Заповедь №6

— На каком это основании? — дрогнувшим голосом спросил Есенин. — Указ был дан свыше, мне остаётся лишь подчиняться. — Разве допрос не был окончен? — А тебя и не на допрос забирают, сволочь. Сергей сглотнул. Как бы он ни храбрился, умирать не хотелось. Особенно после того, как в его жизнь вновь ворвался Владимир. Но он уже чувствовал холодное дыхание смерти. Она щекотала его спину, неприятно дыша в шею. — Разрешите мне пройти с вами? — поднялся с места Маяковский. — Я не смогу заснуть пока не узнаю, что этот предатель наказан по заслугам. — Да зачем вам... — но Яков вдруг остановился, что-то обдумал и довольно согласился. — А знаете, я хочу поручить вам одну задачу. Думаю, вам даже понравится. Да, точно. Он подошёл к Есенину и принялся развязывать тугие верёвки. Но его ватные от выпитого руки не подчинялись. Блюмкин выругался и встряхнул головой. — Нужна помощь? — Ох, Владимир, что бы я без вас сегодня... Как жаль, что не встретил вас раньше. — Взаимно, Яков, — вежливо кивнул Маяковский и наклонился к ножкам стула, на котором сидел Есенин. Он быстро справился с узлами и, сматывая верёвку, вдруг провёл пальцем по ладони Сергея. Тот резко обернулся и с удивлением поглядел на него. — Видишь, не отсохли, — шепнул Маяковский, распрямляясь. Есенин с трудом поднялся со стула: сказалось долгое сидение в одной позе. Он хотел было размять ноги, но тут к нему подскочил Блюмкин: — Время не ждёт, Серёжа, — и, грубо схватив его за плечо, потащил к выходу. — Подожди, — упёрся Есенин, — дай хоть вещи кое-какие взять... — Они тебе не понадобятся, — злорадно процедил Яков и вытолкнул его за дверь. Сергей чувствовал, как участилось дыхание, как бешено забилось сердце. Он в отчаянии оглянулся на Маяковского, который выглядел не менее растерянным, но постарался улыбнуться бывшему противнику. — Ступайте, Сергей, — кивнул он и тоже вышел за дверь. — Подождите, — послышался слабый голос Эрлиха, — я не могу так больше. Я... я... Он сел на пол прямо у выхода из комнаты и вцепился в волосы. Владимир заметил искреннее раскаяние и неподдельный ужас в его глазах. Блюмкин хотел было выпустить плечо Есенина, но вдруг замешкался. — Владимир, подержите пока этого. А то ведь знаю его, сбежит. Маяковский кивнул и осторожно взял Сергея за локоть и незаметно погладил его руку большим пальцем сквозь тонкую рубашку. Этот маленький жест на минуту успокоил поэта. Он даже прикрыл глаза, концентрируясь на приятном тепле от чужой ладони. Всё же Маяковский такой забавный: придаёт больше значения словам, чем действиям и жестам. Вот зачем он сейчас это делает, если отпирается, что всё помнит и вообще что-то к нему чувствует? Какой же он противоречивый. Можно ли его понять, когда он говорит одно, а делает совершенно иное? Понимает ли Владимир сам себя? Может, всё равно уже на эти слова и обещания? Владимир никогда не признается ему в том, что помнит одну беззвёздную ночь, в которую было сделано и сказано слишком много, чтобы забыть... — Вольф, чего это ты удумал, — тем временем Яков встряхнул бедного парня, призывая встать. — Мы ведь с тобой договаривались. — Не могу, товарищ Блюмкин, — дрожащим голосом отпирался тот. — Я ведь... боже мой... Сергей, прости меня... Маяковский сжал зубы, когда в миллионный раз за этот вечер помещение огласилось пощёчиной. Какой же всё-таки неприятный звук издаёт удар ладони о щёку. — Сопляк! Чего тебе бояться? Даю слово, если сейчас пойдёшь с нами, то доживёшь до старости. — Не могу, товарищ... Яков, не могу... Блюмкин, злобно прорычав, махнул на него рукой, после чего вырвал тетрадь с записями из сжатых в страхе рук и вышел. — Сиди здесь и жди меня. Пока перерой ещё раз его бумаги, может, найдёшь всё же ту телеграмму. Посмеешь сбежать через окно, знай, — он провёл рукой по шее. — Это я тебе обещаю. И вышел, захлопнув дверь и закрыв замок. Пока он возился с замком, Маяковский осторожно наклонился к уху Есенина и прошептал: — С тобой ничего не случится. Блюмкин обернулся, оценивающе взглянул на поэтов и кивнул Маяковскому: — Вам не сложно, Владимир? Не слишком вырывался? — Обижаете, Яков, — намеренно весело ответил Владимир, — чтобы этому вырваться от меня? — И то правда. Тогда ведите его за мной... Если, конечно, вы не хотите нас покинуть, как это сделал Эрлих? — Что вы, Яков, я вижу, вам в одиночку трудно будет совладать с этим, — он легонько тряхнул Есенина за руку, — контрреволюционером. — Вот же ж сука вы, Владимир, — с показной злобой сказал Есенин. — Предателям слова не давали. Препираться было им не в новинку. Каждый вспомнил, как часто они переходили на ругань во время выступлений. Кажется, это было где-то в прошлой жизни. Они пошли за Блюмкиным, который, к несчастью, кажется, начал трезветь. По крайней мере его походка стала более твёрдой, а речь — чёткой. На удивление, они шли не к выходу, а напротив, куда-то вглубь гостиницы. Маяковский осматривался по сторонам, стараясь запомнить дорогу. Наконец, зайдя какое-то подсобное помещение, они подошли к двери, заваленной вёдрами и швабрами. Блюмкин быстро оттащил хлам в сторону, и, подумав, взял маленький электрический фонарик, валявшийся на полу. Проверив, что он горит, Яков потянул за ручку двери, на которой не оказалось замка. За дверью показалась лестница, ведущая в подземный тоннель. — Я думал, мы идём в отделение, — обратился Владимир к Якову. — Всё верно. Мало кто знает об этом проходе, даже из наших. Думаете, в Англетере мало государственных преступников околачивается? Этим ходом редко пользуются, поэтому всё не можем собраться повесить замок. Мы могли бы и через улицу, но не стоит, чтобы портье нас видел. С этими словами он спустился по хлипкой лесенке. Можно было бы сбежать прямо сейчас... Но тогда у них не будет форы. Да и действительно, портье увидит и обязательно расскажет Блюмкину, куда делись два бегущих человека. В номер, а оттуда в окно? Звучит хорошо, вот только Эрлих... Владимир ощупал маузер, покоившийся в кармане пальто. Лишь бы не пришлось использовать его. Поэтому Маяковский с Есениным последовали за чекистом. Подземный ход отдавал сильной сыростью и холодом. Владимир, надевший перед выходом пальто, волновался за Сергея, который зябко натягивал рукава тонкой рубашки. Нельзя было дать ему пальто, ведь иначе Яков заподозрит. Но пока тот шёл впереди, освещая путь тусклым светом фонарика, Маяковский осторожно приобнял Сергея за плечи, силясь хоть немного согреть. С каждым шагом ему становилось всё более жаль поэта. А ещё... Он пытался объяснить себе это обстоятельствами. Дескать, в такой ситуации всё начинает ощущаться по-другому, встреться они на очередном вечере ничего бы этого не было... Как бы он ни пытался объяснить себе это, сердце всё равно сжимала предательская нежность и беспокойство. Когда же Есенин вскинул голову и с благодарностью посмотрел на него, Маяковскому и вовсе захотелось прикоснуться к этим сухим губам, пытающимся выдавить из себя жалкую улыбку. Вернее, ему захотелось вновь к ним прикоснуться. — Серёжа, — осторожно прошептал он, наклонившись, — я помню. Я всё помню и не дам тебе умереть. Ни сегодня, ни завтра. Сергей напряженно кивнул и одними губами сказал «Спасибо». Вот он и дождался этих слов. Торопливых, искренних слов. Нельзя ему теперь умереть, ведь тут же у него возникли ещё вопросы, которые не терпелось задать Маяковскому. Ты всё же меня любишь? Любишь ведь? Я действительно важен для тебя? Мои слова, мои мысли, мой склад ума... Моя жизнь тебе важна? Почему ты тогда так поступил? Я что-то сделал не так? Скажи мне, где я оступился, чтобы я исправился. Тебе... понравилась та ночь? Я был хорош? Уж ты точно был великолепен. Я потом часто вспоминал, как мы... Как ты это делал. Тебе понравилось? Ты вспоминал обо мне? Скучал по нашим беседам? Я скучал, поэтому и старался мелькать перед тобой, чтобы ты заговорил. Чтобы услышать твой голос. А пока я выступал на вечерах, ты вспоминал, как этим же голосом я выстанывал твоё имя? Во-ло-дя... Я, вот, вспоминал. Ты тогда читал что-то про Ленина, а я тонул в твоём голосе. Представляешь, никто из присутствующих не мог и помыслить, что этот человек на сцене однажды целовал меня. Знаешь, у меня остался шрам от твоего укуса. На правом плече. Я так счастлив его иметь, ведь больше у меня нет напоминаний о том, что ты любишь меня. Ведь ты всё же любишь меня?.. Есенин находил ироничным, что сейчас, на волосок от гибели, его мысли заполняют нежные и неуместные мысли. Хотя именно они помогали ему держаться на ногах и следовать за Блюмкиным. Несколько минут спустя они стояли у другой, тяжёлой двери, на которой уже был замок. Яков медленно открыл его и прошёл в тускло освещённый коридор ЧК. — Вот твой последний приют, Серёжа, — жутко улыбнулся Блюмкин. Маяковский прикрыл за собой дверь в подземелье, постаравшись не захлопнуть её. Он всё так же держал Есенина за локоть, поэтому чувствовал, как того бьёт крупная дрожь. Владимиру очень хотелось успокоить Сергея, хотя он и понимал, что причин для беспокойства и страха предостаточно. Но нежность, эта глупая ласковая нежность всё не унималась. Она заставила Маяковского наклониться к Сергею и оставить лёгкий поцелуй на бледно-золотых волосах. Яков не мог их видеть, но, чтобы не вызвать лишних подозрений, Владимир грубо произнёс: — Ишь, вырывается, подонок, — он притворно закряхтел, пока Есенин с неуверенной улыбкой глядел на него. — Яков, долго нам ещё? — Нет, Владимир, — не оглянувшись, ответил Яков, — третий кабинет после вон того поворота. Если сильно брыкается, вы вмажьте ему, не стесняйтесь. Маяковский посмотрел на Есенина и, быстро подмигнув, хлопнул в ладоши. Сергей на мгновение замер, а после, осознав хитрость, сдавленно простонал, чем заслужил одобрительный кивок. — Что, Серёжа, — окликнул его Яков, — кто лучше бьёт: товарищ Маяковский или я? — Почему бы и мне не поучаствовать в этом состязании? — нагло спросил Сергей и тоже звонко ударил ладонью о ладонь. Маяковский еле подавил улыбку, но решил разыгрывать эту сцену ненависти до конца. Может, Блюмкин их оставит здесь разбираться, и им удастся сбежать?.. Но Яков вдруг обернулся к ним, и Маяковскому ничего не оставалось, кроме как схватиться за щёку, радуясь, что в потёмках нельзя было разглядеть бледность их с Сергеем лиц. — Да как ты смеешь, шавка? — с лихорадочной злостью воскликнул Владимир и встряхнул Сергея за грудки, притянув к себе. Есенин невпопад улыбнулся. Боже, боже, почему от этой наигранной ругани ему вдруг стало спокойнее? Оттого ли, что Маяковский случайно прижал его к себе и дышал почти в губы? — Ты же отчего-то смеешь, мразь, — ухмыльнулся Сергей, не спуская глаз с губ Владимира. Интересно, а они на вкус такие же сладкие, как и тогда? Маяковский силой заставил себя смотреть в глаза Есенину. Он видел, как тот опустил взгляд на его губы. Вот чёрт, отчего это столь приятно и маняще выглядит? Ему надо думать о плане, о спасении, а не блуждать в воспоминаниях. Даже если это воспоминания о том, как Маяковский впервые поцеловал Сергея, который явно не ожидал такого порыва. — Владимир, Владимир, — Яков приблизился к ним и положил руку Маяковскому на плечо, — нам сюда, потерпите минуту. Блюмкин прошёл к двери, на которой виднелась потёртая табличка с его фамилией. — Что, Серёжа, уже не такой смелый, да? — Яков открыл кабинет и вошёл в него первым. Он щёлкнул выключателем, и на потолке загорелась слабым оранжевым светом единственная лампочка. — Да, Серёжа, Лев Давидович приказал мне решить вопрос с тобой. «Нет человека — нет проблемы», он сам так сказал. Блюмкин кинул на стол тетрадь с записями Эрлиха и ключи от номера. Есенин часто дышал, не в силах совладать с ознобом. Рука Маяковского на его локте успокаивала всё меньше. Ему оставалось лишь гадать: убьёт ли его Блюмкин или же собственное тело не выдержит. Мысли путались, но одна горела над всеми путеводной звездой. Не хочу умирать. Хочу жить. Хочу любить. Не хочу умирать. Пускай ещё час назад он был готов к тому, что Яков просто пристрелит или задушит его в собственном номере. В эту же минуту он остервенело хотел жить. Ему хотелось встретить ещё хоть один рассвет, услышать хруст снега под ногами, просто выпить воды или уснуть в тёплой постели. Ему хотелось наплевать на все рамки, законы совести и просто целоваться с Маяковским всю ночь. И чтобы он снова сказал, как желает и любит Сергея. И чтобы впереди была ещё вся жизнь. Не может быть, что вот сейчас будет последний его шаг. Последний вздох... — Вы сказали, что я могу чем-то ещё вам помочь, — подал голос Маяковский. — Ах, да, точно, — Блюмкин подошёл к столу и вытащил из своего кармана револьвер. — Вот, возьмите. Владимир с еле скрываемым ужасом смотрел на оружие в чужой руке. — Вы предлагаете мне?.. — Да, Владимир. Знаете, как поэты прошлого века вызывали друг друга на дуэли? Это считалось благородством. Никто не узнает, что это сделали вы, — сладко сказал он и подошёл вплотную к Маяковскому. — Что ж, это... Неожиданно. — Вы отказываетесь? Маяковский взглянул на Сергея и отпустил его руку, чтобы взять предложенный револьвер. — Отнюдь нет. Но почему здесь? Разве не было вы удобнее закончить всё ещё в Англетере и, скажем, выдать за самоубийство? — Нет, Владимир, — покачал головой Яков, — в Англетере есть постояльцы, да и портье не самый умный и надёжный человек. Лишние уши и глаза нам ни к чему. Разговоры или крики ещё можно было бы объяснить, но выстрел... А ежели душить его, то как бы мы его подвесили? На вертикальной трубе? Нет, Владимир, убей мы его там, пришлось бы всю ночь провести в инсценировке самоубийства. Есенина бросило в дрожь от того, с какой холодностью этот человек обсуждал его же убийство. — Здесь же проще, нам останется потом лишь бросить его где-нибудь на улице, да свалить всё на пьянку. Нам ведь не впервой, много таких случаев уже устраивали. Ну так что, Владимир, берётесь? — Разумеется, я лишь хотел бы сказать этой... паскуде пару слов на прощание. Блюмкин одобрительно кивнул и отошёл к столу. Маяковский встал к нему спиной и положил пальцы на барабан револьвера. — Знаете, Есенин, — громко сказал он, чтобы заглушить щелчок открывшегося барабана, — Хотел бы я сказать, что мне жаль, что наше знакомство заканчивается так. Но нет, — он аккуратно достал пули из барабана, — мне ни капли не жаль... Он заметил, что Сергей рассеянно опустил голову и смотрел теперь на пули в его руке. Чтобы Яков ничего не заподозрил, Владимир ловко переложил пули в карман брюк, взял револьвер в левую руку, а правой осторожно схватил Есенина за волосы: — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — закричал он, защёлкнув барабан о собственное бедро. — Мразь! Ты действительно не заслуживаешь ни капли сострадания! Без тебя всем будет лучше! — Замолчи, — проскулил Сергей, слабо понимая, что происходит, — ты не лучше этих шавок НКВДшных. — Зато я, хотя бы, не предатель. Он откинул Сергея в сторону и направил на него оружие. Есенин стоял, пошатываясь и обхватив себя руками. «Без тебя всем будет лучше». Как же он боялся услышать эту фразу от Владимира. На мгновение в его душе поселилось сомнение: вдруг Владимир не разрядил револьвер и сейчас говорит всё это совершенно искренне? — Не нужно, Володя, — не соображая прошептал он. — Даёте обещание, что об этом никто не узнает, Яков? — спросил Маяковский, не отводя взгляда от поэта. — Никто, Владимир, — послышался восхищённый шёпот. — А я уж думал, вы не решитесь. — Нет уж, — бормотал Маяковский сквозь зубы, — теперь с ним будет покончено. Он снял оружие с предохранителя и нажал на курок. Сергей вздрогнул. Сердце его на мгновение перестало биться. Он слышал, как Владимир ещё несколько раз нажал на курок и раздосадованно вздохнул. Наиграно раздосадованно... — Что это вы, Яков? Поманили, а револьвер-то разряженный мне дали. Есенин осел на пол и залился безудержным смехом. Из глаз его хлынули слёзы, а тело окончательно сковал озноб. — Вот чёрт, — нахмурился Блюмкин, — дайте-ка его сюда. Как же так, я ведь действительно не проверил. Маяковский протянул чекисту оружие, стараясь скрыть, как сильно дрожат его руки. — У вас есть ещё патроны? — Должны быть, — он наклонился к ящику. Маяковский, пользуясь моментом, присел к Сергею и громко сказал: — Что, радуешься, гадина? Ничего, следующий час ты уже и не застанешь здесь, — и добавил чуть слышно. — Прошу, будь готов встать и бежать, если он найдёт пули сейчас. — Пош-шёл к ч-чёрту, — надрывно простонал Есенин, заикаясь. Владимир оглянулся, чтобы убедиться, что Яков всё ещё копается в ящике, и звонко ударил своею ладонью о ладонь. — Будешь знать, как к чёрту меня посылать. Есенин худо соображал, но осознав, что Владимир повторяет тот же манёвр, что и в коридоре, заскулил и схватился за щёку, чем заслужил быстрый кивок. Яков выглянул из-за стола, одобрительно хмыкнул и захлопнул ящик. — Чёрт, стыдно признаваться, но куда-то делись все пули, — он оглянулся по сторонам. — Владимир, вы подождёте меня пару минут? Может, больше: в это время мало, кто есть в отделении. Либо могу предложить вам иное оружие... — Мне нет охоты марать руки, — помотал головой Маяковский. — Я лучше постерегу его, но потом пристрелю. К тому же, не могу отказать себе в удовольствии поизмываться над этой сукой, — холодно добавил он. Блюмкин был уже в дверях, когда Владимир окликнул его. — Яков, заберите, — он протянул револьвер, — он всё равно мне пока без надобности. Чекист поглядел на Маяковского с удивлением, но оружие забрал. Наконец он протянул руку: — Безмерно уважаю вас, Владимир, — искренне сказал он. Поэт пожал руку, на миг почувствовав вину, что собирается обмануть человека, который столь добр к нему. Блюмкин кивнул ему и вышел в тёмный коридор отделения. Маяковский проследил, в какую сторону тот направился и подбежал к Есенину. Медлить было нельзя. — Серёжа, — он тихо потрогал Есенина за плечо, — Серёжа, милый, вставай, прошу. Удача улыбнулась нам. Сергей замолк, со страхом поглядев на Владимира. — Зачем вставать? — ему вдруг до смерти захотелось уснуть. — Серёжа, прошу, поднимайся, у нас всего пара минут. Маяковский подошёл к столу, взял тетрадь и убрал её во внутренний карман пальто. Затем также схватил ключи и убрал в карман брюк. — Ты убить меня хотел... — протянул Есенин. — Не мели чушь, я хотел выиграть время. Тут он бросился к окну и распахнул его. В кабинет ворвался холодный декабрьский воздух, заставивший Сергея застучать зубами. Он медленно поднялся и пусто смотрел на Маяковского. — Зачем ты окно открыл? холодно... — Я стараюсь запутать его. Пусть сначала пойдёт на улицу нас искать. Владимир вытащил из кармана носовой платок и выбросил из окна. Слабо, но это может помочь им выиграть время. — Ты мог просто Яшу застрелить. — Не хочу иметь на руках кровь. Ни твою, ни его, ни чью-либо ни было. Скорее, — Маяковский в спешке оглядел кабинет и потянул Сергея за собой. Тот подчинился, едва переставляя ноги. Они вышли в тихий коридор. Яков сказал, что в это время здесь мало, кто есть, но проверять Владимиру не хотелось. Ему хотелось вытащить отсюда Серёжу. Маяковский взял его за руку и повёл за собой. — Сюда, здесь проход, из которого мы пришли, — шёпотом сказал он. Есенин молча шёл, аккуратно переставляя ноги, боясь запнуться. Маяковскому очень хотелось поторопить его, но он понимал, что даже представит не может, насколько Сергею сейчас плохо. Тишина давила. Сергею казалось, что вот сейчас одна из этих дверей распахнётся, и из неё вывалится пьяный Яков. И снова станет спрашивать о Ганине, манифестах, и снова станет бить. Есенин с опаской смотрел на Маяковского. Тот был так убедителен, пока говорил с Яковом, что поэт даже засомневался, не на погибель ведёт ли его бывший соперник. Но тёплая ладонь так нежно держала его пальцы, что хотелось довериться без оглядки. Довериться и... будь, что будет. Он поравнялся с Владимиром и, будто между делом, прижал его ладонь к губам. Маяковский чуть было не остановился, но этого нельзя было делать. Нужно было спешить, пока Яков ничего не сообразил. Вот и дверь. Маяковский потянул её на себя, и она поддалась. Ни один сквозняк не захлопнул её. Но прежде, чем спуститься, Маяковский снял с себя пальто и накинул на плечи Сергея, оставшись в свитере. Есенин поёжился от приятных мурашек, пробежавших по спине. Он продел руки в рукава и постарался запахнуться. Нет, Володя не может обмануть. — Идём, — шепнул Владимир и первым спустился в тоннель. И тут он понял, что не учёл одну вещь. Блюмкин не выложил из кармана фонарик, а в проходе царила кромешная тьма. Когда Сергей также спустился в тоннель, Маяковский осторожно захлопнул дверь и они погрузились в темноту. Он наощупь отыскал замок и закрыл его ключом. — Володя? — Я здесь, не переживай. — Володя, где ты? Груди Владимира вдруг коснулась холодная рука. — Я здесь, Серёженька, здесь. Подожди немного, я хочу добыть нам света. Впервые в жизни Маяковский порадовался, что курит. В его кармане всегда был коробок спичек. Нужно было лишь... — Точно... — прошептал он и достал из внутреннего кармана тетрадь с записями допроса. — Знаешь, Серёжа, пускай горит день вчерашний синим пламенем, да? С этими словами он вырвал листы из тетради, наспех скатал несколько из них и поджёг. Тоннель озарился слабым светом. — Скорей, Серёжа, листов тут не так много. И, схватив Есенина за руку, поспешил к выходу из подземелий. Серёжа щурился от света, но всё охотнее переставлял ноги, всё ещё чуть гудевшие от долгого сидения и страха. Мысли тучей мух носились в его голове, и он не мог ухватить ни одну. Поэтому он снова притянул к себе руку Маяковского и поцеловал холодные костяшки. Когда первый импровизированный факел догорел, они прошли почти половину пути. Маяковский бросил догорающие ошмётки на сырую землю и принялся поджигать следующие листы. Он заметил, что Есенин открыл рот, будто собирался что-то попросить, но разгоревшиеся бумаги прервали его. — Когда выберемся, тогда поговорим, хорошо? Сергей промычал в ответ. Он вдыхал горький запах табака, исходящий от воротника чужого пальто, и понемногу успокаивался. Он не желал думать о том, что сейчас делает Блюмкин. Есенин потерялся во времени и не мог сказать даже, прошёл ли час, два, или всего десять минут. Наконец, в двадцати шагах показалась заветная дверь. Маяковский облегчённо вздохнул. Он, конечно, понимал, что никуда эта дверь деться не могла. Но всё же это приносило ему радость. — Почти пришли Серёжа. Факел затух у самого подножья лестницы. Маяковский нащупал рукой ступеньки и уже было потянул Сергея за собой, как тот вдруг будто врос в землю. — Что с тобой? — взволнованно спросил он. — Володя, — раздалось из темноты. Маяковский не видел его лица, но готов был поспорить, что Есенин сейчас жалобно хмурит брови. — Серёжа, совсем немного... — Я знаю, просто... Володя, — Есенин притянул его к себе за руку, — пока здесь так темно, пока нет никакого остального мира... но пока есть мы... лишь мы, Володя. Можешь поцеловать меня? — Сергей, давай сначала... — Тогда я сам. И Владимир ощутил холодный нос на своей шее и губы, которые поднимались всё выше. Так странно: перед ним была лишь тьма, но вместе с тем перед ним стоял Серёжа, который силился дотянуться до его губ. Маяковский ощупал мягкие волосы и спустил ладонь на скулу, чтобы затем слепо ткнуться в ледяную щёку. Сергей чуть повернул голову, силясь найти желанные губы. Он поцеловал щетинистый подбородок, поднялся выше... И дыхание у обоих сбилось, когда их губы столкнулись. Найдя друг друга в кромешной тьме, они жались друг к другу, медленно целуясь. Маяковский положил одну руку на спину Сергея, а тот робко приобнял его за талию. Есенину было страшно подниматься и выходить обратно в Англетер. Ему вновь начало казаться, что там их ждёт Яков. А ещё страшнее было всё же ошибиться в Маяковском. — Володя, — он разорвал поцелуй, — а давай здесь навсегда останемся. Здесь очень даже уютно... — Серёжа, тогда рано или поздно нас здесь обнаружит Яков. — А там? Ты думаешь, там он нас не найдёт? — Нам надо спешить, чтобы он не нашёл нас. — Нас... Есенин блаженно улыбнулся, пока Маяковский поднимался по лестнице к двери. Как он и надеялся, никто не озаботился тем, чтобы вновь завались её барахлом. В глаза поэтам светил тусклый электрический свет. Они тихо выбрались наружу и заложили дверь обратно, на случай, если Блюмкин решил преследовать их через проход. — Сними обувь, — приказал Маяковский, расстёгивая собственные сапоги. — Зачем? Мы ведь в ЧК ничего не снимали. — Там другое дело, обувь у нас сухая уже была. А сейчас погляди на свои ботинки, они точно оставят следы на полу чистенькой гостиницы. Есенин мысленно согласился и последовал совету. — Какой теперь план? — шёпотом спросил он, взяв обувь в руку. — Мы вернёмся в твой номер. — Что? Нет, Володя, там ведь Эрлих. — Знаю, но доверься мне, — Маяковский двинулся по коридору. — Хорошо, — кивнул Есенин, следуя за ним. — Только знаешь, зря ты отдал Яше револьвер. Можно было Эрлиху хотя было угрожать. — И ничего не зря, — Владимир кивнул на карман пальто на Есенине, — у меня с собой тоже кое-что есть. Сергей остановился, с опаской поглядев на Маяковского. Он запустил руку в указанный карман и нащупал холодное дуло. — Это зачем же? — Теперь — для твоей защиты. Прошу, идём. К тому же, я отдал револьвер, чтобы Блюмкин думал, что я безоружен. Есенин задумчиво шёл позади. Наконец, они вновь стояли перед шестым номером. — Серёжа, держись за мной, хорошо? — прошептал Маяковский и, дождавшись кивка, вставил ключ в замок. Тихо открыв дверь, Владимир осмотрел номер. Сразу же в глаза бросился Эрлих, лежащий на диване и весь сжавшийся. Услышав скрип двери он мигом вскочил. — Владимир? — красное от слёз лицо уставилось на Маяковского. — Что же это значит... Всё? Вы?.. Не успел он договорить, как в номер зашёл Есенин. — Боже, — Вольф кинулся к нему, падая на колени, — Сергей Александрович, простите меня, простите, я... мне... это было так страшно... Сергей слабо улыбнулся своему ученику. — Вольф, — ласково сказал он, — не нужно этого. Я пока не умер. Пока... — усмехнулся он. — Сергей Александрович, я для вас теперь всё сделаю, только скажите. Маяковский же слушал эту исповедь вполуха, озирая комнату. Ничего не изменилось, значит, Эрлих ничего не обыскивал. — Я предлагаю нам скрыться в окно, а ты скажешь, что ничего не видел и не слышал, — предложил Владимир, оглядывая Вольфа. — Да, разумеется, — судорожно закивал тот. — Всё, что вы скажете. Сергей Александрович, — он вновь обратился к Есенину, — вы меня простите, правда. Мне так стыдно, что пасквиль этот на вас моей рукой написан... — Вольф, твои записи уничтожены. Твоей вины отныне предо мной нет, лишь помоги нам, вот моя просьба. — Спасибо, Сергей... — Эрлих порывисто обнял Есенина. — Дай бог, скоро свидимся. — Дай бог. И Сергей подошёл к Маяковскому, уже открывшего окно и примеривающегося. — Давай я первый, — предложил Есенин. — Ты для начала немного собери вещи. Одежду не бери, в моём пальто пойдёшь. Нельзя, чтобы наше присутствие заметили. — У меня в другом чемодане есть пальто, его возьму. Яша его не перерывал, а Эрлих может сказать, что это он чемодан обыскивал, — судорожно соображал Есенин. Он понимал, что Владимир в своём свитере далеко не уйдёт по декабрьскому морозу. Сергей отошёл к чемодану и стал перебирать бумаги. Тут на его глаза попался мятый листок с бегло написанными словами. Он на миг задумался и сунул его в карман чужого пальто. Затем, взяв немного денег и документы, он пожал Эрлиху руку и сел на подоконник. Маяковский натягивал сапоги, свесив ноги в окно. На улице не было ни единой души, Есенин терялся в догадках, где же сейчас Блюмкин. Он взглянул на часы: второй час ночи. Двадцать восьмое декабря. — Серёжа, надевай пальто и обувайся, я сейчас вылезу и буду ждать тебя там, хорошо? — внимательно посмотрел на него Владимир. — Хорошо, — рассеянно прошептал Сергей и накинул на его плечи пальто. Маяковский аккуратно подался вперёд, держась руками за раму. Холодный ветер пронизывал всё тело, но делать было нечего. Он оттолкнулся и приземлился на мягкий снег. Как же прекрасен мир вне сырых подземелий и тёмных кабинетов ЧК. Он вдохнул морозный воздух полной грудью и отошёл, заглядывая в окно. Сергей свесил ноги с окна и закусил губу. Ещё мгновение и он также приземлился на мягкий снег. Маяковский протянул ему руку, помогая подняться. Есенин отряхнул своё пальто и посмотрел вверх. — Серёжа, пойдём, — вновь потянул его Владимир. Есенин повиновался, но не мог оторвать взгляда от чёрного неба, усыпанного звёздами. Ему не было интересно, куда тащит его Маяковский, где сейчас Яков и закрыл ли Эрлих окно. — Володя, — сказал он тихо, — значит, это кому-нибудь нужно? Маяковский нежно взглянул на него. — Да, Серёженька. — Нужно... — Да, нужно. Мы идём ко мне... Вернее, в мою мастерскую. Это комната, про неё никто не знает. Нужно лишь дойти. — Нужно... — вновь повторил Сергей. Его ледяные щёки обожгли две слезы. Господи, неужели же это снег? Самый настоящий снег? Он проделал большой путь, чтобы только хрустеть под нашими ногами. Да и мы многое сделали, чтобы сейчас просто идти. Господи, чудны дела твои... — А знаешь, что забавно, Володя, — часто дыша от быстрой ходьбы, сказал он. — Мне ведь предлагали сначала другой номер, пятый. А меня что-то щёлкнуло и я наперекор взял другой. Шестой. — И что с того? — Плохо ты Библию знаешь, Володя. Шестая заповедь, ведь — не убий. Маяковский удивлённо поднял брови и кивнул, осмотревшись по сторонам. Пока Сергей пребывал в своих мыслях, он силился затолкать страх, что их могут преследовать, как можно глубже. Сейчас нужно было спрятать Сергея. А что потом — они разберутся.