Заповедь №6

— Серёжа, ты меня слышишь? Маяковский легонько потряс поэта за плечо. Сергей вопросительно уставился на него. — Что такое? — Ты всю дорогу шёл как в беспамятстве. Я даже... испугался за тебя. — Всё в порядке, — рассеяно мотнул головой Есенин, хотя мысленно признал, что действительно плохо помнит, как они очутились в квартире Владимира. Он даже не мог сказать наверняка, сколько этажей они прошли. — Тогда снимай пальто и иди за мной, руки мыть. С этими словами Владимир прошёл в ванную и открыл кран с водой. Он сжал зубы, когда на его оледеневшие руки хлынула холодная вода, хотя и она сейчас ощущалась как тёплая. Взяв жёсткий кусок мыла он немного потёр его и убрал обратно на краешек раковины. Маяковский тёр одну ладонь о другую, наблюдая, как пена понемногу окрашивается в серый цвет. Он потянулся к крану, чтобы сполоснуть руки, как вдруг ему показалось, что в пене промелькнуло что-то красное. С удивлением уставившись на пену, он поднёс ладони к еле теплой воде. И вновь ему показалось, что с рук его капает что-то красное, что по стенкам раковины сбегает смешанная с пеной... кровь. В ужасе он вновь потянулся к мылу, яростно растёр его в руках, пока оно не выскользнуло и не скатилось по стенкам раковины. И вот уже сам обмылок показался ему красным, и вязкая тёмная жидкость текла из крана... — Володя, можно я тоже? Маяковский вздрогнул и перевёл взгляд на Сергея, устало подошедшему к раковине. Он кивнул и вновь обратился к воде. Нет, разумеется нет. Мутная вода глухо журчала из крана, а прямо у слива беспомощно лежало мыло. Владимир быстро смыл всю пену и уступил место Есенину. На небольшой кухне он поставил чайник и стал греть руки от огня. Его неприятно знобило, сердце словно воробей стучало о грудную клетку. Может, этого всего не было? Может, это приснилось? Теперь, при тёплом свете керосиновой лампы это казалось бредом, выдумкой, главой древнего романа. А с чего всё это вообще началось? Он ведь отправился в «Англетер» ради Лили, но теперь эта причина позабылась как лекция нудного профессора. Сергей появился в дверном проёме и вопросительно кивнул на единственную табуретку: — Можно? — Садись, — севшим голосом сказал Маяковский, не отходя от плиты. Есенин сел за стол и положил на него руки. Его запястья всё ещё хранили следы верёвок, значит, это было в самом деле. — Володя, а что дальше? — наконец задал волновавший его вопрос Сергей. — Я бы вздремнул. — Я бы тоже, но я не об этом, Володя. Что мне дальше делать? Боюсь, сегодняшнее было гораздо серьёзней всех моих предыдущих приводов в ЧК. В этот раз меня так просто не отпустят. Маяковский задумался. — Я хотел предложить тебе свою помощь, — медленно начал он. — Со своими покровителями. Мы пойдём... Я пойду к Луначарскому и расскажу ему обо всём, что сделал твой Троцкий. Обо всём, Серёжа. Он человек дела, он поможет нам... тебе. Его прервал закипевший чайник. Владимир наскоро насыпал чай в две кружки и залил кипятком. — Ты извини, я чайников здесь не держу. Он протянул одну кружку Сергею, а другую крепко обхватил обеими ладонями, которые мгновенно зажгло от тепла. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Маяковский глухо, отпив слабый чай. — Как будто я живой, — задумчиво произнёс Есенин, глядя куда-то сквозь собеседника. — Я очень этому рад. — Спасибо тебе. Яша... Блюмкин ведь убил бы меня. Представляешь, я бы лежал в том кабинете с дыркой во лбу. Из меня бы вытекала кровь, а он бы стоял и улыбался. Я был бы мёртв... Володя, а как, чёрт возьми, ты вообще туда попал? — Всё ещё подозреваешь меня в том, что я хочу вытащить из тебя сведения, а потом — обратно в ЧК? Думаешь, это всё был спектакль? Есенин виновато опустил взгляд. — Тогда ответь хотя бы себе, — продолжил Маяковский, — разве стал бы я отдавать пальто человеку, которого скоро отведу на гибель? Стал бы я останавливать Якова, когда он лепил тебе пощёчины? — Я всё слышал, ты сказал ему что-то про моё доверие. — Серёжа, ну неужели ты не слышал никогда о блефе? Уж где и был спектакль, так это с Яковом. Чёрт, да зачем мне вообще твоя смерть? Маяковский облизнул горящие губы. Вот чёрт, даром ему эта прогулка явно не пройдёт. — А попал я туда благодаря Осипу. Вернее... да какая теперь разница. — Ты перед Лилей хотел выслужиться? Владимир вздрогнул от внезапной догадки Есенина. — Какая теперь разница, — повторил он, отставляя пустую кружку и уходя в комнату. У стены стоял небольшой диван, который можно было разложить, чтобы спать вдвоём. Когда Маяковский покупал его, то надеялся, что хоть иногда к нему будет приходить Лиля. Что они будут нежиться с ней здесь. Но она даже не спросила адреса, когда Владимир сказал ей про мастерскую. А потом он уже и позабыл о своих планах. Но ничего, утром он вернётся к ней и расскажет... Хотя рассказывать-то и нечего. Она ведь не одобрит спасение Сергея, а особенно ей не понравится, что он обманул чекиста. Когда Маяковский подошёл к дивану, ему внезапно вспомнилось, что у него в кармане всё ещё лежат пули из пистолета чекиста. Они внезапно почувствовал, как они жгли его кожу сквозь толщу ткани. Казалось, кто-то тушит о его ногу сигарету. Он запустил руку в карман, вытащил на свет маленькие конфискаторы жизни и с отвращением бросил их в пепельницу на рабочем столе. Покончив с этим, Маяковский приступил к приготовлению спального сеста. Справившись с диваном, он хотел было достать бельё, но вдруг ощутил очередной приступ озноба. Он сковал кости, заставив неловко сесть на пол в двух шагах от шкафа. — У тебя ещё и диван есть, — услышал он голос Есенина, выходящего с кухни. — Неплохо, оказывается, живут певцы Моссельпрома, у них и ванная, и кухня, и... Тут он наконец заметил Владимира, сидящего на полу в нелепой позе. — Володя? — он растерялся, но мигом подлетел к поэту и присел перед ним на корточки. — Тебе плохо? — Холодно, — в сумраке комнаты губы Маяковского отдавали синим. — Страшно пошевелиться... — У тебя есть одеяло? — Есть плед, он в шкафу. Там ещё простыни. — Не думаю, что есть смысл в простынях, — Есенин уже шарил в шкафу, — поспим так. — Я могу на полу, Серёжа... — Не выдумывай. Сергей вытащил колючий плед и осторожно накинул его на плечи Маяковского. Тот сначала поёжился. В голову будто иглами от озноба лезли всё более страшные мысли. — Серёжа, — стуча зубами позвал он, — что стало бы, если б я не пришёл? Есенин молча сидел рядом и хмурил брови. — Серёжа, он ведь тебя бы... Он бы убил тебя, Серёжа... А представь, если б он решил истязать тебя... Серёжа... — лихорадочно бормотал он. — А я бы сидел дома и пил чай. Пока тебя убивали, я бы пил чай, понимаешь? Даже не зная, что сейчас пропадает единственный человек, который меня, которого я... Он часто задышал, ощущая, как катится по спине липкий холодный пот. —Но я здесь, Володя, — осторожно сказал Сергей, — я здесь, ты чувствуешь? И приложил осторожно холодную ладонь к пылающей щеке. Маяковский вздрогнул, но не отстранился. Нужно вернуть себе силы мыслить и говорить лишь то, что правильно, а то из его рта уже грозятся вырваться все неправильные искренние мысли. — Надо переодеться. — Владимир, оставь свои буржуйские замашки на другой день. Ляжем так. — Ляжем? — А ты думал, что в одиночку будешь спать? На этом огромном диване? Попробуй встать. Есенин аккуратно приобнял его под руки и потянул вверх. — Ты не сильно поможешь мне, — тихо усмехнулся Маяковский. — Помалкивал бы, — натужно бросил Сергей, помогая ему подняться. — Я тебя до дивана пытаюсь... Вот так, — они сделали шаг к дивану, — давай, садись. Маяковский чувствовал, как озноб съедает его ещё яростнее. Сев на холодный диван, он постарался закутаться в плед ещё сильнее. Сергей вновь отошёл к шкафу, забрал второй плед, осторожно прикрыл дверь и тоже присел на диван. — Тебе надо лечь. — Не могу. Серёжа, здесь слишком холодно. Есенин, не раздумывая, сел за Маяковским и прижался к его спине. — А так? — Так лучше. Сергей немного посидел так, но затем медленно подался вперёд и оставил еле ощутимый поцелуй на затылке Владимира. Тот напрягся, но не отстранился. Поэтому Есенин оставил ещё один поцелуй, уже в шею. И в скулу. И в щёку. И в... — Можно? Маяковский зажмурился и опустил голову. — Извини, Володя, я подумал, — виновато начал Сергей, но Владимир поднял взгляд и нерешительно глядя на него прошептал: — Можно. ...и в синие от холода губы. Есенин осторожно прижался к дрожащим губам, практически целомудренно целуя их. Тепло передалось Владимиру. Он вновь ощутил приятное томление в груди, как тогда, в тоннеле. И как тогда, в Тифлисе... — Серёжа, — прошептал он в горячие губы, — нам не стоит... Это ни чему не приведёт. — А почему всё должно к чему-то приводить? — Ты не понимаешь, я не могу... — Владимир отстранился, стараясь сохранить рассудок. — То, что я к тебе... И ты ко мне... Это неправильно. А что было тогда — тем более. — Но ведь было хорошо? — Прекрати. — А ты ответь. — Да, было! — повысил голос Маяковский. — Было, понимаешь? — А сейчас тебе, разве, не хорошо от этого? Сергей вновь осторожно прижался к холодным губам, но уже требовательнее. Он положил тёплую ладонь на щёку Владимира, от чего тот блаженно простонал. Ему и вправду было теплее и лучше от всех действий Есенина, но чёрт возьми... — Тебе-то что с этого? — зверским усилием воли Маяковский заставил себя отвернуться от Сергея и фыркнул. — Неужели ты признаёшь, что я — лучший любовник? Сергей засмеялся куда-то в шею Владимира. — Разумеется нет. Ведь ты не можешь быть лучше меня. Но если не брать в расчёт меня, то, пожалуй, — он замялся. — И всё же, это не так. Я не прошу быть твоим любовником, я прошу лишь любить тебя. — Разве на любовь спрашивают разрешения? — Если любят Владимира Маяковского — да. Ведь однажды я имел неосторожность любить тебя без разрешения. И что из этого вышло? «Есенин, я не думаю, что нам с вами имеет смысл видеться после того, как я вас отымел...» — Я сказал не так. — Зато я так услышал. Ты представь: я просыпаюсь, в окно светит солнце, новый день обещает быть прекрасным. Но обещаниям лучше не верить. Ведь стоило мне подняться с постели, как ты, весь такой опрятный, чистый, вырастаешь передо мной и вместо опохмела даёшь мне знатную такую оплеуху. Фигуральную, конечно, но не менее постыдную. Полагаешь, я забыл? «Я никогда не был пьян, но вчерашнее вино здорово ударило мне в голову. Я не отдавал отчёта ни языку своему, ни рукам. Прошу вас, Сергей, забыть всё, что было меж нами. Я считаю это ошибкой и не желаю впредь обсуждать случившееся...». Все эти слова были для Маяковского сродни грохоту кастрюль рядом с ухом. Всё нутро невольно сжималось то ли от озноба, то ли от этих воспоминаний. — Это было так смешно, — продолжал Есенин, — я стою перед тобой, на моём теле следы твоей «ошибки». Из-за этого ты прячешь взгляд. Противно смотреть на меня? Мне хочется взять твою голову и направить прожекторы твоих глаз на каждую царапину, каждый след от укуса или поцелуя. Смотри на меня! Я — полотно твоей страсти! — не заслуживаю даже взгляда от своего художника? «Я считаю это ошибкой и не желаю впредь обсуждать случившееся...». Есенин хмыкнул. — «Случившееся»... Ты, мастер слова, сложивший тучу од калошам и карандашам, не удосужился найти эпитет поприятней для той ночи? — Зачем ты укоряешь меня в этом сейчас? — Затем, что хочу, чтобы ты позволил тебя согреть. И любить... Есенин осторожно повлёк Маяковского за собой, заставив лечь на диван. — Зачем ты оттолкнул меня тогда? — Я испугался, — прошептал Владимир, стуча зубами, — пойми, это у тебя была куча любовников, а я... никогда и не смотрел на мужчин. И не посмотрел бы, если бы не ты. Вернее, если бы не выпил тогда. — И снова ты всю вину сваливаешь на вино, — вздохнул Есенин. — А ведь говорил ты мне совершенно иное. — Не помню. — Зато я помню всё. «Я любуюсь тобой на сцене, Серёженька. Я любуюсь твоим гневом, когда щёки твои краснеют, а глаза мечут зевсовы молнии. Когда ты сжимаешь руки в кулаки, но не смеешь ударить меня. Любуюсь, когда ты читаешь «Пугачёва», когда обвиняешь мою рифму, мои слова, моё направление. И когда после ты выбегаешь за мной из зала и горячо жмёшь мою руку, будто не знаешь, как сильно я не люблю касаться кого-либо. И смотришь так ласково и радостно, что нельзя не улыбнуться...». Есенин положид руку поперёк груди Маяковского и осторожно приобнял его. — Дело не в постели, Владимир, а в том, что ты даровал мне надежду быть понятым и любимым. Я правда проверил, все со мной ещё не всё кончено. И пока ты шептал эти слова, попутно терзая мои губы, — Маяковский поморщился, но Есенин продолжал, — я пил счастье из твоих. И я был пьян, Володя, пьян от неведомого прежде счастья. Ещё помню, ты говорил, как жалеешь, что тогда, у Сологуба, не взял меня под крыло, а пошёл задираться. Что, вернись ты сейчас туда и встреть меня всё в той же рубахе, не стал бы спорить, — Есенин чуть улыбнулся. — А оттащил бы меня от Клюева и забрал бы к себе, чтобы не испортился. — Серёжа, пустое теперь говорить об этом. — Нет, Володя, — Сергей приподнялся на локтях и серьёзно поглядел на Владимира, — не пустое. Знаю, у нас с тобою разные пути, и никогда бы мы с тобой не шли вместе в стихах. Но отчего бы нам не идти вместе по жизни? — Стихи — всё равно, что жизнь. Нам и в ней не ужиться. — А ты не ужись, милый мой, — Сергей склонился к чужому уху, — я бы хотел жить по соседству с твоим сердцем. — Красиво сказано, Серёжа, но разве ж можно? Ты погляди вокруг: пускай сегодня и нет никакого закона против... того, что ты предлагаешь, но что будет завтра? Завтра кому-нибудь взбредёт в голову, что иной любви, кроме как мужчины к женщине не существует. И что тогда? — А мы не скажем никому, — Есенин осторожно целует Маяковского в щёку, — хочешь, будем с тобою ругаться прилюдно? — Не в этом дело, — Владимир чувствовал, как нервная судорога прокатывается по всему телу. — Чего же ты никак не желаешь оставить эту тему? Неужели за это время ты никого так и не полюбил вновь? Есенин задумался на мгновение. — Не буду вилять, Володя, я был женат на внучке Толстого. Да, не смейся, чёрт меня дёрнул породниться. Хотя лишь на бумаге. Она меня любит. Очень. Такая уж нежная и ласковая девчушка. — А ты, — Маяковский замялся, — любишь ли её? — Надеялся, что люблю, — грустно улыбнулся Есенин. — Я старался её полюбить, ведь она такая покладистая, добрая и не сбежит от меня после первой же ночи. Он укоризненно взглянул на Маяковского и продолжил. — Но всё же... Мне не удалось полюбить её так, как это сделала она. Я могу отвечать ей лишь уважением, но не более. — Гнусно поступать так с юными девушками. — А с не юными мужчинами, значит, можно? Да и не такая уж она и юная, моложе меня всего на пять лет. — Да, после твоей Айседоры это действительно "всего". — Будет тебе! — беззлобно фыркнул Сергей. — Если бы ты умел так танцевать, как она, я бы, может, всё бы тебе простил. — Сдаётся мне, и ты начинаешь заболевать бредом. Есенин тихонько засмеялся и покачал головой. — Мы свернули куда-то не туда. Ты спросил, не полюбил ли я кого. Что ж, выходит, нет. Как же ты? — Что? — Хотя, у тебя это и спрашивать не стоит, разумеется, любишь. Лиличку свою, да? — Сергей, не надо. Знаешь ведь. — Знаю. Но каждый раз, как спрашиваю, жду, что ты скажешь "нет". — Не пытайся пристыдить меня. — Не пытаюсь. — Тогда не укоряй. — Попробовал бы сам удержаться от укора тому, кто поиграл твоим сердцем как мячиком и выбросил собаке, дескать, пускай прокусит, авось, не жаль уже. — Ты преувеличиваешь свою боль от моей ошибки. — Ого, да ты уже замахиваешься на распоряжение моими собственными чувствами? А что ещё прикажешь мне не чувствовать? Может, эту треклятую любовь, которую не заглушат ни женщины, ни вино, ни сама смерть?... — Прошу, Серёжа, закончим этот разговор, невмоготу уже. — Постой, Владимир. Сергей тоскливо закрыл лицо руками и потёр лицо. Он всё силился понять, что не даёт ему покоя, что сбивает с толку, что всё ещё подпитывает его надежду... — Ответь только: зачем ты ответил мне? Там, под землёй. Вот оно. Маяковский тяжело вздохнул и натянул плед повыше. Усталость уверенно брала своё, думать было всё сложнее. — Не знаю. Такая же слабость, как тогда, на юге. Не бери в голову. — А сколько таких слабостей ты допустишь в будущем? — Больше этого не повториться. Есенин, не вернуть, что было. — Чёрт, — Есенин раздражённо пихнул Маяковского в плечо, — Владимир, ты упрям и глуп. — Хочешь сказать, ты можешь лучше меня интерпретировать мои же действия? — Да. Есенин внимательно поглядел в чёрные растерянные глаза, встал и вышел из комнаты. Маяковский хотел было отправиться за ним, но тело не слушалось его. Слишком много ему пришлось вынести за эти несколько часов. Не успел он задуматься, как Сергей возвратился в комнату. В руках его был маузер. — Что ты хочешь сделать? — настороженно спросил Маяковский. — Хочу доказать тебе, что я прав. Даже если ценой такого. Он снял оружие с предохранителя и направил его себе в грудь. — Есенин! Лихорадка мгновенно покинула Владимира. Он вскочил с постели и протянул было руку к маузеру, но осёкся: одно неловкое движение, и курок будет спущен. — Убери это. Что ты задумал! — Почему тебе страшно? — холодно спросил Сергей. — Чёрт, ты стоишь, направив моё оружие себе в сердце и ещё спрашиваешь... — Нет, Володя, — Есенин положил палец на курок, — это говорит твой разум. А ты послушай сердце. — Ты свихнулся, Сергей, — в ужасе прошептал Владимир, глядя в решительные глаза. — Может быть, — кивнул тот, — это случилось тогда, когда ты стрелял в меня разряженным пистолетом. Я запомнил одну-единственную мысль, когда произошла осечка. И знаешь, какую? Маяковский не спускал глаз с руки Сергея. — Я подумал, как мало я жил в своей жизни. Представь, насколько я был бы жалок, если б это стало моей последней мыслью? — Что ты хочешь сказать? — Прекрати жить тем, что создал по своему образу. Бог тоже создал нас подобными себе, но мы — не боги. Хватит с тебя этого лицедейства! Позволь себе любить. Позволь себя любить. — Серёжа, убери оружие, отдай его мне. — Нет, пока ты не скажешь, почему поцеловал меня. — Глупец! Ты ведёшь себя как барышня из графоманского романа. — А ты лжец. — Есенин, неужели ты хочешь помножить на ноль все усилия, которые я приложил на твоего спасения? — Зачем же ты меня спасал? — Потому что не мог позволить, чтобы на моих глазах умер человек. — И только? — Да. — Что ж, значит, я снова глупо ошибся, — пожал плечами Сергей и отставил маузер. Владимир устало выдохнул, как вдруг Есенин направился к выходу. — Куда ты? — Не хочу умирать на твоих глазах, Владимир, — хладнокровно донеслось из прихожей. — Я устал ошибаться в людях. Устал. И от того, что они мне врут я тоже устал. Маяковский поспешил к двери, у которой Есенин натягивал ботинки. — Я не понимаю... — напряжённо произнёс Владимир. — Куда ты идёшь? Хоть пальто накинь... — Там, куда я иду, оно не понадобится, — зло посмотрел на него поэт. — Что... Испугавшись собственной догадке, Маяковский подлетел к нему и ухватился за оружие. — Сергей, прекрати балаган и идём спать. — Не хочу я спать, — повысил голос Есенин, с отчаянием посмотрев на Владимира. — Это невыносимо. Что ты наделал, Володя? Ты умудрился дважды обнадёжить меня и дважды обезнадёжить. Иди к чёрту. Он потянулся к замку, но его руку перехватил Маяковский. — Сергей, не смей этого делать. Ты просто устал, как и я. Пойдём спать, а утром разберёмся, что нам делать дальше. — А толку? Думаешь, я смогу вынести твоё утреннее «И всё же, это всё ошибка»? Или собственные мысли, что меня вновь обманули и никому я к чёрту не сдался? Я знаю, оно так и будет. И уже неважно, почему: боишься ли ты любить мужчину, или же вовсе не любишь меня. Пустячные причины, невыносимые последствия. Но я же видел, как ты боялся за меня... Он устало опустил голову. — Я видел даже нежность в твоих глазах. Мне было всё равно, что меня могут убить, пока не пришёл ты. Пока не напомнил, что я ещё могу быть любимым. Ты сам убедил меня в этом, разве не помнишь? Что мне не нужно бояться одиночества. Было не страшно, пока я не возомнил, что нужен тебе. Тебе... Из всех людей тебе нужен был Я, из всех любовей тебе была нужна моя. Из всех поцелуев на свете тебе хотелось моего. А теперь ты вновь говоришь, что всё это... безрассудно. Маяковский чувствовал, как они оба понемногу сходят с ума. Ему казалось, что вот-вот лихорадка вернётся и перемелет его сердце, которое зашлось в немыслимом беге. Оно безмолвно вопило ему, что надо бы уже признать: Сергей прав. Там, в Англетере, а позже и в тёмном кабинете ЧК, все разумные доводы сошли на нет. Это не было помутнением рассудка. Это было сродни оттаиванию окон весной, когда мутные очертания медленно превращаются в пейзаж. Слишком долго он старался обмануть самого себя с неизвестной целью. Чего он хотел добиться, заткнув трепетную любовь к Серёже в самые закрома души? Нет, страх не сбил его с пути, а открыл истину. Он вовсе не боялся увидеть смерть человека. Маяковский боялся лишиться своего Серёжи. Серёжи, который звонко смеётся, а потом безудержно замачивает боль в водке. Серёжи, который спорит не за правдой, а за приятным томлением в груди. Серёжи, который складывает слова в стихах столь нежно, будто парное молоко прямиком из детства. Серёжи, который однажды случайно похвалил стих Владимира, не зная автора. Серёжи, который ластится. Серёжи, который целует в шею. Серёжи, который не собирается мириться с обманом. Серёжи, который сейчас стоит и чуть не плачет от обиды и отчаяния. Серёжи, чьё сердце сейчас разорвётся от всеобъемлющей тоски. Маяковский медленно опустился на колени перед Есениным. Тот замер, лишь маузер дрожал в его ладони. — Не уходи, — прошептал Владимир, не поднимая головы. — Зачем ты это? — Я делаю то, что приказывает сердце, как ты и просил. Не уходи. Чёрт, отчего так трудно сказать... — Не подбирай слов, прошу. Маяковский тяжело вздохнул и произнёс: — Я люблю тебя, Серёжа. Люблю долго и беспомощно. Ненавижу все те замирания сердца, когда вижу или касаюсь тебя. И вместе с тем, я чувствую себя живым, ты напоминаешь мне, кем я был однажды. Воистину, ты дороже многих людей для меня. Я люблю тебя. Он замолчал. — Но? — тихо спросил Есенин. — Но боюсь, что, вновь достигнув твоей любви, я сбегу. Так было и не единожды, проверь. Мне стыдно, что я не способен ни с кем разделить жизнь. Я способен лишь добиться подтверждения, что меня любят, а затем, знаешь, вся любовь моя сходит на нет. Но с тобой что-то иное. Я не смог выкинуть из головы ту ночь, как бы ни старался. Моё сердце всё также заходится в неистовом желании при взгляде на тебя. Он медленно встал и с трепетом поглядел на Сергея. — Помоги мне жить с этой любовью, в одиночку я не справлюсь и вновь стану отвергать её. Помоги мне не забывать, что люблю. Напоминай мне о том, кто я есть по сути своей. — Володя, а как же... Лиля? — осторожно спросил Сергей. Маяковский задумчиво опустил взгляд. — Не стану врать тебе, Серёжа. Я не могу отпустить её сейчас, да и в этом нет резона. Знаешь, у нас троих есть правило: мы можем распоряжаться собой как угодно, но никогда не расстанемся. Есенина неприятно укололи эти слова, но его разум был слишком истерзан всеми опасностями дня. Ему хотелось одного: прижаться к Маяковскому, вдохнуть его запах и слушать его размеренное дыхание. А Лиля... что ж, быть может ему удастся однажды выкорчевать её из Володиного сердца. Сергей положил свободную руку на колючую щёку. — Выходит, — сказал он медленно, — вместе? Маяковский, не отрывая взгляда, осторожно коснулся его руки, сжимающей маузер, забрал оружие, щёлкнул предохранителем и бросил его к сапогам. После чего взял в свою пышущую жаром руку дрожащую ладонь Есенина. В его голове не было ни единой мысли о Лиле. Всё существо рвалось к его Серёже, что смотрел на него с бесконечной любовью. — Выходит, вместе. И решительно подался вперёд, чувствуя, как Сергей поднялся на цыпочки и также потянулся к нему. Они прикрыли глаза, когда их губы коснулись друг друга. Маяковский прижал Есенина к стене. Сергей довольно улыбнулся в поцелуй. — Спасибо, — прошептал он, на миг оторвавшись от горячих губ. Он не ошибся, не ошибся, не ошибся. В нём нуждаются, его любят! На месте кровоточащих порезов в его душе распустились необычайные цветы, имя которым ещё не придумал ни один учёный. — Серёжа, скажи мне только вот что: отчего ты просто не забыл всё это? Отчего не отвернулся от меня, не оборвал нашего общения? Отчего ты глядел на меня, читая стихи, тем самым исполняя мою случайную просьбу? Отчего ты... так льнёшь ко мне? Сергей задумчиво опустил взгляд. — А разве должна быть причина? Хотя, может, ты и прав... Знаешь, в твоих речах, жестах и глазах было столько искренности, сколько я не видел у других людей никогда. Они говорили мне о любви, но я не мог им верить. И я не знал, не чувствовал, что меня могут любить. Ты же со своей горячностью сумел разжечь во мне надежду на любовь. Лишь твоему отречению от меня я не поверил. — И был совершенно прав... Серёжа, я так люблю тебя, прости мою слабость... — Тогда и ты ответь, зачем тебе эта интрижка со мной? — Какая же это интрижка, Сергей, — недовольно сказал Владимир. — Мне с тобой хорошо и... правильно. С Лилей мне хочется рыдать навзрыд и царапать себе лица, но с тобой мне хочется... безмятежно спать. А ещё я гляжу на тебя, и мне хочется, чтобы ты был мой, мой, без остатка. Кто бы не подходил к тебе, кто бы ни целовал тебя, я хочу быть в каждой клеточке твоего сердца и разума. Потому что ты невероятный, Серёженька... — Но ты не желаешь быть только моим? — с грустью спросил Есенин. — Я не могу быть только твоим, Серёжа, — извиняющимся тоном пробурчал Сергей. — Но я могу быть с тобой. И я хочу быть с тобой. Маяковский с нескрываемой нежностью поглядел в любимые глаза, а Есенин вдруг запустил руку в карман брюк, выудил оттуда свёрнутый листок и отложил на тумбочку у вешалки. — Что это? — спрашивает Владимир. — Это... так. Завтра прочитаешь, раз уж сегодня я умирать не собираюсь. — Ну и шутки у тебя... Прошу, идём в кровать. Боюсь, не могу тут больше стоять. — Разумеется, — кивнул Сергей и, скинув ботинки, последовал в комнату за Маяковским. Владимир уже не мог определить, трясло ли его от лихорадки или же от нервов. Но едва он сел на диван, всё тело вновь сковало неприятной судорогой. Есенин, опустившийся рядом, мягко уложил его, накрыл пледом и пристроился рядом. — Прости меня за этот балаган, — тихо сказал он. — Но я и вправду не желаю жить в мире, где нет ни единой близкой мне души. Прошу тебя, не ври мне более и не таись. Он забрался под плед к Маяковскому и пристроился под его бок. Владимир прикрыл глаза, наслаждаясь приятным теплом. — Я сложу тысячи од карандашам и калошам, — с улыбкой произнёс он, — я вымозжу Лиле дорогу из моей нераздельной страсти... — Что ты... — Не перебивай. Я с лёгкостью сделаю всё это. Но вот для тебя... Прости, Сергей, я ни в жизнь не найду слов. Ты — не слова. Ты — жизнь... У меня не выйдет ни одного стиха о том, как я тебя... — он вздохнул через сжатые зубы. — Ни одного. Я это чувствую. В моих силах лишь сказать это тебе. И то, как ты видишь, не всегда. — А мне не нужно од от тебя. Я сам себе оду могу сложить. Только люби меня, слышишь? — Сергей жалобно прижался к Владимиру ещё сильней. — Люби меня тихо, чтобы об этом слышали одни лишь чашки с чаем по утрам. Чтобы это знали смятые простыни и зеркало в ванной. А хочешь, и они не будут ни о чём догадываться. Есенин поцеловал Маяковского в уголок губ. — Даже не произноси этого слова. Просто смотри на меня, не скрываясь. Я не прошу, чтобы та ночь в Тифлисе повторилась, нет. Если тебе от этого плохо, давай позабудем об этом, хорошо? Вот и славно. Только о словах своих не забывай, это всё, о чём я прошу. Маяковский чувствовал как сладкая истома заполняет его разум, утаскивая в сон. — Серёжа, — еле шевеля губами, прошептал он, — давай спать. — Обещаешь, что на утро ничего не изменится? — быстро спросил Есенин. Маяковский с усилием отогнал лихорадочную дрёму и повернул голову к Сергею. Нет, теперь он не совершит тех ошибок и не станет слушать разум там, где сердце должно маршировать в авангарде истины. Владимир ласково посмотрел в синие глаза, нежно поцеловал Сергея в кончик носа и прошептал: — Обещаю.