Заповедь №6

Маяковский стояли у двери, не решаясь постучать. Но нет, постучать (а потом и зайти) нужно было. Иначе он просто бы расписался в своей слабохарактерности перед Лилей. Хотя почему это вдруг присутствие на каком-то допросе приравнено мужеству? Они с Осипом просто хотели выпереть его из дома на ночь глядя, не иначе. И ведь этот разговор она завела нарочно, и его «внезапное предложение» было спланированным. Брик ведь даже толком не смог ответить, к кому на допрос нужно идти. Хотя Владимир побаивался допросов. Он много слышал от Осипа и Агранова, как вели себя допрашиваемые, когда из них пытались достать правду. Некоторые вырывались и даже пытались расцарапать лица своих надзирателей. Вспомнив это, Маяковский решил взять с собой маузер, в глубине души надеясь, что он не пригодится. Но вот, что было странно: адрес, который дал ему Осип, принадлежал вовсе не отделению ЧК. Владимир даже подумал, что перепутал, ведь табличка с нужным адресом висела на Англетере. Но, решив не откланяться от указаний, Маяковский зашёл в тёмный холл гостиницы. И вот теперь он стоял и пилил взглядом прибитую к двери цифру шесть. Не хотелось туда заходить. Ему не по душе все эти крики, лампы... Тем более, что из-за двери доносились чьи-то громкие восклицания, разобрать которые было сложно. Но одна их интонация заставила Владимира нахмуриться. Но всё же... Он трижды постучал в дверь. Пути назад нет. В комнате всё стихло. Но уже через мгновение послышались тяжёлые шаги, и дверь приоткрылась. — Вам кого? — на Маяковского через щель дверного проёма уставился чёрный глаз, а в нос ударил резкий запах алкоголя. — Якова Блюмкина, — медленно произнёс Владимир. — Я от Осипа Брика, он сказал, что здесь... Его объяснение прервала открывшаяся дверь. — Вы по адресу! — широко раскинул руки мужчина. — Яков — это я, разрешите представиться. А вы, я п-лагаю, товарищ Маяковский. Мне сообщили, да-а... Чекист нетвёрдо стоял на ногах. Маяковский чуть сморщил нос от мерзкого запаха спирта, будто здесь не допрос, а праздник. Блюмкин же продолжал. — Как же мне приятно наконец увидеть вас вот так, — он вновь махнул рукой. — Как там у вас: «Неугомонный не дремлет враг! Товарищ, винтовку держи, не трусь!». Не успел Владимир возразить, как Яков отошёл к столу, чтобы приложиться к бутылке вина, и открыл Маяковскому причину, по которой он был вызван. Всё это время за ним на стуле сидел Сергей Есенин. Владимир даже не сразу признал его, столь странен был его вид, а главное — взгляд. В его глазах была странная смесь надменности, хитрости и... покорности судьбе. Серая от пыли рубашка на нём была измята, одна штанина немного порвана снизу, подтяжки болтались у ножек стула. Одни лишь ботинки выглядели достойно. — Есенин? — наконец произнёс Маяковский, снимая зимнее пальто и накидывая его на вешалку. — Да, он самый, Владимир... Вы не против, если я буду вас так называть? Без лишних... Как их там... — Блюмкин вытер губы о собственную рубашку. — Без любезностей. Мы с вами ведь партийные люди, коммунисты! Не то, что эта дрянь... Ну и вон там тоже порядочный гражданин сидит, — он кивнул куда-то за спину Маяковского. Тот обернулся и увидел сидящего в углу парнишку лет двадцати трёх, который склонился над листами бумаги, а в его руке подрагивало перо. Он уставился на Маяковского, жалобно сведя брови. — Это Вольф Эрлих, поэт. Я попросил его сегодня записать всё, что скажет этот предатель. Видите ли, Владимир, двое моих людей испугались нынче идти сюда, поэтому вот и вас позвали, и Вольф... Тоже... Блюмкин перевёл мутный взгляд на Есенина, до сих пор не проронившего ни звука. Только сейчас Маяковский заметил, что руки Сергея, судя по всему, связаны или скованы за спиной. От непонимания и запаха дешёвого вина у Владимира помутилось в голове. — Что же Сергей такого совершил, раз вы его... так? — О, Владимир, товарищ Есенин вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Помнится, у вас были какие-то недовольства его поэзией, так? Поверьте мне, Владимир, сейчас всё гораздо серьёзней. Ваш поэтический противник хотел разжечь государственный мятеж! Да, Владимир, понимаю ваше удивление. А ведь, думается мне, он до сих пор хочет мятежа. — Яша, прекрати, — наконец подал голос Есенин. Маяковский перевёл на него глаза и вздрогнул, когда на в ответ получил резкий и обозлённый взгляд. Значит, не простил его Сергей... — О, заговорил! — глаза Блюмкина по-животному заблестели. — Тогда, может, сам расскажешь товарищу Маяковскому, что ты со своими дружками пытался сделать? — он подошёл к Сергею и потянул за волосы, заставляя смотреть на себя. — А может, ты ему расскажешь и то, куда дел проклятую телеграмму? — Пошёл ты, Яша, — морщась от боли, прошептал Сергей. — А! Полюбуйтесь! — Блюмкин встряхнул Есенина за волосы, вызвав невольный стон. Маяковский в ужасе смотрел на происходящее и не понимал, что ему следует делать. Отчего-то сердце подсказало ему принять сторону Блюмкина. Разумеется, для вида, раз Яков столь уверен в его благонадёжности. Сергея непременно нужно было забрать отсюда, в этом решении Владимир не колебался ни секунды. Да и о чём было размышлять? Может, Маяковский когда-то и не желал, чтобы Есенин более присутствовал в его жизни, но вот чтобы тот лишился этой самой жизни — об этом и речи не шло. С удивлением Владимир поймал себя на том, что более не испытывает никакого отвращения или злости к Сергею. Он взглянул в наполненные болью глаза. Что могло произойти? Почему вместо остроумного парнишки перед ним сидит уставший мужчина, не желающий ни за что бороться?.. — Товарищ Блюмкин, — позвал Маяковский, отводя от Сергея взгляд, — быть может, приступим к допросу? Очень уж мне интересно, что натворил этот скандалист. — Ах, точно, — Блюмкин отпустил волосы Сергея и прошёл к столу. — Где-то здесь... У меня были... Вот же. Итак, Вольф, пиши, а ты, Есенин, назови свою фамилию. Блюмкин держал в руках листок бумаги и силился разобрать написанное. Рука его дрожала от выпитого, а в глазах двоилось. — Пушкин. — Чего? — не понял Яков. — Это ты чего, Яша, — пробурчал Сергей. — Ты себя слышишь? «Есенин, назови свою фамилию». Раз Есенин, очевидно, моё прозвище, то пускай фамилией... Он не договорил. Красный от злости Яков подлетел к нему и с размаху ударил по щеке. Несколько мгновений Сергей сидел с нелепо развёрнутой головой, но затем, чуть повёл челюстью, разминая онемевшую от оплеухи щёку. Маяковский непроизвольно дёрнулся к нему, но мигом овладел собой и постарался ухмыльнуться. — Что ж ты мне, словно баба какая, пощёчины лепишь... — Не смей паясничать! — завопил чекист. — Я говорю так, как нужно! Как по форме! — Давайте я проведу допрос, — неожиданно для самого себя попросил Маяковский. Блюмкин с Есениным уставились на него с удивлением. — Что? — Я вам помочь хочу, Яков, у вас тяжёлая работа, — льстивые слова лились сами собой, — да и утомились вы за сегодня. Не тратьте сил на этого, как вы сказали, предателя. Предоставьте его мне. Может, мне удастся его разговорить. Яков осоловело посмотрел на Маяковского и пожал плечами. Сергей же нахмурился и с прищуром посмотрел на Владимира. — А что... это мысль, — повёл бровью Блюмкин и всучил поэту мятый листок с вопросами. — Я наслышан о вас, Агранов отзывался о вас с большим восторгом. Знаете, ему в память врезалась ваша фраза... как же там у вас... Что-то про маузер... — «Ваше слово, товарищ маузер», — сказал Владимир глухо. Очень уж ему было скверно, что человек, пытавший Сергея, открыто ему благоволил. — Я-то думал, вы поэт. А вы поганый чекист, — с язвительной иронией обратился к Владимиру задержанный. — Никогда вас не любил, а сейчас и вовсе тошно от вашей физиономии. Маяковский переглянулся с Есениным, чьи глаза совершенно противоречили его словам. Сергей пусть и смотрел с едким прищуром, но губы его невольно расплылись в самой искренней улыбке. Почуял, значит, что Маяковский здесь не по своей воле. А может, он улыбается оттого, что ему вспомнилось... Нет, не мог Сергей ничего вспомнить. Не мог. Маяковский взял стул и сел напротив поэта. Тот не переставал пристально глядеть на него. Как давно они не виделись?.. Хотя, зачем это Владимиру это знать, ведь Есенин ему... никто. Так ведь? — Вольф, полагаю, вам стоит начать набело, — обратился он к Эрлиху. Парнишка быстро закивал, вырвал из тетради листы и бросил на пол. Затем вновь взял перо в подрагивающие пальцы. Маяковский бегло пробежался по листку: стандартный перечень вопросов. — Во-первых, назовите полностью себя полностью: фамилия, имя, отчество. И возраст. Есенин ухмыльнулся, но глаза его смотрели всё с той же жуткой смесью насмешки и страха. — Есенин Сергей Александрович. Тридцать лет отроду, — произнёс он через паузу, — Неужели вы позабыли, как меня полностью звать, Владимир? И снова взглянул на Маяковского, лукаво облизнув треснувшие губы. В повисшей тишине был слышен лишь частый скрип истёртого пера по бумаге. — Вольф, — резко бросил Блюмкин, развалившийся на диване, — эти его паясничества не пиши. Пиши по существу. — Место рождения, — продолжал Маяковский. — Село Константиново в Рязанской губернии. — Род деятельности. — А как вы сами охарактеризуете, товарищ? — хитро спросил Есенин, заглядывая Маяковскому не столько в глаза, сколько в душу. Тот заметил, что, несмотря на весёлый тон, Сергей с раздражением морщит красную от удара щёку. Храбрится, значит... — Вас я охарактеризую как бумагомараку, товарищ Есенин. А как вы сами себя назовёте? — Я поэт. Самый настоящий поэт. Как Пушкин. — Сколько можно, — вскочил с дивана Блюмкин, но тут же сел обратно, схватившись за голову. — Вы не представляете, какая это му́ка, Владимир. Всё время, что я с ним разбираюсь, он всё Пушкина приплетает. И всё себя с ним равняет. — Ты не тому человеку жалуешься, Яша, — засмеялся Есенин. — Ты ищешь сострадания у того, кто хвастался, что ему от Пушкина всего две буквы. Однако, Владимир, не забывайте, какие это буквы! Маяковский тихо фыркнул. Тогда в Тифлисе Сергей очень позабавил его этой остротой. Тифлис... Вот чёрт, это ведь там... — Не забуду, — ответил Владимир, не вполне сознавая, говорит ли он про две буквы «НО», стоявшие между ним и Пушкиным, или же... Опустив глаза, он не заметил, как Есенин грустно скользнул по нему взглядом. Сердце Сергея кольнуло сочувствием и обидой. — Значит, поэт. Да. Теперь же назовите своё нынешнее семейное положение. Женаты или же нет. — Яша, какое это отношение имеет к делу, — игнорируя Маяковского, закатил глаза Сергей. — Отвечай на вопрос, скотина, — с улыбкой протянул Блюмкин, осторожно поднимаясь с дивана. — Даже не знаю теперь. Наверное уже и не женат, — задумчиво протянул поэт. — Уже? — переспросил Владимир. — А это не ваше теперь дело, товарищ Маяковский, — огрызнулся Есенин и прикусил язык. Владимир резко поднял голову от листа и зло поглядел на допрашиваемого. Теперь? Как же хорошо, что Блюмкин слишком пьян, а Эрлих слишком напуган, чтобы услышать. — Что ж, тогда расскажите всё, что вам известно про Алексея Ганина, — продолжил Маяковский, вновь опустив взгляд на лист. — Меня о нём уже полгода спрашивают, — нервно усмехнулся Есенин. — Друг это мой. Друг мой... — О! — воскликнул Блюмкин и подошёл к Сергею. — Неужели ты признал в нём друга? А всё это время отнекивался. — Тогда мне казалось, что можно ещё спастись, — обречённо проговорил поэт. — Нынче надежды на это у меня нет. Убьёшь ведь ты меня, да? — Очень бы хотелось, но пока приказа не было. — Ты без приказа уже и вздохнуть не смеешь? — Паскуда. Процедив это, Яков схватил Сергея на шею и притянул к себе. Он встал перед Маяковским, потому тот не мог видеть лица Есенина. — Как ты смеешь тявкать на меня, псина ты дворовая? Ты не согласился примкнуть к нам, отказал Льву Давидовичу. Ты не смог бы вынести моей участи. — Не смог бы, — прохрипел Сергей, хватая ртом воздух. — Потому что я... каждого человека люблю... а ты... Маяковский вскочил со стула и быстро подошёл к чекисту. — Яков, оставьте, — потребовал он. — А вам-то что! — крикнул Блюмкин, но пальцы разжал. Владимир смотрел в чёрные разъярённые глаза, потому что глядеть на судорожно дышащего Сергея было нельзя. Он кивком головы отозвал Якова в сторону. — Вы сказали, что он только начал говорить, отвечать на ваши вопросы, — заговорщически прошептал Маяковский. — Неужели вы хотите начать всё с начала? Я ведь стараюсь разговорить его, а это трудно, ведь и меня он не жалует. В наших с вами интересах вытащить из него всю правду. Поэтому позвольте мне вступаться за него, чтобы во мне он видел союзника. Так он охотнее будет всё говорить. Блюмкин смотрел на него, нахмурив брови, пытаясь уловить логику сказанного. Когда, наконец, он смог понять, о чём говорил Владимир, он пьяно улыбнулся. — А вы хитрец, — громко протянул Яков и подмигнул Маяковскому. — Продолжайте. С этими словами он вновь устроился на диване. Владимир обернулся к Сергею, который уже выровнял дыхание и теперь с подозрением косился на него. — Продолжим, — футурист встряхнул листок и вновь сел перед Есениным. — Расскажите про Алексея Ганина. — Я ведь уже сказал вам... — Было ли вам известно, что Ганин хотел свергнуть власть? — Да, — с грустью проронил Сергей. — Он даже записал меня в народные комиссары... Сейчас уже и не помню. Когда я узнал об этом, много ругался на него. Лёшка, дурак... — Что вам известно про его манифесты? — Ничего... Может, что-то я и знал, но теперь уже ничего не помню. — Врёшь! — крикнул с дивана Блюмкин. — Даже если и так, — безразлично бросил Есенин, — ты меня всё равно убьёшь. — Есть ещё одна фамилия, — прервал их Маяковский, — Каннегисер. — Я ничего не знал, о его намерениях, — сквозь зубы процедил Сергей. — Он ничего не говорил мне о своих планах... Я был в не меньшем изумлении, когда узнал об убийстве. — Врёшь! — вновь крикнул Блюмкин. — Это ведь он начал тебя убеждать в том, что власть нужно сменить! Ну и дружки у тебя: убийцы и мятежники, все как один. Сначала он, потом Ганин! — Неужели у меня не может быть просто друзей? Я ведь задружился с ними не из-за их взглядов. Они ведь были хорошими людьми. Запишите так: да, я знал, что мои друзья что-то затевают. Но меня это не интересовало. Я хотел лишь... писать стихи. И жить. На этом всё. Не хочу больше об этом. Маяковский с тоской глядел на уставшего поэта. Развязать бы верёвки, обнять его да утешить. Но нельзя. — Что вам известно о... телеграмме? Что за телеграмма, Яков? — Он знает, — коротко ответил Блюмкин. — Яша, я тебе уже говорил, я сжёг все бумаги. И стихи, и телеграмму, и манифесты... — Ага, значит, манифесты у тебя, всё-таки, были! — радостно заключил Блюмкин. — Эрлих, обязательно запиши это. Дословно: крамольные стихи, телеграмма и манифесты. — Там были обыкновенные стихи... — Знаю я твои стихи, Серёжа, видал. Крамола одна, да контрреволюция. А всё твои дружки. Надо было тебе со мной оставаться, не было бы ничего тогда. И Троцкому нечего было отказывать. Друзья твои... Яков подошёл к столу и вновь отпил вино прямо из горлышка. Отставив бутылку, он вдруг странно улыбнулся. — Во-ольф, — протянул он. — Да? — тихо откликнулся тот. — Начни с новой страницы. А ещё вырви один листок и дай его мне. — Хорошо, — Эрлих непослушными пальцами вырвал листок из тетради и протянул его чекисту. Блюмкин взял листок и выхватил перо из дрожащих рук. Затем, странно посмеиваясь, он принялся что-то писать. — Яков, может, вы не будете изводить бумагу, а сами продолжите... допрос? — спросил Маяковский, запнувшись на последнем слове, ведь происходящее больше напоминало водевиль, чем допрос. — Нет, товарищ Маяковский, больно к лицу вам роль следователя, — хитро ответил Яков. — К тому же, мне Серёжа точно на такое не ответит. Хотя и вам он может не ответить. Зато вот пристыдить вы его сможете. Пока Блюмкин исписывал лист неаккуратными буквами, Владимир перевёл взгляд на Есенина. Бедный... Бедный уставший Серёжа. Воистину, никогда он не был таким. Когда-то он был весёлым, светлым... Ласковым, хотя и задиристым. Где теперь все эти пустые споры о рифмах и стилях? На сегодняшнем вечере слова — не украшения. Они валюта, за которую можно купить жизнь. Они пули, которые могут в одно мгновение оборвать всё. Сергей поднял глаза и со страхом уставился на Маяковского своими синими глазами. Нет, что бы ни случилось тогда, что бы ни было сказано тогда и что бы ни было правильно тогда... Сегодня нужно спасти Сергея, если ему действительно что-то угрожает. С одной стороны, Блюмкин слишком пьян, чтобы решиться на такое. С другой же — чёрт его знает. А Есенин всё глядел на него. Маяковский неуверенно кивнул, на что Сергей беззвучно и грустно рассмеялся. На мгновение на его лице промелькнула та самая улыбка, которой Владимир залюбовался одним знойным вечером в Тифлисе. А потом ещё одним вечером. А за ним была ещё вереница вечеров, пока одна ночь не прекратила всё. Хотя нет, та ночь была поистине волшебной, а вот утро положило конец всему. Забавно, он испугался даже неизвестно чего. Почему он ушёл так грубо, не объяснив ничего? С чего он вообще решил оборвать всё их общение, хотя вовсе этого не желал? Чего он испугался тогда? Это сейчас нужно бояться за Сергея, ведь жизнь его действительно на волоске. Нужно придумать, как вытащить его отсюда, не дать погибнуть от руки этого мерзкого пьяного чекиста. Во имя всего, что было между ними. А может, даже... и сейчас есть. Нет, нет, нет. Не было между ними нет и не было. Они оба были всего-навсего пьяны. Нынче же Сергей так глядит на него от безнадёги и страха. Не может же он... Да и самого Маяковского сейчас дома ждала его женщина. Нечего заглядываться на чужих мужчин. — Вот. Пускай расскажет нам правду о себе. Эрлих, пиши! Маяковский вздрогнул, когда Яков вырвал из его руки мятую бумажку и всучил другую. Помотав головой, он сходу принялся зачитывать, не прочитав весь список вопросов наперёд. — Каких из своих детей вы не признаёте? Есенин сжал губы и помотал головой. — Яша... Ну к чему этот вопрос? К тому, что от Зининых детей я когда-то отрекался? Дураком был. Мои это дети, слышишь?! — он с вызовом посмотрел на Блюмкина. — Мои! И Юрка, и Таня с Костей, и Сашка. Моя кровь течёт в них. И я их люблю. Всех. Даже жаль, что не увижу их больше. Саша ведь совсем ещё малец, папку и не запомнил... Он с тоской закрыл глаза. Маяковскому не было знакомо чувство отцовства, поэтому он с трудом мог понять Сергея. Они практически не обсуждали детей, разве что однажды Есенин выразил своё недовольство детской лирикой Владимира, назвав её излишне назидательной и грубой. Хотя как-то раз Маяковский видел его детей, когда пришёл на репетицию своей пьесы к Мейерхольду. Всеволод тогда привёл в театр Таню и Костю, познакомив лично с «дядей Володей». Ребятишки и вправду были прелестные: стали лепетать поэту отрывки его стихов и лозунгов, которые где-то уловили. Владимир был польщён таким вниманием детей. Но каково было его удивление, когда Всеволод, глядя на резвящихся чад, вдруг сказал: «А всё-таки бойкие эти Есенины, им лишь бы подурачиться...». Вот тогда Маяковский узнал, что дети эти были от Сергея. Потом, присмотревшись, он уловил главное сходство детей с Сергеем: лукавые, но добрые и умные глаза. Кроме того, в них была та же непосредственность, что и в их папе. Таня прямо заявила Владимиру, что ей не по нраву цвет этого его пиджака, а Костя первым делом обсмеял тогдашнюю бритую голову Маяковского. Да, дети во многом походили на родного отца, тем смешнее Маяковскому было, когда дети просили его «написать ещё хорошеньких стишков для нас». Знал бы их папка, кого хвалят его отпрыски, наверное, лишил бы сладкого эдак на неделю. Ишь, чего удумали, футуристов всяких нахваливать... — Что ж, прекрасно, — спокойно сказал Яков, — Эрлих, будь добр, запиши все эти имена. Они пригодятся мне. — Зачем это? — непонимающе пробормотал Сергей. — Как же? Хочешь сказать, отпрыскам государственного преступника будет обеспечена спокойная жизнь в нашей стране? Есенин с ужасом посмотрел на Блюмкина. Холодное и страшное осознание прошибло его нутро. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет... — Ты не посмеешь. — А причём тут я? У тебя есть много врагов, Серёжа. Мне стоит лишь передать им эти имена. Сколько там твоему Юре? Десять? Или уже одиннадцать? С такими людьми уже вполне может произойти несчастный случай. — Сука, — бессильно процедил Есенин сквозь зубы. — Не тронь моих детей. — Разве ты как-то помешаешь мне? Мертвец не остановит живого. — У них матери есть, родня есть. А за Таню с Костей ещё Мейерхольд заступится. Никто не отдаст их ни тебе, ни твоим дружкам-поскудам. — Гавкай-гавкай, — снисходительно улыбнулся Блюмкин, — от такого отца их уже ничего не спасёт. — Вольф, милый, — Есенин повернул голову к ученику, — прошу тебя, вымарай эти имена. Молю. Ты ведь знаешь, они ещё дети... Эрлих влажными глазами посмотрел на Сергея, потом на Якова. — Вольф, подчеркни этих сучьих детей, — махнул рукой Блюмкин. Сергей задвигал связанными руками, но верёвки лишь сильнее впивались в кожу. Сердце Владимира сковало жалостью и бесконечным сочувствием к поэту. Есенин торопливо облизывал сухие губы, его глаза бегали по всей комнате. — Стой! — в отчаянии крикнул он. — Нет у меня детей. Все они нагулянные. Эрлих, пиши: мне было стыдно признавать, что мои женщины изменяли мне, поэтому я считал всех детей своими. — Ври дальше, Серёжа, всё равно тебе их не спасти. Есенин весь похолодел от ужаса. Что может перебить эти слова? Что может заинтересовать Якова больше? Думай, ну же, думай. Ему вспомнилось, с каким трепетом он ждал Анну с первенцем. Как качал ребёнка, баюкал, как сочинял ему на ходу колыбельные. Как мальчик сладко сопел в его руках. И что теперь, этого розовощёкого, веселого малыша теперь убьют его же вине? И других его маленьких, ни в чём не повинных детей просто... убьют? Нет, нет, ни за что... Маленькие мои, хорошенькие мои, дурак ваш папа, вы его в угол поставьте, на горох, ремнём его можете отстегать, кашей закормить... Любимые мои, вы только не держите зла на папку, на своего старого дурака. Как же это он не подумал о сокровищах своих? Господи, что я за дурак... — Они не мои дети, у меня нет детей и никогда не было, и не будет, и не может быть, — скороговоркой бормотал он. — Ка-ак же, это — противно сладко протянул Яков. — Не было, нету у меня детей, — Есенин ощущал, как медленно лишался рассудка из-за липкого страха под рёбрами. — Серёжа, — с прежней наигранной лаской произнёс Блюмкин, — на допросах принято говорить только правду. Будет тебе завираться. — Хочешь правды? — вдруг холодно произнёс он. — Хорошо. Только пусть он, — Сергей кивнул на Маяковского, — выйдет. Владимир с удивлением поднял бровь. — Это не тебе решать, кто будет слушать твоё враньё, — сказал Блюмкин. — Если бы это было враньём, я бы не просил, чтобы Владимир Владимирович вышел. — Замучил ты меня, Серёжа. Товарищ Маяковский, продолжайте... Но Есенин вскинул голову и скороговоркой проговорил. — Я не могу иметь детей. Никогда не мог. Жёны об этом не знали сначала. Поэтому и уходили от меня. — Ну и выдумки у тебя, — неуверенно произнёс Яков, но по его голосу было понятно, что тот начинает интересоваться словам Сергея. — Не выдумки, а горькая правда, — Есенин прикрыл глаза и продолжил. — Эрлих, напиши ещё вот что... Я не мог иметь детей, да и в целом в постели... не мог женщин удовлетворить. Маяковский тяжело вздохнул. Сейчас Сергей пойдёт ещё дальше и наговорит ещё бог весть что. Неужели он настолько любит своих детей, что готов ради их жизни сочинять о себе небылицы? Ещё и столь мерзкие? Да разве Блюмкин ему поверит?.. Но Яков радостно воскликнул: — А вот это уже интересно. Хочешь выторговать жизни своих сучат на эти сплетни? Есенин исподлобья зыркнул на Якова. — Да, — только и сказал он. Блюмкин задумчиво подошёл к Есенину и со злорадной скукой оттянул его голову за волосы. Сергей не проронил ни звука. — Хочешь, чтобы все теперь толковали о том, что самый модный поэт — импотент? Прошу прощения, Владимир, — Яков обернулся к Маяковскому и поправился, — самый модный крестьянский поэт. Хочешь, чтобы все твои выступления и стишочки отошли на второй план? Хочешь, чтобы от тебя все брезгливо отворачивались при встрече? Есенин ощутил, как горлу подкатила тошнота. От мерзких подробностей ему захотелось помыться. — А ты собираешься это разнести всем? — Да, — не промедлив с ответом, кивнул Яков. — Хорошо. Я согласен. Только Вольф, молю, запиши, что это не мои дети. Что эти ребятишки ни в чём не виновны... — добавил он, почти скуля. Сердце Маяковского обливалось кровью от этого голоса, от которого веяло непостижимым отчаянием и страхом. Он ощутил, что и сам уже готов был защищать этих мальцов от любой угрозы. Любовь к этим незнакомым ему детям будто передалась от Есенина по воздуху. — Что же, — радостно хлопнул в ладоши Блюмкин, — тогда продолжим. Владимир сглотнул и опустил глаза на лист бумаги. — Были ли у вас связи с... К чему этот вопрос? — у Маяковского похолодели пальцы, а во рту внезапно стало сухо. — А к тому, чтобы Серёженька ответил, что у него за друзья. И не только друзья, да? — он с фальшивой улыбкой посмотрел на Есенина. — А сейчас, после его откровения, это стало ещё интересней. Не мог удовлетворить ни одну женщину, да? А что насчёт мужчин? Расскажешь, кому обязан своей славой, а? — А что тебе с того, Яша? — оскалился Сергей, поняв суть вопроса без уточнений. — Преследования давно отменили, если ты не знаешь. И никакой статьи ты мне не предъявишь за это. И никого ты не сможешь привлечь за этим связи. — Статьи, может быть, и нет. Вот только многим сверху может не понравиться, что великий русский поэт, вдобавок ко всему, обыкновенная... — Замолчи! Мало тебе сплетен?! Есенин зло смотрел на Блюмкина, кусая губы. — Ага, стыдно, да? Не хочешь, чтобы я тебя перед твоим соперником позорил? У него-то одна женщина и на всю жизнь, а ты, дрянь, — Яков подошёл к Маяковскому и положил руку ему на плечо. — Вы, Владимир, запоминайте. Потом, может, напишете что-нибудь. — Да, разумеется, — сухо ответил тот. — Так что, Есенин, были у вас связи с мужчинами или же нет? Он поднял глаза на Сергея. Пальцы его била дрожь, а сердце зашлось в бешеном темпе. Но допрашиваемый смотрел на него почти спокойно, даже с сочувствием. — Ну и хрен с вами, — пробурчал Есенин, не отводя взгляда. — Да, у меня были связи с мужчинами. Доволен? — С кем? — подскочил к нему Блюмкин, обдавая Сергея перегаром. — Ну же, признайся наконец, что Клюев не просто так за тебя взялся. Не просто так везде водил и украшал. — Вот видишь, сам всё знаешь... — Вольф, запиши это! — возбужденно крикнул Блюмкин. — А ещё кто? — Тебе мало? Твоё начальство уже и этому будет рады. — Я правду от тебя хочу узнать. — Ты правду хочешь только выдумать. Это всё было, Яша. И было давно, — устало сказал Сергей. — Тебе это не для правды надо, похотливый ты кретин... И вновь его прерывает звонкая затрещина. Есенин зажмурился, борясь с желанием потереть ушибленную щёку. Маяковский с трудом заставил себя сидеть на месте. Ему невмоготу было слышать, как грубо обходятся с Сергеем, но нужно было терпеть и выдерживать роль. — Отвечай на вопрос, паскуда. Ганин? Мариенгоф? Каннегисер? Городецкий? Ивнев? — Ты Лёшку не приплетай сюда. Да и Толю с Лёней тоже. И что до остальных... Мне ведь и двадцати не было. Я приехал из деревни в город, думал, тут так положено... Вольф, — он повернул голову, — будь хоть каким-то мне другом запиши, что ни одной из этих связей я не начинал добровольно. — Из этих? — усмехнулся Блюмкин, откупорив новую бутылку вина. — А какие же связи с мужчинами ты начинал добровольно? Увидев, что Яков отвернулся от них, Есенин украдкой посмотрел на Маяковского. В это мгновение Владимир ощутил, как мгновенно из его вен исчез страх. От внезапной и осторожной нежности в синих глазах сердце забилось медленнее, а руки перестали дрожать. Он легонько улыбнулся уголком губ. Сергей широко улыбнулся в ответ и быстро подмигнул ему. Не вовремя, не вовремя, да и вообще, это всё было неправильно... Но чёрт возьми, Есенин помнил. И не только помнил, но и не сердился более. Если это всё скверно и неправильно... отчего сердце снова переполняется сладким умилением? Решительно нельзя было теперь позволить, чтобы с Сергеем что-то произошло. Ведь теперь Владимиру до смерти хотелось поговорить с ним. Но не здесь, подальше от чужих ушей. — Ну, чего молчишь? — Блюмкин с шумом поставил бутылку на стол. — Яша, а тебе разве не достаточно этих фамилий? Яков задумался и взглянул на часы. Он здесь уже два часа. Усталость брала своё. Блюмкин махнул рукой. — Ладно, чёрт с тобой. — Продолжаем? — спросил Маяковский. — Нет, — чекист вновь вырвал лист из его рук и убрал в карман брюк. — Мне нужно сделать один звонок. Эрлих, дай свои записи. Вольф дрожащими руками протянул ему свою тетрадь. Блюмкин кивнул и витиеватой походкой вышел в коридор. Повисла тишина. Эрлих шумно дышал и заламывал пальцы. Ему было неуютно находится рядом со своим другом и учителем, которого невольно предал. Наконец, он скомкано извинился и шмыгнул в коридор за Блюмкиным. — Ты посмотри на него, — еле слышно усмехнулся Есенин, — боится меня. А ведь я даже не укорял его. Я же понимаю, что его потом тоже преследовать могут. И убить, — он печально улыбнулся. — Откуда в тебе уверенность... — Тш, говори тише. Стены тут тонкие. — Откуда в тебе уверенность, что тебя хотят убить? — понизил голос Маяковский. — Владимир, не мели чушь. Ко мне нагрянул чекист, угрожая оружием, позволил связать себя как вора какого-то, — Сергей кивнул на верёвки. — И вопросами всё пытается выбить из меня признания во всех грехах. А мне в одночасье и страшно, и... всё равно. Я одного не хочу — чтобы после смерти он не оболгал меня. Впрочем, если этой ложью я спасу своих ребятишек... Ай, ладно. Пускай я буду тем, кто придумает Блюмкин. Лишь бы их не тронул... — Ты их так любишь, что готов даже добрым именем пожертвовать? — осторожно спросил Маяковский. — Очень люблю. Что мне доброе имя, когда дело касается их, — с грустной улыбкой ответил Сергей. — Ты бы их видел... Они когда меня встречают, несутся такие счастливые. И всё кричат «Папа! Папка пришёл!», — на его глазах блеснули слёзы. — Они Мейерхольда называют отцом. А меня папой. Ты понимаешь? Папой... Хотя зря я на Всеволода злился, хороший он мужик. А Юрка, знаешь какой у меня? Есенин мечтательно поднял глаза. — Юрок у меня старший. Ещё немного и меня догонит в росте. Давно я у них был... А Саша... Сколько бишь ему? Год с небольшим. Глазки такие умные у него. Большие, голубые... Весь в меня. Я бы хотел тебя попросить, если вдруг меня... — он замялся. — Ты отыщи их, пожалуйста. И скажи, чтобы никто не говорил, что я им папа. Если вдруг меня... — Ты полагаешь, твой план сработал? Он Троцкому скажет, что ты... Что дети не твои? И это их убережёт? — Думаешь, он для Троцкого выспрашивал всё это? Чёрта с два, Троцкому сейчас до этого дела нет. Под ним самим сейчас всё горит. Для себя Яша это всё спрашивал. Чтобы потом открыть всем правду о том, что Сергей Есенин... Мерзко даже сказать. Внимания ему мало, вот что. — Вы давно знакомы? — С Троцким? — Нет, Яшей этим твоим. — Давно, — протянул Сергей задумчиво. — Поэтому я и знаю, что он это для себя узнавал. Ему доставляет удовольствие лезть в чужую постель. А ты чего? испугался? И посмотрел на Маяковского как обычно смотрят на детей, испугавшихся грозы. — Чего мне бояться? — пожал плечами тот, но глаза отвёл. — Володя, — позвал Сергей тихо, — мне уже нечего скрывать, ни от себя, ни от тебя. Мне не к чему лукавить, я, может, и до утра не протяну. Может, он сейчас вернётся с приказом застрелить меня и... всё. Володя, понимаешь? — Не застрелит он тебя, Сергей. Нельзя просто войти и убить. — А я не хочу проверять, Володя. Пока он не вошёл, я прошу, прошу, прошу тебя, — судорожно зашептал он, — прошу, скажи, что не забыл. Что помнишь и не жалеешь. Ты просил не говорить об этом, да. Но всё же, скажи, что не я один это помню. Я вижу это, но до смерти хочется услышать это. Последний раз. — Есенин, прекрати это, — повысил голос Маяковский. — Не умрёшь ты. — Тебе жалко, что ли? Или всё ещё считаешь это ошибкой? А ведь ты сам тогда всё это начал. Или уже не помнишь? Что, не помнишь даже как первый поцеловал меня? Ты убедил меня, что любишь, и заставил полюбить тебя. Я-то думал, развлекусь на одну ночь, а вона, как вышло... Влюбился по-ребячески, глупо и слепо. Хотя бы объясни, отчего ты тогда ушёл, не объяснив ничего? — Какая тебе разница? Сейчас не до этого, лучше думай, как спасаться будем. — Об этом я и думаю. Очень долго думаю, — не сводя глаз, пробормотал Сергей. — Думаю, как мне спастись от этой муки, на которую ты меня обрёк. Нет бы, объяснить мне, что произошло, когда за прекрасную ночь ты отплатил мне внезапной грубостью. Но ни одно твоё слово отчего-то не убило во мне надежду. — На что ты надеешься? — с отчаянием спросил Маяковский. — Я ведь тебе ясно сказал: всё это было гадкой, гадкой ошибкой... — И слова твои были были ошибкой? Те ласковые нежности были бредом? Твои глаза лгали мне? Твоё волнение было наигранным? — Хватит, Сергей, не береди душу. — А что до надежды, — Есенин будто не слышал его, — почему же для надежды непременно нужна причина? Может, мне это нужно. Как твои звёзды кому-то нужны, понимаешь? А мне нужна надежда, что меня любят, мне хочется быть просто... нужным. Просто нужным, чтобы от моего существования кому-то было хорошо... Признайся же хотя бы, что всё помнишь. Два слова, милый Володя, «всё помню». — Сергей, хватит. Есенин с грустью улыбнулся. — Для мертвеца тебе и пары слов жаль. А я ведь даже обещание своё сдержал, глядел на тебя, читая стихи. Только вот ты глаза отводил, хоть и сам просил смотреть на тебя... Помнишь? Помнишь, как прошептал мне эту просьбу? — Не помню, — отрезал Маяковский. — Скажи, а как ты сразу разглядел, что я нарочно перед Яковом так... выражаюсь и держу себя? Не уж то я был неубедителен? Есенин фыркнул. — Володя, если бы ты только видел свои глаза, ты бы определил эту игру, даже не изволив напрячь ни одного мозгового мускула. — Постой, а вдруг Яков... — Яша дурак, — лениво перебил его Сергей, — думаешь, он способен вглядываться? что-то угадывать? читать? Он, хоть, и чекист, но берёт вовсе не проницательностью. — А ты, значит, проницателен? — Не всегда. Но если это касается тебя, то определённо да. — Не смей снова сводить всё к этому. — Что я могу поделать, коли не имею власти над сердцем и языком? — с грустью улыбнулся Есенин. — Ослабели поводья моего молчания, вот и несутся ретивыми конями слова. Ничего не могу поделать с этим, Володя. Так же, как и ты в Тифлисе. Помнишь? Серёжа, любёночек ты мой... — Не помню. — Что ещё до твоей игры в чекиста... Я не поверил ещё и потому что знал, что ты вовек не сможешь так со мной поступить. Потому как надеялся, что где-то внутри тебя ещё теплится любовь ко мне. Я не смею лишать себя этой надежды оттого, что не знаю, что послужило причиной твоей внезапной холодности ко мне. Если не хочешь ничего воскрешать, хорошо. Но ответь: что тебя оттолкнуло? Я не был хорош тогда? сболтнул лишнего? закончил слишком быстро, или... — Перестань, — Маяковский с недовольством отметил, как дрогнул его голос. — Ты лучше скажи, знал ли что-то о планах своих друзей. — О, товарищ чекист, вам так понравилась ваша роль? — язвительно заметил Сергей. — Да нет же, просто... — Маяковский вздохнул. — Хочется верить, что ты ни в чём не замешан. — На моей совести только стихи, Владимир. А ещё неразборчивость в людях... — Нынче многие эти грешат. — Ага... Чёрт, мне уже кажется, что руки отсохли. — Мне ослабить верёвки? — Не стоит. А лучше вообще продолжай играть роль бравого коммуниста. — Извини, мне казалось... — Да, так лучше. Не знаю, как это поможет, но чувствую, что так будет лучше. И спасибо, что останавливал его: больше ударов я бы вряд ли выдержал. Знаешь, я почему-то надеюсь... Но дверь распахнулась, и на пороге появился Яков. Он широко улыбался и радостно постукивал пальцами по дверному косяку. За ним стоял Эрлих и грустно заглядывал в комнату. Вид у него был жалкий. — Что ж, Есенин Сергей Александрович, у меня есть приказ на сопровождение вас в отделение чрезвычайной комиссии.