама башка плоская, как у муравья какого, глазки мелкие, расставлены широко, а вместо рта пасть-воронка с сотнями клыков. Миша сглотнул тяжело и спиной в стену вжался. Страшно было, конечно, но отчего-то не так сильно страшно, как там в лесу, во сне оно как-то поспокойнее было что-ли. Тут хоть ясно — кошмар ему снится, делов то. Первый раз что-ли? А тварь между тем ближе подплыла, обнюхала, рукой когтистой, словно лаская, по груди мазнула, другую руку на щеку опустила, и тут Горшок уже решил, что хватит с него. Плюнул смачно так страхоебине прямо в рожу и с раздраженным «нахер иди!» зашагал упрямо вперед, не отходя от стены. Тварь сначала оторопела от наглости такой, а потом опомнилась и поплелась следом, всё норовя в глаза заглянуть, но Миша внимания решил не обращать. Заглянул он уже в эти глаза разок, похрабриться хотел, и таким холодом жутким вдруг тело свело, что к черту Горшок решил пока послать свою гордость. Так и дошёл до двери, открыл, и снова на той же улице оказался. Только возмутиться собирался уже, мол и что это за наебалово, как из подворотни откуда-то ещё одна незнакомка выскользнула. Вроде смотришь на нее — молодая, ни морщинки, а юной не назовешь отчего-то. И сама словно противоположность первой. Худая, высокая, волосы тёмные, черты лица острые, строгие, глаза холодные, как вода морская по весне. — А ты не из робких, — вот так, без здрасте, заговорила незнакомка, окинув его внимательным взглядом. — Не трясешься даже. Неужели не страшно было совсем? — Ну стремновато, — признался Миша честно, — но не так чтобы прям ужас. Всё таки это же сон. Чего бояться? Незнакомка фыркнула только и, без предупреждения ухватив его за руку, повела за собой. Шли молча, и опять даже и не заметил Горшок, когда асфальт под ногами тропой лесной сменился, а как заметил, уже и удивляться не стал. И не такое видел здесь. Но вдруг что-то изменилось неуловимо в воздухе. Всё вокруг как будто замерло, затихло в ожидании. Чья-то огромная фигура приближалась к ним из-за деревьев. Мише, конечно же, стало любопытно, и он даже шею вытянул и на цыпочки привстал, чтобы рассмотреть получше, что же там происходит, но его спутница отчего-то зашипела вдруг громко, рывком неожиданно сильных рук развернула и притянула к себе, вынуждая упереться неловко головой ей куда-то в шею. Так они стояли неподвижно, как статуи, несколько минут, пока исполинские шаги не прогремели рядом, а после затихли вдали. — Если не хочешь навсегда остаться здесь, не смотри в глаза Хозяина леса, когда он колдует! — наконец отпустив, предостерегла его незнакомка строго. — Что ещё за Хозяин леса?! — На всякий случай (ну мало ли какие ещё сюрпризы могут дальше ждать) потребовал Горшок ответа, но так его и не получил, потому что проснулся внезапно от ощущения того, что его трясут и хлопают по щекам. ***** Ребята то-ли пожалели его, то-ли решили, что помощник из него такой, что лучше уж самим справиться ей-богу, а потому момент, когда они приехали наконец на нужное место и разбили лагерь, дрыхнущий в машине Горшок благополучно пропустил, так ещё и напугал пришедшего его будить Яшу, который позже горячо уверял всех, что были пара-тройка минут, когда не дышал Миша, и сердце у него не билось. Эти слова всех, конечно, огорчили, но не удивили, увы. Все просто признали с горечью, что сегодня Миша похоже восьмую уже клиничку словил и, напичкав его таблетками и отослав спать, продолжили своими делами заниматься. Горшку спать не хотелось. Он лежал, скрючившись, на сиденье и, сверля недовольным взглядом пыльный след от его же берц на спинке чужого кресла, тихо ненавидел мир вокруг. Его бесил смех ребят там снаружи. Бесила вся эта их дурацкая идея с кемпингом, которым Ренник с Балу, чертовы зожники, увлеклись последние полгода, а потом и остальных подтянули. Бесили странные сны вкупе с глюками. Всё бесило, и отдельным пунктом мысль о том, что ему придётся опять жить, как дикарю, эти две недели. Как будто он на точке в своё время не жил в холоде, голоде и без горячей воды. Говоря о последнем пункте… Мише ужасно хотелось принять ванну. Горячая вода помогала, дарила чувство невесомости, согревала тело, которое словно насквозь промерзло и никак не желало оттаивать, снимала ноющую боль и зуд в в венах, и в целом вот так, лежа в полумраке, в горячей воде и клубах ароматной пены, можно было отрешиться от всего земного хотя бы на несколько минут. Пялиться в потолок, запрокинув голову, таким образом, чтобы под водой оказались даже уши, и никакие посторонние звуки не мешали лежать и ни о чем не думать. Собственно вот так он и лежал, кайфуя, в ванной в своем номере, прямо в концертных кожаных брюках, запив шампанским пол пачки снотворного, когда его нашёл Шурик, почуявший неладное. Миша устал от боли, он хотел умереть легко. Мише было хорошо, тепло, тело наливалось приятной сонной тяжестью, и сны уже вспыхивали яркими, словно новогодние гирлянды, огоньками где-то под веками, а Шура испортил всё. Выдернул из плена вязкого тепла, разрушил блаженную тишину криком о том, чтобы друзья вызывали сейчас же скорую, швырнул практически коленями на кафельный ледяной пол, заставил согнуться унизительно над унитазом, пихая в глотку пальцы до тех пор, пока Миша не выблевал всё, что только было в его несчастном пустом желудке, а потом с упорством бывалого садиста ещё дважды заставил выпить по полному стакану воды и проблеваться снова, чтобы уже наверняка. К концу экзекуции Миша не то чтобы был в состоянии соображать, что происходит, и последним, что он запомнил, было мокрое от слез лицо Шурки, подхватившего его полубессознательную тушку на руки. Очнулся Горшок уже в больнице. От нахлынувших воспоминаний Миша поморщился. Нет, ему не было стыдно, хотя перед Шурой все-таки вину он чувствовал, как бы не отрицал это. Было просто как-то в целом противно от ситуации, от того, как нелепо всё закончилось, и к чему это привело его сейчас. За своими беспокойными мыслями Горшок и не заметил, как уснул. На этот раз ему не снилось ничего. И слава богу! ***** Так прошли два дня. Миша практически всё время либо спал, либо читал сосредоточенно что-то из своих исторических книг. Из палатки без крайней необходимости он старался сначала не выходить, но шли дни, странный сон очень быстро растаял в памяти, так, что уже несколько часов спустя Миша и вспомнить не мог, что же там было-то. Да и стремные галюны как-то подзабылись тоже, так и получилось в итоге, что на третий день Горшок начал потихоньку обживаться на новой территории, на четвёртый даже согласился вместе со всеми посидеть в походной бане, сооруженной из бревен и полиэтиленовой пленки, а на пятый и вовсе утром, проснувшись раньше всех, взял гитару и ушёл музицировать в тишине и одиночестве на соседней поляне. Там он и встретился с Андреем. Тот Мише понравился как-то сразу, и лицом открытым и добродушным, и глазами озёрами, и телом крепким, да и голос приятный у него. А про его рисунки и истории и говорить нечего… Ему бы, наверное, испугаться стоило, когда увидел, что следят за ним, но глаза на него смотрели тепло, с любопытством и даже восхищением. Часть его понимала при этом, что не то чтобы очень много разумного есть в том, чтобы вот так сходу доверять незнакомцу, но в конце концов… Когда последний раз Горшок делал что-то разумное? Поэтому с Андреем он намеревался встретиться ещё и не раз.