Несправедливости на марше

Электричества не было второй час. Пот, пропитавший сорочку, противно щипал под мышками. Рустем ослабил галстук — прохладнее не стало. Солнце за высоким окном с видом на пыльную говорливую магистраль почти физически давило на стекло, словно пыталось его разбить и затопить кабинет председателя правления Германо-Восточного банка тяжелым жаром. - "...впервые обрела признание как целостный и самостоятельный участник международных отношений 16 апреля сего года. Последующее дипломатическое признание Японией и Великобританией, а также начатые переговоры о присоединении к Лиге Наций свидетельствуют о готовности международной общественности принять Боррею и её субъекты в семью цивилизованных народов". У Северных, гм, позаимствовали? — очки в тонкой оправе лукаво блеснули. — Любят они высокий штиль и отсылки на право. — У ДВРовцев, герр Шахт, — улыбнулся Рустем. — Северная республика до сих пор смотрит на мир через британский бинокль. — Здесь вы можете называть меня Ялмар, — поднял Шахт со стола веер из павлиньих перьев. Сине-зелёные глаза на опахале внимательно наблюдали за Рустемом, который опустился в кресло для особенно важных гостей. Веер ждал вечера в посольстве, звонких голосов гимназисток, поющих "Вы жертвою пали в борьбе роковой", красной икры в стеклянных креманках и благотворительного показа "бумажных мод" — шляп, пиджаков и даже платьев из вышедших из употребления денежных знаков. Но в Германо-Восточном банке праздности не любили — даже когда её причиной становилось ожидание. — "Несмотря на формальное признание в 1922 году, Боррея показывала стремление к консолидированной политике и ранее", — Шахт обмахивался со знакомой Рустему по бакинским рынкам вальяжностью. Так в полдень охлаждались, притащив с утра к прилавкам ящики с фруктами и льдом, хозяева мелких лавочек. — "Ключевыми вехами процесса консолидации являлись формирование Объединённого штабного совещания, соглашение между председателем ОШС Антоном Деникиным, Евгением Миллером и Мухамеджаном Ты... Тна..." — Тынышпаевым, — бросил Рустем и тут же прикусил губу. С начальством у него сложились теплые, почти дружеские отношения, и все же страх скатиться в панибратство, усыпляющее бдительность, покалывал уши и подушечки пальцев. Слишком живы были воспоминания о том, как глава "Ориентального нефтяного общества" заказывал вино на весь финотдел и занимал младшим счетоводам "до востребования", а осенью восемнадцатого удрал с кассой куда-то в сторону Персии, бросив "дорогих коллег" на растерзание не то большевикам, не то газаватистам. — Знакомая фамилия, — поморщился Шахт. — Не из электрической братии Вальтера? — Почти, — кивнул Рустем. — Путеец. Вообще думали Фрунзе послать... — ...но Деникин пустил бы ему пулю в лоб, а поэтов-журналистов и слушать бы не стал. Далее... "Декларация лидеров эсеро-меньшевистского восстания в Сибири, что стало окончательным подтверждением легитимности демократических антибольшевистских сил...". Автор этой бумаги считает СЮР демократией? Некоторые мои коллеги называют их военной диктатурой. — Die Autorin этой бумаги, — хихикнул Рустем, — в Ромейе родилась. Для неё страна, где есть парламент, уже чуть ли не Афины Перикла. — Вот оно что! — протянул Шахт. — Я, честно сказать, думал, это госпожа Цыбикова писала. — Основа всё же пера госпожи Матвейской. Мотия по старому паспорту, Майченко и Аюшева по дедам. — Вспомнил, — цокнул Шахт языком, блаженно закатывая глаза, несмотря на то, что светлая чёлка его пропиталась потом. — Эх, квартеронки с пухлыми щеками... Нет, армянки всё же... Ладно, что-то мы отвлеклись. "Последовательное признание Японией отдельных субъектов Борреи - Северной республики народов, Дальневосточной республики и Красноярской республики - в декабре 1920 года" — понятно, даже во внутренней записке не могут без этих реверансов. "Начало переговоров ОШС с Берлином через Министерство реконструкции об экономической помощи и содействии в восстановлении железнодорожного сообщения". Взгляд Шахта стал ещё лукавей, чем при воспоминаниях об армянках и квартеронках. Капля пота щекотно скользнула по носу Рустема. Он вспомнил, как в голодном полусумраке старого Туркестанского бюро почти на коленях уговаривал Жакыпа написать "этим книжным червям" из "Алаш". Как придумывал шифры для телеграмм — бессмысленные стихи, переводившие в морзянку русские буквы, соответствовавшие латинице. Как дрожал, когда бестолковая зелёная поросль из "Роте фане" пустила слух о "переговорах Берлина с азиатской ордой". — Неужели сама догадалась? Или всё же намекнули? — Намекнул не я, а, видимо, господин министр. Цыбикова неравнодушна к его социальной ответственности и технократическому равенству. "Последним приличным социалистом" называет... — За глаза, надеюсь? — протёр Шахт очки. — Уол... вернее, господин министр всячески открещивается от красных и розовых. — Не понимаю, — пожал плечами Рустем. — Что в них такого? — Сходите на любой СДПГшный шабаш, — осклабился Шахт. — Поймёте раз и навсегда. "Свидетельствами в пользу дальнейшей консолидации Борреи представляются учреждение Германо-Восточного Банка, а также включение главы Ойрат-Хонгорая Николая Мартьянова и президента Засеченской республики Юлия Мартова в ОШС"... Глаза недоверчиво пробежали по строчкам. Справка распласталась на глади стола — ничком, шрифтом к дереву. Очки устало легли рядом с ней. Шахт потёр пальцами переносицу и закатил глаза, пока Рустем тщетно пытался расстегнуть "приличный" жёсткий воротничок: — Ладно Мартьянов — приличный человек, восстанием руководил. Но Мартов... Простите, в посольстве ДВР китайским опием не балуются? Шахт схватил лист пальцами, как щенка за загривок. Бумага жалобно захрустела. — Мартов-Цедербаум... точно не опечатка? — Чтобы все газеты — от Петрограда до Владивостока — разом опечатались? Не слышал про подобное, — попытался Рустем отшутиться, заметив в глазах Шахта что-то похожее на отчаяние. — Простите. В Туркестанском бюро тоже сначала не верили. Шокай, говорят, вообще дверью хлопнул, когда главу Засечки в зал заседаний ввели. Но... скажем так, господин Цедербаум, — Рустем еле удержал на языке неприличное для кабинетов и коридоров банка слово "товарищ", — человек испытанный. Он прошёл и тюрьмы, и ссылки, и подполье... — ...и константинопольский Балат, не к ночи будь упомянут, — буркнул Шахт. — Не поймите меня неправильно — я только рад за то, что революционерам сейчас воздаётся по заслугам. Но у вас ведь в тюрьмах сидел каждый третий, из ромейской ссылки бежал каждый второй, а статьи и вовсе строчили все подряд! Если каждого отсидевшего ромейского беженца без образования, но с прокламациями, президентством награждать, у вас страны закончатся! Или придется межевать так, что каждый двор станет отдельным государством! Италия до Гарибальди подобным образом жила, но Италии до Гарибальди не надо было в Лигу Наций вступать! Пожалейте людей! Рустем, сдерживаясь, вздохнул. Он слишком хорошо знал шефа, чтобы не понять: раздражение касалось вовсе не Мартова-Цедербаума, а Шейдемана, Гесслера, Кёсслера и прочих. У них были университетские дипломы, а иногда и степени. Они оставались "верными отечеству", не меняя гражданств и подданств. Они были чисты перед законом и видели мир сквозь решётку разве что в исповедальне. И всё же ничего из этого не делало их решения и поступки мудрее, чем политика константинопольского хромоножки, который сжигал себя войной на два фронта — против царского режима и против собственных товарищей. — Ладно, — выдохнул Шахт, будто выныривая из глубины. Очки вернулись на место. — Гоббс им, корму левиафаньему, судья. "Приглашение Мартьянова и Мартова в ОШС служит свидетельством серьёзных намерений Борреи относительно безопасности своих внешних границ, в особенности с Монголией, Кокандским эмиратом, Полянией и Ромейей". — У вас просят репараций, у нас — безвозвратных кредитов, — хмыкнул Рустем. — Хотя Коканд умудряется сидеть на двух стульях сразу: требовать передать ему Пишпек и выкуп за него впридачу. Турар напомнил, что калым собирает и платит, так сказать, заинтересованная сторона... — Судя по этой записочке, вы не особо от Коканда отличаетесь! "Угрозы для консолидации лежат в сферах напряжённости на границ, бедственного положения народонаселения — в особенности в Поволжье, Приуралье и Киргизской автономии, а также борьбы за власть внутри ключевых субъектов". Так пишут, когда просят о помощи. — ДВР в последние годы почти даром сдавала японцам свои порты. Как по мне, имеет право, — пожал плечам Рустем. — На месте Токио я бы напомнил, чьи корабли гоняли большевиков с моря. Впрочем, это и правда не моё дело. Ну что ж, теперь внутренности — сестра, скальпель! "Правительства в Суоми нестабильны" — ясно, там и правда бес ногу сломит. "Чайковский-Миллер в Северной республике народов" — тоже мне! Хотя чем бы дитя не тешилось, лишь бы рыбной костью не давилось. "Гучков-Керенский в Петрограде"... Бедный город — истеричка против дуэлянта! — Ну и что? В Американских Штатах каждые выборы так, — пожал Рустем плечами. — Там истеричка против истерички. Говорю как несостоявшийся американский гражданин. Продолжим. "Спиридонова, группа Бухарина-Томского, Милюков, Кривошеин" — в Центральнорусской хоть полуфинал играй! Киргизских земель нет — видимо, у вас "Алаш против чумы и голода". — Вы начинаете разбираться в нашем крае! — Умоляю, не давите на больное! — простонал Шахт. — Если бы кто-то в тринадцатом сказал, что я буду отличать Букейханова от Сыдыкова, его бы послали к психиатру! Так, ДВР понятное дело, не будет — они же не Офелия из "Гамлета" сами себя топить! А вот и СЮР... Очки соскользнули вниз с потного носа. — "Деникин против Врангеля". И подчеркнули зачем-то. Шахт забарабанил по столу длинными, как у пианиста, пальцами. Рустему снова стало не по себе. — Странно. Они ведь не слишком друг от друга отличаются. Или всё же отличались? Пальцы липли друг к другу. Колечко-талисман с чёрным камнем-стекляшкой перекатывалось в кармане. Одесский антиквар божился, что оно украшено обсидианом, но, немного поторговавшись, уступил за десять гривен-"скоропадовок". Рустем — почти как тогда, в пропахшей нафталином лавке — искал слова, чтобы вместить в них родину — хоть она и выросла из старых определений, как студент из гимназической формы. — Отличаются. И слишком сильно, чтобы это игнорировать. Деникин — за законность и осторожное духовное исцеление. Возвращение земель законным хозяевам, процессы над теми, кто в войну творил бесчинства. В парламенте и правительстве — только люди дела и знания: с университетскими степенями, с управленческим опытом. Можно и с погонами, но внутри квоты — всё же кесарю кесарево, а Богу божье: дело армии — служить, а не в солдатских советах горлопанить. Вера — не справка о причастии для госслужбы, не строем ходить на исповедь, а цветок, растущий из знания мира. Единство тех, кто желает идти в современность серьёзным размеренным шагом. В парламенте — костюмы-тройки, в школах — формулы и английский с немецким. Национальное — на сценах театров, в сельских управах, в благотворительных обществах. Уступки — если докажут, что это и правда нужно и не создаст страну, которая обременит конфедерацию своей нищетой. — Любопытно, — потянулся Шахт в тумбочку. В руке блеснул портсигар. — А Врангель? За самоопределение вплоть до отделения? Я не удивлюсь — война и не такое с людьми делает! Щелчок — карманная пепельница, похожая на рюмку, устроилась рядом с листком-справкой. Щелчок — пламя из зажигалки выбралось наружу и теперь дрожало в раскалённом воздухе. — Врангель.., — кашлянул Рустем. — Он как будто поверил в вечный хаос, с которым придётся примириться и который нужно подчинить своей воле. Земли заняли без бумаг? И ладно, лишь бы хоть одну лошадь держали и налог платили. Партиям — не только законы обсуждать, но и зубы показывать, если "враги отечества" вылезут из нор. Для молодых-горячих — боевые крылья создавать: они ведь кровь проливали, настоящую политику творили. Как можно их обратно в квоты и цензы? Союзники — не в университетах и на заводах, а в молельных, где боятся фабричного свистка — вдруг он призывает шайтану дуа читать? Позволять всё... пока лояльны. Пока не кренятся влево. — К коммунистам? — Не только, — вздохнул Рустем. — Эсеры тоже под подозрением, потому что врагом называли и смерти желали. В газетах. На первых полосах. — Понятно, — во вздохе Шахта слышалась лёгкая ирония. — Зануда-меритократ против рубаки-авантюриста. А вы сами за кого, если не секрет? Понимаю, вопрос непростой... — Да что вы — совсем наоборот. Я с основания республики и до сегодняшнего дня за Рустема Ибрагимовича Карыбекова. Деникинцы, врангелевцы и прочие — силы преходящие и переменчивые, а я у себя один. — За это я вас и уважаю, — довольно цыкнул зубом Шахт, гася в пепельнице уже вторую сигарету. — Что ж, не смею больше беспокоить. Финотдел, наверное, уже измаялся от скуки. Только ханский знак свой не забудьте. Веер лёг на край стола. Щелчок — под потолком зашуршали лопасти люстры-вентилятора. Жизнь возвращалась в прежнее русло. По мраморной лестнице Рустем спускался медленно и вальяжно, с почти хозяйским видом. Времена, когда он боролся со сном, заполняя гроссбух в каморке на павлодарском вокзале, закончились двенадцать лет назад — хоть иногда и приходили в липких снах вместе с экзаменами по русской словесности и беседами с отцом Каракат. Отъезд в Ромейю с "Ориентальным нефтяным обществом" дал ему средства, диплом Бакинского университета — положение и должность в отделе финансов. Больше всего, впрочем, дала революция. Она искупала в кровавом кипятке склок эмигрантских кружков, бегства из города в город, поисков работы за гроши, а то и за добрые услуги — и разучила бояться. Толчок в плечо заставил опомниться. Рустем хотел проводить расторопного, но не слишком внимательного курьера или клерка усмешкой, но заметил знакомое безусое лицо с отпечатком загнанности и испуга. — Саша? Это твоя хакасская магия нам электричество вернула? Александр обернулся на голос, слегка дрожа, как от удара палкой. Левая половина пиджака была небрежно накинута на плечо, правая и вовсе свисала вдоль спины. Шнурки ботинок волочились по земле, набиваясь пылью. На манжетах недоставало пуговиц — по всей видимости, их сорвали в вагонной давке. — Рустем? Прости, ради всего небесного, не заметил! Думал, ты у себя в кабинете. Или у шефа — в такой-то день! Берлин с ума сходит — на телеграфах толпы, Арсений — софист-затейник, что мне с ним поделать, хоть обратно Мартьянову в Минусинск отсылай! Ой, Мартьянов же не в Минусинске... В общем, телеграмму прохлопал, чума холерная! Говорит, без четверти двенадцать сунул не на бланке, с ирлик пойми каким штемлелем! А как отбояривается! В городе, мол слухи про путч, Ратенау то ли убили, то ли нет — в газетах одно, на остановке другое, свет в Груневальде снесли! Будь так любезен, дай в посольство ДВР позвонить. Или в полпредство СЮР — они нас не слишком жалуют, но дело важности чрезвычайной. — Позвонить-то я дам, — Рустем нашел для Александра спокойно-ободряющий тон. — Только ты сам сказать можешь, что случилось и что требуется? — Да. Наверное. Постараюсь, — Александр дышал отрывисто, как собака после погони. — В общем, Арсений... — Не послал телеграмму по контракту. Или послал, но не так, и не факт, что она дойдёт. Не подскажешь, который час? — Час дня, — Александр поднял глаза на огромный циферблат над лестницей. — И пять минут сверху. Твою ж... вот дёрнуло же меня сесть в тот дурацкий трамвай! "Извините, авария на линии". Авария у них! У меня родина без электричества подыхает, а у них... Рустем покачал головой, подсчитывая время. Посольство ДВР располагалось через дорогу от Германо-Восточного банка — значит, скорее всего, тоже осталось без света. Выходит, его телефон будет гореть от звонков и освободится через час, а то и через два, если слухи про покушение — не байки перепивших фрайкоровцев. Телеграмма — написание, шифрование, пусть и на скорую руку, беготня посыльных. Минимум полчаса — если сойдутся все счастливые звёзды. А они, судя по обрывкам новостей, закатились за окоём и ещё долго даже не мигнут. Наконец, разница во времени с Питером. — Если суетиться, Николаевич телеграмму в полчетвертого по Петрограду получит. На выходе из гостиницы. В лучшем случае. Ты же разумный человек... — Что же делать? — голос Александра срывался. — Нет, шанс, конечно есть. Но ведь ситуация поменялась... — Ситуация с контрактом или в Берлине? Что именно ты хотел обсудить с Николаевичем? Рустем легонько прикусил кончик языка, чтобы неосторожное, давящее или разжигающее панику слово не хлестнуло Александра. Тот хлопал губами, как карась в ведре, полном вязкой слизи и таких же жертв рыбалки. — Я должен был согласовать условия, которые предложила AEG. Чтобы сегодня вечером с вами и этим, как его... — Сегодня вечером переговоров не будет, — Рустем успокаивающе погладил Александра по плечу. — Если Ратенау жив, он не в том состоянии, чтобы торговаться за леса и провода. От слова "провода" по телу пробежал колючий ток — как от прикосновения к оголённому участку рождественнской гирлянды. Вечер. Визит в посольство ДВР. Веер для Цыбиковой. Он думал, что придёт в семь вечера. Съест лапку-другую краба, похвалит шанхайские ципао, уссурийские меха и речное золото браслетов. После — уедет на Кёнигзалее обсуждать проценты и пени слегка хмельной и восхищённый. Но теперь... Если министр и правда убит, в стране объявят траур. Если нет — праздновать "чудесное спасение" прибегут немецкие политики. Рустем был невысокого мнения об их способностях к самоконтролю и в более спокойные времена. Чего уж говорить про "годы перелома"! В истеричной ажитации они превратят в основу для байки или грязного слуха любую фразу — даже "сегодня солнечно". Особенно из уст человека, связанного с Шахтом и третий год прыгающего по кочкам берлинского болота. Саша — другое дело. В Германии он без году неделя. О контракте ничего по сути сказать не сможет — сути, кроме предварительных штрихов, нет, одни устные договорённости. Умный, умеет говорить красиво. Иногда, как сейчас, слишком искренний — но это пройдёт. — Помнишь, где посольство ДВР? Выходишь через нашу парадную, идёшь прямо, переходишь дорогу, поворачиваешь налево. Диктуешь телеграмму, просишь послать две — Мартьянову и Деникину. На всякий случай. По телефону нам их ещё час выкликать. — А если не пошлют? Не успеют, как Арсений? — Попросишь утром отправить на вокзал... куда он едет? — Хапаранда. Швеция. — Ну вот. Уж ДВР вам не откажут. К тому же, у них сегодня приём, если не отменят из-за траура. Выгуляешь своих архаровцев, гимназисток послушаешь, выдохнешь слегка. Харите Климовне Цыбиковой подарок вручишь от меня и от себя — она растает от счастья. — Подарок? — Александр перестал дрожать, но все ещё выглядел сконфуженно. — Где же я его возьму? Тем более такой даме... Веер защекотал нос. Рустем улыбнулся глазами. — Всё решаемо. Особенно если не делать поспешных шагов. Харите Климовне от меня привет!