И жили они долго и несчастливо

Белый особняк в самом престижном районе Сеула напоминал не дом, а музей современного искусства, слишком чистый, чтобы в нём жили. Сегодня его стерильную роскошь нарушали сотни гостей в дизайнерских нарядах, тихий гул светских бесед и аромат редких белых орхидей, которыми было усыпано всё вокруг. Повсюду сновали слуги в безупречных ливреях, неся подносы с шампанским, стоившим как месячная зарплата обычного человека. На кухне, больше похожей на лабораторию, команда из пяти поваров во главе со звездой мишленовского уровня доводила до совершенства блюда, которые большинство гостей лишь фотографировало для социальных сетей. Венчало эту картину абсолютного богатства два молодых человека, стоявшие под аркой из тех же белых орхидей. Хёнджин и Феликс. Хёнджин в смокинге, сшитом на заказ в Милане, стоял с идеально прямой спиной. Его лицо, обычно оживлённое саркастической улыбкой, сейчас было холодной, прекрасной маской. Он смотрел куда-то поверх голов гостей, на безмятежную гладь искусственного озера в саду. Его отец, председатель гиганта в области высоких технологий и оборонных систем «Кваньян Групп», ловил каждое его слово на публике. Но сегодня утром, за завтраком, он лишь положил руку на плечо сыну, тяжело, как гиря, и сказал: «Ты обеспечишь будущее нашей семьи. И её безопасность. С «Солар Энтерпрайзис» мы будем непотопляемы. Делай, что должен». Феликс, в свадебном белом костюме от кутюр, который висел будто доспехи, чувствовал, как кружево впивается в кожу. Его золотистые волосы были уложены с искусственной небрежностью, на губах — след дорогой помады, похожий на кровоподтёк. Мать, основательница международной корпорации чистой энергетики и космических разработок «Солар Энтерпрайзис», целовала его в щёку перед зеркалом, её духи пахли властью и ледяной водой. «Это наш стратегический ход, дорогой, — прошептала она, поправляя жемчужную нить на его шее. — С их военными контрактами и нашими технологиями мы покорим новые рынки. А ты будешь лицом этого союза. Самый красивый актив». Любви не было. Не было даже симпатии. Они были знакомы с детства — пересекались на бесконечных благотворительных гала-ужинах, летних резиденциях в Женеве, выпускных в элитных школах-пансионах. Хёнджин считал Феликса тихим, странным парнем, слишком погружённым в мир художественной графики и музыки. Феликс видел в Хёнджине циничного и надменного наследника, который прятал свои увлечения архитектурой за маской безразличия. Они были двумя звёздами в разных созвездиях, которых теперь насильно сошла в одну орбиту. «Объявите о начале церемонии», — раздался в наушниках у распорядителя голос, лишённый эмоций. Музыка сменилась на торжественную, тягучую мелодию. Хёнджин механически протянул руку. Феликс, не глядя на него, положил свою холодную ладонь поверх. Прикосновение было таким же безжизненным, как рукопожатие на деловых переговорах. Они шли по длинной белой дорожке, усыпанной лепестками роз, под взглядами сотен глаз, которые видели не двух людей, а слияние двух империй. Вспышки фотокамер ослепляли, но ни один из них не моргнул. Они дошли до алтаря, где пастор, получивший за эту услугу кругленькую сумму, говорил о любви, верности и предназначении. Слова висели в воздухе, пустые и невесомые, как конфетти. Хёнджин, произнося свою клятву, смотрел на родину Феликса — Австралию, на карте своего детства. Он обещал «держаться вместе в горе и радости», думая о том, что самое большое горе уже здесь — эта церемония, а радость, вероятно, теперь навсегда будет измеряться ежеквартальными отчетами. Феликс, в свою очередь, бормотал «любить и уважать», глядя на перстень с огромным, холодным бриллиантом на пальце Хёнджина. Он обещал «быть верным», понимая, что его верность теперь принадлежит не сердцу, а акционерам двух корпораций. «Объявляю вас мужем и мужем», — прозвучало наконец. Тихие, едва слышные аплодисменты. Ни криков радости, ни слёз умиления. Аплодировали сдержанно, как на удачном подписании контракта. Им нужно было поцеловаться. Они повернулись друг к другу. Глаза встретились впервые за весь день — в глазах Хёнджина была ледяная пустота, во взгляде Феликса — безмолвная мольба о пощаде, которую никто, кроме Хёнджина, не увидел. Они склонились. Их губы встретились в коротком, сухом, абсолютно бесчувственном касании. Это был не поцелуй, а печать. Штамп на договоре. В этот момент Феликс почувствовал, как по его щеке скатывается единственная предательская слеза. Хёнджин заметил её и, отдаляясь, чуть заметно дёрнул уголком губ — не улыбка, а гримаса чего-то горького. Банкет был шедевром кулинарного и светского искусства. Речи — выверенными и полными двусмысленных намёков на светлое будущее «семьи». Хёнджин и Феликс сидели во главе стола, как два трона. Иногда они перебрасывались необходимыми фразами под взглядами гостей. — Торт почти не сладкий, — заметил Хёнджин, глядя на многоярусное творение кондитера. — Цветы… их слишком много, — тихо ответил Феликс, отодвигая ветку орхидеи от своего бокала. Это был их самый долгий диалог за день. Когда последний гость уехал, а слуги начали бесшумно убирать следы праздника, они поднялись по мраморной лестнице в свои новые апартаменты — два роскошных крыла, соединённых общей гостиной. Дверь в спальню Хёнджина была слева, дверь в спальню Феликса — справа. Они остановились посередине огромной, пустынной гостиной, залитой лунным светом. Тишина после долгого дня гудела в ушах. — Ну что ж, — первым нарушил молчание Хёнджин, срывая с шеи галстук-бабочку и швыряя его на диван из белого нубука. — Поздравляю нас с успешным слиянием и поглощением. Голос его был хриплым от усталости и притворства. Феликс медленно, с трудом расстегнул застёжку на жемчужном ожерелье, подарке матери, и положил его на консоль. — Нам… нужно будет появляться на публике вместе. Через неделю открытие той новой галереи, — сказал он без интонации, глядя в тёмное окно на своё отражение — незнакомца в свадебном платье. — Знаю. Мой секретарь уже прислал расписание на месяц. Сплошные совместные мероприятия, — Хёнджин прошёл к мини-бару и налил себе виски, не предлагая Феликсу. Сделал большой глоток. — Добро пожаловать в золотую клетку. Ты хоть сможешь в ней рисовать свои картины? Феликс вздрогнул. Он не думал, что Хёнджин помнит об этом. — Думаю, здесь найдётся комната под студию, — ответил он, наконец поворачиваясь к нему. — А ты? Сможешь проектировать свои мосты здесь? Или только те, что в контрактах? Хёнджин замер с бокалом в руке. Его маска на мгновение дрогнула, обнажив удивление. Никто не говорил с ним о его тайной страсти к архитектуре, как о чём-то настоящем. Они смотрели друг на друга через огромную комнату — два измождённых, прекрасных узника в идеальном интерьере. — Посмотрим, — наконец сказал Хёнджин, и в его голосе впервые за весь день появился оттенок чего-то, кроме льда. Не теплота, но любопытство. Осторожное, как первый шаг по тонкому льду. — Сегодня… было невыносимо. Феликс кивнул, и ещё одна слеза, на этот раз от простого признания этой правды, скатилась по его щеке. — Да. Невыносимо. Они разошлись по своим комнатам, захлопнув тяжелые двери, за которыми начиналась их новая, одинокая жизнь в самом центре роскошного особняка. Брак был заключён. Состоялось слияние компаний. И где-то там, в будущем, в этом холодном доме из мрамора и шёлка, начиналась их странная, вынужденная партия в шахматы. Партия, где они были и пешками, и королями одновременно. И только время могло показать, останутся они вечными противниками по разные стороны доски или, против всех ожиданий, найдут способ играть на одной.