Несправедливости на марше

— У нас будет свет! Ура! Радостный хлопок тощей облезлой дверью слышал весь Нойнкёльн, но Александру было всё равно. Три месяца невезения — обивания порогов полустёршимися каблуками, фырканья отказов и скандинавской холодности писем без ответа — закончились этой ночью. Впереди были километры телеграмм, торг по поводу процентов, чтение покрытых мелким шрифтом, коваршно шуршащих бумаг, режущих глаза не хуже пальцев. Но всё это было потом. Сейчас карман пиджака грела визитка, а в ушах по-оперному возвышающе играло: — Жду на Кёнигзалее двадцать два в десять вечера. Придёт господин Карыбеков из Германо-Восточного банка. С ним можно будет обсудить подробности. Миссия не чувствовала радости — лишь неохотно стряхивала с себя сон. Стряхнуть духоту, липкий запах засохшей булки с маслом и прокисшего чая на беспорядке рабочего стола, вязкое, как старая смола, тошнотворное ожидание она уже давно была не в состоянии. Настя Архарова — секретарша-машинистка, подняла растрёпанную голову с диванной подушки и тут же поморщилась от душка жирных волос, который навсегда впитала элегантная когда-то наволочка. — Фу! Почему эта гадость никак не выводится? — слова мешались с зевком. — Потому что стирать надо чаще. Гигиена — всему голова, — буркнул хмурый, болезненно высокий юноша с угрями на лбу и на щеках. — А ты что в детстве неряха была, что сейчас. В документах, которые Николай Николаевич Мартьянов прислал в апреле из Генуи, Арсений Архаров значился переводчиком. Вот только Александр говорил по-немецки лучше подчинённого и, что важнее, не вворачивал в деловые беседы философские опусы. Пришлось "бросить" бывшего студента Казанского университета на сбор помощи жертвам гражданской войны. С этой задачей Арсений справлялся прекрасно: местным было проще откупиться маркой-другой, чем слушать рассуждения об изнеженности как издержке прогресса. — Я бы вам Дарьку Ыгыеву послал, — писал Николай Николаевич извинительно. — Стипендиатка моя в Минусинской гимназии. Толковая, английский понимает, Люксембург читает. Вот только отец её, Пётр Аркадьевич, больно упёртый: никаких заграниц, мол, пока учёбу не окончит. А с интендантом станции Абакан мне ссориться не с руки. — Вот как ты со мной! — с Насти тем временем слетал сон. — Получи! Коричневая подушка — плоская, как лепешка — полетела в Арсения, но беспомощно шлепнулась на пол. — Эй! — Арсений резко захлопнул "Великую иллюзию". Пылинки плясали в воздухе, точно под Стравинского. — Ну я же шутя! Чтобы замотивировать к чистоте и аккуратности! — Ре-бя-та! — три удара костяшкой пальца о стол заставили искры ссоры угаснуть. — Серьёзнее, пожалуйста. Не песенки про промокашку-Николашку складываете — страну международной общественности представляете. Арсений и Настя переглянулись, удерживаясь от грустного вздоха. Боррея заняла своё место на европейских картах с месяц назад. От Белого моря до гор Алматы-Верного, от Балтики до Камчатки, она казалась грозной империей, пока замученный экзаменами школьник не обращал внимания на черепицу "субъектов конфедерации": обнимающие Каспий Соединённые Южные Республики, упирающуюся в Тянь-Шань "Киргизскую АР" с жирным "межевание" под основной надписью, Суоми с рваной бахромой скалистого побережья, ДВР, соединённую с Чукотской автономией тонким мостиком-перешейком, и другие лоскуты и лоскутики, что Арсений, начитавшись греческих философов, называл звучным словом "политии". Ойрат-Хонгорай — неаккуратное пятнышко-родинка на обвислом брюхе гиганта — смотрелся среди них крохой, брошенной между двух бескрайностей — сибирской тайгой и монгольской степью. Раствориться в обеих Хонгорай не мог — слишком по-разному они дышали, несмотря на смешение языков, блюд, повадок и кровей. Оставалось расти — не в ширь, а в глубину — и становиться собой. Местом силы — но не мистической, ничем не объяснимой и потому хрупкой, а выверенной проектом и доказанной наукой. — Арсений, собирайся на телеграф. Ручку заправь — писать придётся много, — прокашлялся Александр: в горле саднило после вина. — Даже этими вашими, — тёрла глаза Настя, — шифрами? — Ими — тем более. И неба ради, побыстрее! У Николая Николаевича сегодня ночью поезд. В ушах перебивали друг друга вокзальный гам, паровозный гудок и вкрадчивый голос Карыбекова: "Ну что, согласно ваше начальство? Я бы ещё вчера на всё подписался. Три станции каскадом на Енисее ставить — такое только AEG провернуть и сможет!". — Не успеем к двенадцати отправить телеграмму — две недели ждать придётся. Пальцы как током закололо. Две недели ожидания — пустого и горького, как чай в Туркестанском бюро. Затем вязкие фразы переговоров — "Если вы заинтересованы в проекте, почему не ответили раньше? Мы не можем себе позволить простой мощностей". Ещё одна зима с керосинками в больницах и чадом угля над Минусинском и Хем-Бельдиром. А после... "Делать неча, мужики, подамся в Красноярскую. Ирлик-зверя тут ловить, что ли? Дык он переведется, а мы с голым гузном". — А то и месяц, — буркнул Арсений, опуская перо в чернильницу. — Или Швеция уже дружелюбнее относится к Боррее? Вообще отношения между государствами — феномен любопытный. Не вполне сопоставимый с приязнью человеческой... Александр подавил снисходительную улыбку: Арсений имел талант находить философские парадоксы в чём угодно — даже в расположении трамвайных путей. Иногда от этого кислило на языке грустинкой. Возможно, родись он не Сенькой под Минусинском, а Сержем или Аристидом в Париже, ему открылись бы амфитеатры и библиотеки Сорбонны... если бы он, конечно, не бросил их, как Казанский университет, ради "высоких государственных деяний". Впрочем, порывистость оберегала от того, чтобы разбить очарованный молодой взгляд на мир, а после — потратить остаток жизни на зализывание ран. От признания, что их "государственные деяния" — это или попрошайничество, или смиренное глотание тычков и тумаков. — Аристотель пишет: в родителе дружественность к порождённому заложена от природы, так же как и у дитя к предкам. Формально государства идут на взаимное порождение через договоры... Настя, выходя в коридор, зевнула уже демонстративно: — Найдёшь суть вещей — завари чай. И сыр мой не трогай! Ты же философией питаешься! Арсений вспыхнул, как камин, в который бросили фейерверк. — Сама заваришь, глупая! С тобой и поспорить не о чем! Александр сделал глубокий вдох и досчитал до десяти — сначала по-немецки, затем — назад, до одного — по-русски. На втором круге он взялся за родной, уже выпадающий, стирающийся язык, но уже на "тёрт" перо ручки выжидательно звякнуло. — Так что писать, Шур? Улыбка согрела изнутри. Панибратское "Шура", раздражавшее в первые дни, было оборотной стороной ласково-церемонного "господин Казыгашев" от немцев и американцев. Официальное обращение приятно холодило кожу, но, стоило перейти от политеса к сути, обвивало шею шёлковым шнурком из тысячи и одной ночи. Александр поднёс к губам стакан с остывшим чаем. Кисло-гнилостный запах ударил в нос. — Пиши, — поморщился он, отставляя стакан, — "Милая Эмма! Тётя Тильда собралась на воды и заказала три платья. Бархата восемь с половиной метров. Ищет брошек на 25 марок, зеленых, серых и голубых, очень просит совета. Билет на 30 июля, взяли десять дней назад. Уолли поедет с ней. Фелли останется дома. Всем привезёт по фотокарточке, если будем хорошими мальчиками и не будем водиться с ребятами из народной школы. Скучаю по яблочному пирогу. Целую, твой Алекс". Перед глазами плыло — не то от рвано-пьяного сна на скамье в лобби, не то от раздражения, что утрамбовывалось в душе, как торф под холодной жижей болота. "Уолли" и "Фелли" прошлым вечером хотелось вцепиться в холёные глотки, предусмотрительно прикрытые галстуками и старомодными жёсткими воротничками. Не потому, что они лгали — потому что затачивали правду, а потом резали ей по теплому и дрожащему. — Герр Казыгашев, Боррея — не Баварская республика и уже год держится вполне достойно. Вот только мы, подписав договор, окончивший кровопролитную войну, взяли на себя серьезную ответственность за будущее Европы и мира. Какие изящные выражения для "нас разгромили на фронте и обложили данью", думал Александр — но глотал желчь с вином, как лекарство. — Мы не имеем права рисковать — ни морального, ни юридического. Я замолвлю слово перед банком, мы с одним из партнёров состоим в одной партии. Девять процентов, думаю, устроит и вас, и наших дорогих коллег. Очень трогательная осторожность для человека, признавшего не страну даже, а конфедерацию — "неизвестный дипломатический субъект", как выразилась Le Figaro в апреле, закусывал Александр тошноту оливками. — Имейте уважение к друзьям. Берлин ждёт какого-никакого гостеприимства. Разве не этим славится ваша туземная страна? В "туземной стране" министров не стреляют на улицах, хотелось огрызнуться Александру, но такое было бы слишком даже для полковника Лучникова, ныне полпреда Соединённых южных республик — не то что для бывшего приват-доцента с по-девичьи круглыми щеками и раскосыми восточными глазами. — Вам доводилось видеть, как крушится все, если люди забывают о порядке? Вы сами учили, воспитывали — вот и мы стремимся взять на себя эту ношу. От него ждали знака, символа — обитателя "мира идей", как выразился бы Арсений. В университете Александр некоторое время полагал, что миром правит невесомое, невидимое, иногда даже с трудом выразимое языком... пока весомое, видимое и вполне себе выразимое не швырнуло его сначала на родину, там — в штаб к Мартьянову и его друзьям-однопартийцам, а после — в Германию. Расправив плечи, он выдохнул тогда: — Да, мне доводилось видеть нечто подобное. Как и то, что люди часто не желают менять прежние порядки, как бы убоги те ни были. В Ойрат-Хонгорае многие бы спокойно прожили без электричества. Как французы без ваших репа... простите, господин доктор министр, забылся — вы ведь за то, чтобы их платить, правда? Пока остальное руководство AEG давилось канапе, Александр невозмутимо продолжал: — И я, как и моя страна, как и другие государства конфедерации, питают к вам за это глубокое уважение. Pacta sunt servanda. И потому Ойрат-Хонгораю не хотелось бы ударить лицом в грязь и не иметь возможности расплатиться за благодеяния наших немецких друзей из Германо-Восточного банка, намеренного нас кредитовать. Ведь друг-банкрот — больше обуза, чем радость. Тем более когда у него на хребте выросли плотины — их ведь не увезти с собой. Поправьте, если ошибаюсь. — Написал? — вернул Александр мысли и чувства в душную комнату. Арсений, обведя последнюю точку, с аппетитом закусил кончик ручки. — Так точно, Шур. Я забегу на обратном пути в бюро? Они в честь возвращения Фариды с гастролей, наверное, что-нибудь приготовили. От нашего чая уже тошнит. Туркестанское бюро появилось в Берлине в семнадцатом году. Тогда оно состояло из троицы Сарыкуловых — беглеца из ромейской ссылки Жакыпа, его жены-апснинки Марии и племянницы Фариды — потому не слишком отличалось от нынешнего посольства Ойрат-Хонгорая. Новые ветра подули в девятнадцатом: "группа Люксембург", окончательно разругавшись с Лениным, начала привечать "представителей угнетённых народов". В коммунистических кругах Фарида завела знакомство с фон Вангенхаймом, который рекомендовал её Рейнхардту в ученицы, и год спустя вышла на сцену. После одного из спектаклей ей принёс цветы гладко выбритый надушенный брюнет в тройке, федоре и светлом шёлковом платке под оливковую кожу. — Макс Шварцкорпфен, ваш давний почитатель. — представился он, поцеловав Фариде руку через перчатку. — Сбежал с заседания Германо-Восточного банка — ваши песни слаще инвесторских обещаний. И хотел пригласить в салон господина Либермана — он мне родня по дядиной жене. Теперь Туркестанское бюро снимало офис за углом от отеля "Кайзерхоф", держало двух дежурных секретарей в ослепительно белых воротничках и каждый вечер устраивало благотворительные фуршеты для нуждающихся соотечественников и их друзей. На правах друзей в бюро питались и хонгорайцы. Пока Настя и Арсений вылавливали мясо из бешбармака, Александр жевал в углу пастилу и ловил обострённым слухом новости — о том, кому дали кредит, на ком из местных женился очередной "воендипломат" из СЮР, кто из берлинцев охотно берет на работу, а кто — шарахается от "чужаков", как от сибирской язвы. — Беги, марафонец! Если будет пахлава, прихвати и мне с Настей. С хлопком двери Александр опустился на диван. Сон обволакивал плеском воды, шуршанием ручки о бумагу, щекоткой цифр, по поводу которых несколько часов назад шёл торг — уже не стеклянно острый, а смазанный, как акварельное пятно, и слегка хмельной. — Девять с половиной... восемь — и точка... мы можем снизить до девяти, но поймите последствия... мы маленькая страна, население будет воспринимать проект в штыки. Мы сделаем все возможное, вот только... семьдесят на тридцать — достойная доля. Первые годы... мы уважаем ваш патриотизм и вашу приверженность к договорам, но мы просто не выплатим кредит. А потом придет Красноярск и будет вас потрошить. Не Германию — вас и вашу компанию... Что, если прибыль ополовинить, но прилегающие территории — допустим, лес... Леса будет мало — он быстро сводится и медленно растет. Вот если бы... — Шурка! — голос Насти разбился о голову бокалом из тонкого стекла. Засыпанные сном глаза не хотели открываться, хоть сердце и колотилось, пытаясь выскочить наружу и улететь. — Там министра... — Я пытался, — пристыженно бормотал Арсений. — На телеграфе газетчиков — не протолкнуться. Еле отдал. Не на бланке — некогда было. Хоть бы переписали! Хоть бы дошло до Питера... Пахло газетами и тревогой. Настя обмахивалась передовицей, сложенной гармошкой-веером. От мути резкого пробуждения готический шрифт заголовка казался ещё более невозможным. — А аусенминистер — это кто? Соседи ухали по потолку, топоча сапогами. За стенкой хныкал ребенок. Где-то в погоне за дребезжащим от старости велосипедом захлёбывалась лаем собака. — Министр иностранных дел, — Александр оторвал прилипший язык от нёба. — Думал, вы знае... — Говорю же! — затараторил Арсений. — А ты — Вирт, Вирт! Газета легла у изголовья. Заголовок завопил, перекрикивая детскую истерику: "Покушение на министра иностранных дел: подозреваются правые радикалы". С фотографии смотрел тот, что под утро дал визитку и пригласил к десяти вечера на Кёнигзалее. — Ирлик-хан вас подери...