И жили они долго и несчастливо

Следующее обязательство настигло их через три дня. Не аукцион и не подписание документов, а нечто более приватное и оттого более невыносимое — ужин в доме председателя правления одного из старейших банков. Мистер Пак хотел лично пообщаться с «молодыми наследниками», чей союз так взволновал финансовые круги. «Неформальная обстановка», — гласило приглашение. Но в их мире неформальность была просто другим видом формы. Перед отъездом они встретились в холле. Хёнджин поправлял запонки — тонкие, платиновые, в форме медуз, — поймав своё отражение в чёрной гранитной стене. Он был в тёмно-сером костюме, который при дневном свете казался просто серым, но в угасающих сумерках обретал глубокий, почти чернильный оттенок. Феликс спускался по лестнице, нервно проводя пальцами по шелковому атласу галстука-бабочки цвета морской волны. Его костюм был светлее, кремового оттенка, и сидел на нём с той самой небрежной элегантностью, которой невозможно научиться — она или есть, или её нет. Они окинули друг друга беглым, оценивающим взглядом. Каждый — аксессуар для другого, призванный дополнять и оттенять. — Бабочка тебя не душит? — спросил Хёнджин, его голос был ровным, без намёка на заботу. Скорее диагностирующим. — Нет, — коротко ответил Феликс, хотя атлас действительно давил на горло. — Твои запонки… новые? — Подарок отца на «удачное партнёрство», — Хёнджин произнёс это с таким плоским сарказмом, что Феликс едва не фыркнул. Это была первая тень чего-то общего — понимания абсурдности их положения. Дорога в черном Rolls-Royce прошла в молчании, прерываемом лишь тихим щелчком, когда Хёнджин открывал на планшете очередной отчёт. Феликс смотрел в окно на мелькающие огни Йонсана, чувствуя себя узником в самой роскошной карете. Особняк Паков оказался не стеклянно-стальным монолитом, как их собственный, а классическим ханоком, отреставрированным с безумным вниманием к деталям и стоимостью. Всё здесь дышало старыми деньгами и тонкой демонстрацией власти через традицию. Председатель Пак, невысокий крепкий мужчина с седыми висками и глазами-щёлочками, встретил их у входа собственноручно — жест высочайшего уважения (к их капиталам). — А вот и наша надежда! Два солнца корейского бизнеса в одном доме! — его голос гремел, словно он объявлял о начале аукциона. Он похлопал Хёнджина по плечу и задержал взгляд на Феликсе, изучающе и одобрительно. — Очаровательны. Просто очаровательны вместе. Ужин проходил в комнате с раздвижными бумажными дверями, выходящими в идеальный каменный сад. Подавали изысканную ханчжик-кухню, каждое блюдо — произведение искусства. Говорили о лёгком: о последней выставке в галерее «Пьера», о планах на сезон в Чеджу, о преимуществах электрокаров перед водородными. Ни слова о сделках. И всё же каждая фраза, каждый взгляд были наполнены двойным дном. Хёнджин был безупречен. Он вёл беседу легко, вставляя точные, умные реплики, шутил суховато, но к месту. Он был наследником, уверенным в себе и своём месте. Феликс же чувствовал себя актёром, забывшим слова. Он улыбался, кивал, отвечал односложно, когда обращались напрямую. Его австралийское мягкое «а» прорывалось в тщательно выверенном корейском, и миссис Пак умильно покачивала головой: «Как мило, сохранил частичку дома». Феликс ловил на себе взгляд Хёнджина. Не осуждающий, а… контролирующий. Как тренер, наблюдающий за неуверенным игроком. Один раз, когда Феликс запутался в описании принципа работы новых гибких солнечных панелей «Солар», Хёнджин плавно, почти незаметно, подхватил мысль: — Феликс скромничает. Их технология — это прорыв в адаптивной архитектуре, о которой я давно мечтал. Мы как раз планируем интегрировать её в «Эко-Резиденс», чтобы каждая вилла буквально жила вместе с солнцем. Он сказал это, глядя на председателя Пака, но ногой под столом легко, однократно, наступил на ногу Феликсу. Не больно. Чётко. Замолчи. Дай мне говорить. Феликс замолчал. Горечь стыда была острой и знакомой. Он не был частью этого мира. Он был лишь его украшением. Под конец ужина, когда подали чай и разговор окончательно перешёл в плоскость общих воспоминаний старшего поколения, Феликс не выдержал. Он извинился и вышел в сад, под предлогом полюбоваться на каменную композицию при лунном свете. Прохладный воздух пах влажным мхом и далёким дымом. Он стоял, опираясь о гладкий валун, и пытался прогнать дрожь в руках, глядя на отражение луны в крошечном пруду. Через пару минут услышал за собой шаги. Не лёгкие шаги служанки. Твёрдые, размеренные. — Бегство с поля боя? — раздался голос Хёнджина. Он стоял в паре шагов, закуривая тонкую электронную сигарету. Её кончик светился в темноте синим, как глаз медузы. — Я не солдат, — тихо ответил Феликс, не оборачиваясь. — В нашей ситуации солдатами быть выгоднее, чем декорациями, — Хёнджин сделал затяжку. Дым смешался с туманом над прудом. — Ты говорил о квантовом туннелировании в фотоэлементах. Это было… смело. И совершенно излишне. Старику Паку нужно знать только три вещи: что мы солидны, едины и что его банк получит свой процент. — Я пытался… — Ты пытался блеснуть. Но блестеть нужно правильно. Не знаниями, а уверенностью. Ты говорил, как будто извиняешься за то, что они существуют. Феликс резко обернулся. В его глазах стояли не слёзы — ярость. — А как, по-твоему, мне говорить? Как ты? Словно ты проглотил учебник по корпоративным переговорам вместе с серебряной ложкой? Я не умею играть в эту игру! — Тогда научись! — голос Хёнджина не повысился, но в нём впервые прозвучало что-то острое, почти страстное. Он сделал шаг вперёд. — Или тебя сомнут. Здесь, в этом саду, за этим столом — это и есть самое важное поле боя. Каждый ужин — это сражение за влияние. Каждая твоя неуверенная улыбка стоит нам потенциальных миллиардов. Ты думаешь, я люблю это? — Он резким жестом указал на освещённое окно столовой, за которым виднелись силуэты. — Я ненавижу каждый звук своей собственной льстивой речи. Но я делаю это, потому что иначе всё, ради чего меня… нас… скрутили в эту пародию на брак, пойдёт прахом. И тогда мы оба окажемся ни с чем. Красивыми, бесполезными банкротами на обочине их империй. Они стояли так близко, что Феликс чувствовал исходящий от Хёнджина холодный запах морозного воздуха, кожи и чего-то металлического. Он видел напряжение в его челюсти, тень неподдельной усталости в уголках глаз, которую не скрывал даже полумрак. — Зачем ты мне это говоришь? — прошептал Феликс. — Потому что, — Хёнджин откинулся, его лицо снова стало маской, но голос звучал устало, — если ты упадёшь, упадём мы оба. Нас связали не только бумаги. Нас связал общий корабль. И я не собираюсь тонуть из-за того, что мой… партнёр… не умеет держаться на палубе во время небольшого шторма. Он протянул Феликсу руку. Не для пожатия. В его ладони лежала та самая платиновая запонка в форме медузы. — Ты потерял её в саду. Без одной ты будешь выглядеть небрежно. А небрежность — это слабость. Феликс машинально взял запонку. Она была тёплой от его руки. — Я… увидел, что потерял. — Я увидел, — просто сказал Хёнджин и развернулся, чтобы идти обратно. — Возвращайся через пять минут. Скажешь, что звонила твоя мать по срочному вопросу. Я тебя подстрахую. Он ушёл, оставив Феликта одного с холодной платиной в ладони и с хаосом новых мыслей в голове. Это не была забота. Это был расчёт. Холодный, прагматичный расчёт выживания. Но в нём, в этом расчёте, впервые появилось место для него. Не как для украшения, а как для элемента системы, который нуждается в… настройке. В поддержке. Феликс посмотрел на запонку, затем прикрепил её обратно на манжет. Он глубоко вдохнул ночной воздух, выпрямил плечи и пошёл назад к свету, к притворству, к битве. На пять минут позже. Как ему и сказали.

***

Уведомление пришло от мисс Ким, но, судя по тону, исходило прямиком из офиса матери Феликса. «Vogue Korea. Совместное интервью и фотосессия. Тема: «Новое поколение. Любовь и бизнес в эпоху перемен». Утверждено. Обязательно. Подготовьте синхронизированные ответы». Слово «синхронизированные» было подчёркнуто. Не «искренние». Даже не «правдоподобные». Синхронизированные, как данные на серверах их компаний. Фотостудия представляла собой лофт в стиле хюгге-индастриал: кирпичные стены, тёплый паркет, грубоватая мебель и неестественно мягкий, рассеянный свет от огромных софитов, затянутых белой тканью. Всё здесь было создано, чтобы расположить, расслабить, выудить «настоящие» эмоции. Для Феликса это пространство казалось самой изощрённой пыткой. Их усадили на низкий диван цвета топлёного молока. Между ними оставался аккуратный пробел — достаточно близко, чтобы смотреться парой, достаточно далеко, чтобы не касаться друг друга. Журналистка, женщина лет сорока с мудрыми глазами и улыбкой, не сходящей с лица, представилась Миной. — Не волнуйтесь, — сказала она, будто читая их мысли. — Это просто разговор. Давайте начнём с простого. Ваш союз стал одним из самых обсуждаемых событий сезона. Для мира бизнеса — это грандиозное слияние. А для вас лично — что это? Вопрос повис в воздухе. Феликс почувствовал, как его ладони стали влажными. Он бросил беглый взгляд на Хёнджина. Тот сидел расслабленно, положив лодыжку на колено, его лицо было спокойным, почти дружелюбным. Маска публичного Хёнджина была на месте. — Для меня, — начал Хёнджин, его голос звучал на полтона теплее обычного, — это, прежде всего, совпадение видения. Мы оба верим в будущее, которое строится на инновациях и ответственности. И конечно, — он слегка повернулся к Феликсу, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, что можно было принять за нежность, — это большая личная удача. Удача. Слово обожгло Феликса изнутри. Он заставил свои губы растянуться в улыбку, надеясь, что она не выглядит как оскал. — Да, — выдавил он. — Это… новый этап. Миана мягко наклонила голову. — Ходят слухи, что ваши семьи дружны давно. Но как зародились именно ваши личные отношения? Было ли это чем-то спонтанным, или… осознанным шагом? Ловушка. Признать осознанный шаг — значит подтвердить слухи о браке по расчёту. Сказать о спонтанности — солгать, но создать правильную сказку. Хёнджин мягко, почти незаметно, коснулся тыльной стороной пальцев руки, лежащей на колене, внешней стороны бедра Феликса. Краткое, безличное касание через ткань брюк. Сигнал. Говори. Я подхвачу. — Мы… виделись много лет, на разных мероприятиях, — начал Феликс, слыша, как его собственный голос звучит неестественно высоко. — Но по-настоящему заметили друг друга на архитектурной биеннале в Венеции два года назад. Я тогда выставлял свою световую инсталляцию, а Хёнджин… — он запнулся, забыв придуманную легенду. — А я приехал изучать работы Гаэ Ауленти, — плавно вступил Хёнджин, его палец снова лёгок как перо коснулся бедра Феликса, на этот раз чуть дольше. Успокаивающе. — И наткнулся на этого человека, который с таким жаром объяснял группе итальянских студентов концепцию преломления света в урбанистической среде. Он был… весь в этом. Сиял. Я тогда подумал: «Вот оно. Настоящее». Он произнёс это с такой лёгкой, сдержанной улыбкой, с таким тёплым блеском в глазах, что Феликс на секунду поверил. Поверил в того Хёнджина, который мог бы на него так посмотреть. Сердце ёкнуло от абсурдной, болезненной надежды. Он потупил взгляд, и этот жест Миана, очевидно, восприняла как милую застенчивость. — Как романтично! А ухаживания были долгими? — журналистка наклонилась, её интерес стал подлинным. История складывалась красиво. — Хёнджин… он очень настойчивый, — сказал Феликс, поднимая глаза. Он встретился взглядом с Хёнджином и увидел там одобрительный, едва уловимый кивок. Правильно. — Но терпеливый. Он знал, что я… не из тех, кто легко доверяет. Были и полёты в Сидней просто на выходные, и странные подарки вроде метеорита, потому что я как-то обмолвился, что люблю всё неземное… — он импровизировал, вплетая в ложь крупицы правды (он и правда любил космос). Его голос окреп, в нём появились ноты тепла, которые уже не нужно было подделывать. — А метеорит до сих пор где-то валяется, — с лёгким, смущённым смешком добавил Хёнджин, играя роль. Он повернулся к Феликсу, и его взгляд, полный этой сыгранной нежности, был таким убедительным, что у Феликса перехватило дыхание. — Он сказал, что это самый тяжёлый и неудобный комплимент, который он получал. Они обменялись улыбками — впервые по-настоящему синхронизированными. Миана засмеялась. — А до брака… позвольте нескромный вопрос от лица всех читателей, — она понизила голос, делая вид, что делится секретом. — Были моменты настоящей близости? Может быть, что-то, что окончательно убедило вас: «Да, это мой человек»? Воздух в студии как будто выкачали. Феликс почувствовал, как кровь отливает от лица. Он посмотрел на Хёнджина. Тот не дрогнул, лишь уголок его рта дрогнул в чём-то, что было то ли улыбкой, то ли усмешкой. Он снова коснулся бедра Феликса, на этот раз твёрже. — Миана, вы ставите нас в неловкое положение, — сказал он, и в его голосе зазвучала игривая, смущённая нота, которую Феликс никогда раньше не слышал. — Но если настаиваете… Была одна ночь в Осло. Мы сбежали туда от всего этого шума на три дня. И… там был только полярный свет за окном, камин и чувство, что весь остальной мир просто исчез. Не было никаких компаний, никаких обязательств. Было только это. Ощущение полного… совпадения. — Он посмотрел на Феликса, и в его глазах было что-то сложное, не только игра. Что-то вроде вопроса: «Помнишь? Я ведь могу это придумать». Феликс заставил себя улыбнуться, кивнуть, опустив ресницы, будто смущённый воспоминанием. Внутри у него всё оборвалось. Осло. Они никогда не были в Осло. Но Хёнджин говорил об этом так, словно это святая правда. С полярным сиянием и камином. Это была красивая, готовая картинка из кино. — Мы тогда… да, мы много говорили. Обо всём. И я понял, что с ним мне не страшно молчать, — добавил Феликс тихо, находя свою нишу в этой лжи. Самая безопасная правда в мире — это тишина. — О, это прекрасно! — Миана выглядела тронутой. — А первые поцелуи? Какими они были? Неуклюжими, страстными, нежными? Феликс почувствовал, как его уши горят. Его первый и единственный поцелуй с Хёнджином был тот самый, на свадьбе, холодный и мёртвый. Хёнджин, не дав ему запнуться, мягко взял его руку в свою, переплетя пальцы. Его ладонь была тёплой и сухой. — Они были… правильными, — сказал Хёнджин, глядя на их сплетённые руки. — Не театральными. Не для галочки. Просто… момент, когда понимаешь, что больше не хочешь ждать. Он был после долгой прогулки под дождём в Сиднее. Всё было мокрым, холодным, а его губы… тёплыми. Феликс слушал, заворожённый. Сидней. Дождь. Он мог это представить. Он почти чувствовал этот воображаемый дождь на коже. Он повернул голову к Хёнджину, и их взгляды встретились — и в этот раз в них не было паники. Было странное, сосредоточенное сотрудничество. Они вдвоем ткали эту ткань, и она получалась прочнее, чем они ожидали. — Вы говорите о будущем как о партнёры по бизнесу. А как пара? Как вы планируете строить своё будущее? — спросила Миана, возвращаясь в более безопасное русло. — Как любые люди, которые любят друг друга, — сказал Хёнджин, и его голос прозвучал на удивление просто, без привычной стальной оправы. — Хотим создать дом. Настоящий. Где будет место и для чертежей, и для красок. И, надеюсь, со временем… для других маленьких сердец. — Он бросил быстрый взгляд на Феликса, и в этом взгляде была не только игра, но и что-то вроде извинения за такую откровенную, далёкую от их реальности ложь о детях. Феликс сжал его пальцы в ответ, неосознанно. Его сердце колотилось где-то в горле. — Мы просто хотим… чтобы это было надолго, — прошептал он, и в этой фразе, наконец, прозвучала его собственная, горькая правда. Дальнейшие вопросы о совместных планах, об обустройстве быта («Мы оба ценим простор и свет, но Феликс добавляет красок, а я — порядок», — отчеканил Хёнджин) прошли как в тумане. Фотосессия была сюрреалистичной. «Посмотрите друг на друга так, будто за дверью никого нет». «Хёнджин, обнимите его сзади, подбородок на плечо, да, идеально». «Феликс, положите руку ему на грудь, чувствуете сердцебиение?» Они двигались, как марионетки. Прикосновения были рассчитанными, взгляды — выверенными. Тело Хёнджина было твёрдым и тёплым под его ладонью, а запах его одежды — дорогим, чужим, но уже узнаваемым. В перерыве, пока гримёр поправлял пудру на лице Феликса, они оказались одни в углу у кофейного столика. — Осло с полярным сиянием, — тихо, губами почти не шевеля, сказал Хёнджин, наливая себе воду. — И Сидней под дождём. У нас целый тур получился. — Да, — Феликс выдавил из себя смешок. — Довольно… насыщенный роман у нас вышел. — Дождь был твоей идеей, — заметил Хёнджин, не глядя на него. — Я просто добавил географию. — Почему Сидней? Хёнджин на секунду задумался. — Потому что это твой дом. И там, наверное, и правда идёт дождь. Феликс почувствовал странный ком в горле. Это была ложь, построенная на крошечном кирпичике чего-то настоящего. Это было опаснее любой чистой, циничной выдумки. Их позвали снова. Финальный кадр. Они сидели спиной друг к другу, обернувшись, их носы почти соприкасались. Фотограф просил «задержать взгляд». — Спасибо, — пробормотал Феликс так тихо, что этого не мог уловить даже микрофон на столе. — За… за всё. — Не благодари, — так же тихо ответил Хёнджин, его дыхание смешалось с дыханием Феликса. — Просто помни нашу официальную историю. Придётся её придерживаться. Во всех деталях. Их глаза были заперты в этом близком контакте. В глазах Хёнджина Феликс видел не игру, а тяжёлую, общую ответственность. И что-то ещё. Что-то вроде удивления от того, как легко эта ложь сошла с их уст и как странно… правдоподобно она звучала. Щелчок затвора прозвучал как щелчок замка. — Идеально! У вас потрясающая химия! — крикнул фотограф. Они отдалились друг от друга, маски уже сползали, усталость проступала сквозь грим. Химия. Да, она была. Не та, о которой думал фотограф. Сложная, токсичная, взрывоопасная химия двух элементов, которые никогда не должны были смешаться. Но теперь их смешали. И сегодня они, обманывая о дожде и северном сиянии, впервые начали по-настоящему вглядываться в получившуюся смесь. И то, что они там увидели, пугало и притягивало одновременно.