И жили они долго и несчастливо

Следующие недели прошли в странном ритме. Обещание о Чеджу висело в воздухе, меняя оттенок тишины между ужинами. Сегодняшний вечер — сбор средств в поддержку молодых технологических стартапов. Бывший индустриальный цех, кирпичные стены, гулкая акустика. Феликс, уже адаптировавшийся, стоял с сельтерской, наблюдая за Хёнджином на другом конце зала. И тут подошла она. Соён, дочь медиамагната, в платье, которое оставляло мало для воображения, и с хищной улыбкой. — Феликс, правда? Смотрю на тебя весь вечер. Скучно быть просто… украшением? Феликс напрягся. Её взгляд скользил по нему, как по товару на аукционе. — Нет, спасибо, — отрезал он, пытаясь отойти. — Ой, да ладно, — она поймала его за рукав. — Хёнджин и не заметит. Я знаю местечко повеселее. Сбежим? В этот момент атмосфера снова изменилась. Хёнджин подошёл бесшумно, но его присутствие ощущалось физически, как перепад давления. На этот раз он не стал вставать между ними. Он просто подошёл к Феликсу сбоку, взял его за подбородок — твёрдо, без колебаний — и повернул его лицо к себе. Его глаза, тёмные и неумолимые, на секунду встретились с взглядом Феликса, полным раздражения и немого вопроса. А потом Хёнджин поцеловал его. Губы были тёплыми, уверенными, давлением, которое не оставляло выбора. Это был чёткий, демонстративный поцелуй, призванный поставить точку. И Феликс… среагировал. Слишком быстро. Слишком резко. Ошеломлённый внезапностью, наэлектризованный её наглостью и этой властной хваткой Хёнджина, он инстинктивно ответил. Не просто позволил, а ответил. Его губы разомкнулись в едва уловимом приглашении, и прежде чем мозг успел крикнуть «стоп!», кончик его языка скользнул по нижней губе Хёнджина, лёгкий, быстрый, непреднамеренно интимный. Хёнджин замер. Не отстранился сразу, но всё его тело напряглось, будто его ударили током. Поцелуй, который должен был длиться три секунды, растянулся на одну, болезненно долгую, из-за этой крошечной, шокирующей дерзости. Потом Хёнджин резко, почти грубо, оторвался. Его глаза, широко раскрытые на долю секунды, выдали чистый, неотфильтрованный шок. В них не было гнева. Было недоумение, граничащее с паникой. Он тут же повернулся к Соён, но его голос, когда он заговорил, звучал чуть хриплее обычного. — Извини, Соён. Не удержался. Он сегодня… неотразим. Девушка, смущённая и ошарашенная откровенностью сцены, что-то пробормотала и ретировалась. Как только она скрылась, Хёнджин развернулся к Феликсу. Его лицо было каменным, но на щеках горел едва заметный румянец. — Что это было? — спросил он тихо, но так, что каждое слово резало воздух. — Я… — Феликс облизнул губы, всё ещё чувствуя на них чужой, но теперь знакомый вкус. Он сам был в шоке от своей реакции. — Я не… — Я сказал — для правдоподобности. Не для разврата на людях, — Хёнджин перебил его, его голос был низким, угрожающим. Он наклонился ближе, так, чтобы их разговор никто не услышал. — Мы здесь не для того, чтобы устраивать публичный секс. Твоя задача — притвориться, а не входить в роль с головой. Понял? Унижение и злость вспыхнули в Феликсе, заглушив смущение. — А твоя задача — предупреждать! Ты не сказал, что будешь целовать меня в губы! Я просто… отреагировал! — Ну, впредь реагируй иначе, — прошипел Хёнджин. Он провёл рукой по лицу, и в жесте сквозила крайняя усталость. — Боже. Ладно. Всё. Забудь. Идём. Нам осталось продержаться час. И, ради всего святого, не смотри на меня так. Он развернулся и зашагал прочь, оставив Феликса с пылающими щеками и калейдоскопом эмоций внутри. Стыд. Ярость. И предательское, колючее воспоминание о том, как шероховатая, тёплая поверхность губы Хёнджина ощущалась под его языком. Это была микросекунда. Но она врезалась в память, как ожог. Весь оставшийся вечер они держались на почтительном расстоянии. Хёнджин был холоден и отстранён, как в первые дни. Феликс чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий, — но каждый раз, когда он встречался с ним глазами, Хёнджин отводил взгляд первым. В машине по дороге домой тишина была ледяной и невыносимой. Феликс уставился в окно, кусая собственную губу, пытаясь стереть то ощущение. — Феликс, — наконец резко сказал Хёнджин, не глядя на него. — Что? — То, что произошло… — он сделал паузу, подбирая слова. — Это был сбой. Моя вина. Я не дал чётких инструкций. «Инструкций». Слово резануло по живому. — Я не твой робот, — тихо сказал Феликс. — Я знаю, — ответил Хёнджин, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то, кроме раздражения. Что-то вроде усталого признания. — Именно поэтому это сложно. Впредь… если придётся повторить, это будет простое касание. Без… импровизаций с твоей стороны. Договорились? Феликс кивнул, глядя в темноту за окном. — Договорились. — И материалы по Чеджу… — Хёнджин замолчал, будто передумав. — Я всё ещё пришлю. Как и обещал. Это было похоже на оливковую ветвь. Неловкую, сломанную, но ветвь. — Спасибо, — пробормотал Феликс. — Не за что. Машина въехала в подземный паркинг их особняка. Когда двигатель заглох, Хёнджин не сразу вышел. Он сидел, смотря прямо перед собой. — И, Феликс… — он обернулся. В полумраке салона его лицо казалось усталым и не таким уж неприступным. — Твой… метод. Он был… эффективен. Соён, думаю, теперь к тебе не подойдёт. Никто не подойдёт. Просто… давай в следующий раз выберем менее ядерный вариант устрашения. Он вышел из машины, не дожидаясь ответа. Феликс сидел на месте, переваривая его слова. «Эффективен». «Ядерный вариант устрашения». Это было всё, что он мог сказать о том поцелуе, который для Феликса на секунду перестал быть спектаклем и стал чем-то пугающе реальным. Он медленно последовал за ним в дом, чувствуя, как его мир, и без того хрупкий, дал ещё одну трещину. Но трещина эта была странной. Она не расширяла пропасть между ними. Она делала её… интереснее. Опаснее. Потому что теперь он знал, что под холодным гранитом Хёнджина есть что-то, что может отозваться шоком. И он сам, сам того не желая, оказался способен на действие, которое могло этот гранит раскалить.

***

Прошёл месяц с того вечера. Их публичный образ отточили до блеска. Они стали мастерами молчаливого, но красноречивого спектакля. Брак без чувств научился безупречно их имитировать. Сегодня они были на вечере открытия новой частной галереи. Владелец — старый друг семейства Ли, поэтому расслабляться было нельзя ни на секунду. Они сидели на низком диване из белого велюра, окружённые небольшой компанией. Феликс, уставший от дня, слегка откинулся на спинку, пытаясь дать отдых спине. Именно тогда Хёнджин, не прерывая разговора о цене на кобальт с седовласым коллекционером, сделал движение, которое заставило сердце Феликса ёкнуть. Он просто взял его лодыжки и положил себе на колени. Нежно, но уверенно, как будто так и было всегда. Пальцы Хёнджина на мгновение задержались на тонкой косточке, прежде чем он вернулся к жестикуляции, продолжая беседу. Голени Феликса теперь покоились поверх его брюк, в самом центре всеобщего обозрения. Феликс застыл. Прикосновение сквозь тонкий носок было электризующим. Это было не просто для вида. Это было владение. Удобное, спокойное, не оставляющее сомнений. Позже, когда они встали, Хёнджин в процессе прощания обнял Феликса за талию, а затем, повернув его лицо к себе, поцеловал в щёку. Не в губы. Чёткое, протокольное касание. Но его рука скользнула ниже, крепко легла на его ляжку, прямо над коленом, и осталась там на несколько секунд дольше необходимого. Каждый нерв Феликса кричал, осознавая это жёсткое, тёплое давление через ткань брюк. — Какая потрясающая пара, — умилялась жена коллекционера, глядя на них влажными глазами. — Такая гармония. Такая… близость. — Спасибо, — улыбался Хёнджин, его пальцы незаметно сжали ляжку Феликса, прежде чем отпустить. — Нам очень повезло друг с другом. — Да уж, наверное, дома от них не отлипнешь! — смеясь, добавил кто-то из гостей. — Наверное, из постели не выгнать! Хёнджин только загадочно улыбнулся, наклонив голову, как бы подтверждая догадку. Феликс чувствовал, как по его спине бегут мурашки от абсурдности этой лжи. Дорога домой прошла в привычном молчании, но сегодня оно было густым, как смог. Каждое место, которого касался Хёнджин — лодыжки, ляжка, щека — тихо горело на Феликсе, будто отмеченное невидимым клеймом. В особняке Феликс, наконец, скинул пиджак и, не в силах больше держаться, просто плюхнулся лицом вниз на огромный диван в гостиной. Он лежал, уткнувшись носом в прохладную кожу, и слушал, как Хёнджин прошёл мимо него к своему бару. Послышался звон хрустального декутера, плеск золотистой жидкости. Хёнджин пил. Не как обычно — один бокал для расслабления. Он наливал второй, потом третий. Феликс слышал его шаги, когда тот подошёл к панорамному окну. Тишину нарушил низкий, хриплый смешок. Потом ещё один. Феликс приподнялся на локтях, глядя на него. Хёнджин стоял спиной, его плечи слегка тряслись. — Чего? — спросил Феликс, его голос прозвучал приглушённо из-за дивана. — «Не отлипнешь», — процитировал Хёнджин голосом той светской дамы, но с язвительной, пьяной интонацией. Он обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели неестественным блеском. — «Из постели не выгнать». Боже всемогущий. Если бы они только знали. Он отпил из бокала большим глотком. — Если бы они знали, что мы даже не целуемся. Ну то есть… целуемся. На людях. Для галочки. Потому что так надо. — Он фыркнул, подошёл ближе и повалился в кресло напротив дивана, растянув длинные ноги. — А по желанию? По желанию мы… что, Феликс? Обмениваемся деловыми отчётами за ужином? Спим в разных комнатах? Ты видишь, как я колошматю грушу, а я вижу, как ты рисуешь море, которого никогда не увидишь. Вот наша страстная любовь. Он говорил с горькой, разъедающей иронией. Виски развязал ему язык, снял последние слои контроля. — Они думают о сексе, — продолжил он, закинув голову на спинку кресла и уставившись в потолок. — Думают, что у нас там… страсти, стоны, безумные ночи. А на самом деле у нас есть контракт. И тишина. И эта чёртова кровать, на которой мы можем даже не касаться друг друга. «Не выгнать из постели». Да мы в неё только под дулом пистолета заходим! Он снова засмеялся, но в смехе этом было что-то надломленное. Феликс сидел, поджав ноги, и слушал. Его собственное тело, ещё минуту назад помнившее каждый протокольный жест Хёнджина, теперь холодело от этой беспощадной правды. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил Феликс. — На людях… все эти прикосновения. Зачем так… убедительно? Хёнджин опустил на него тяжёлый, мутный взгляд. — Потому что иначе они не поверят. Потому что если они хоть на секунду заподозрят, что всё это фарс, то разорвут нас, как стаю гиен, и наши компании вместе с нами. Им нужна красивая сказка. Красивая, осязаемая сказка. — Он жестом показал на пространство между ними. — Вот она. Мы — живая, дышащая декорация к их мечтам о власти и романтике. И моя работа — следить, чтобы краска не облезла. Он допил виски и поставил бокал с таким звоном, что Феликс вздрогнул. — И знаешь что самое смешное? — Хёнджин снова посмотрел на него, и в его глазах теперь читалась не только горечь, но и какая-то дикая, извращённая азартность. — Иногда, когда я кладу руку тебе на ногу или целую в щёку… и вижу, как они смотрят с этим тупым умилением… мне хочется засмеяться им прямо в лицо. Хочется сказать: «Вы восхищаетесь игрой. Актриса вон там, в голубом платье, целует своего любовника искреннее!». Но я не могу. Поэтому я просто играю ещё лучше. А ты… ты молодец. Ты научился не вздрагивать. Феликс понял, что это — высшая форма цинизма. Глумление над всеми и над самими собой, доведённое до совершенства. — А тебе не кажется, что мы начинаем в этом тонуть? — спросил он, и его собственный голос прозвучал чужо. — Что грань между игрой и… всем остальным стирается? Хёнджин долго смотрел на него. Пьяный туман в его глазах немного рассеялся, сменившись усталой ясностью. — Она уже стёрлась, Феликс. В тот день, когда мы сказали «да» не друг другу, а своим родителям. Всё, что после — просто попытка не захлебнуться в той луже, в которую мы себя поставили. — Он медленно поднялся. Пошатнулся, но удержался. — А теперь прости. Мне нужно идти. Завтра рано вставать. И я, кажется, перебрал с «дыхательной практикой» в жидком виде. Он направился к своему крылу, но на пороге остановился. — И Феликс… Через две недели можешь лететь. Месяц. Рисуй своё море. Он ушёл, оставив Феликса одного в огромной, холодной гостиной. Слова о Чеджу должны были обрадовать. Они и обрадовали. Но сейчас они прозвучали как прощальный подарок. Как будто Хёнджин, уставший от своего же спектакля, наконец решил выпустить из клетки хоть одного пленника. Ненадолго. Феликс лёг на спину, глядя в потолок. Он чувствовал призрачные отпечатки пальцев Хёнджина на своей лодыжке, на ляжке. Призрак поцелуя в щёку. Всё это было фальшью. Искусной, циничной, блестящей фальшью. Но почему тогда, когда Хёнджин говорил о их невозможности целоваться «по желанию», в его груди сжалось что-то острое и болезненное? Не потому, что он хотел целовать Хёнджина. А потому, что он с ужасом осознал: в этом море лжи уже невозможно отличить, где кончается ненависть к игре и где начинается что-то другое. Что-то вроде тоски по чему-то настоящему — даже если этим настоящим будет только совместное, тихое отчаяние двух людей, которые поняли правила слишком поздно, чтобы не играть по ним до конца.