Несправедливости на марше

Первого июня тысяча девятьсот шестнадцатого года «Фатьянова Софья Денисовна, девица сословия купеческого, происхождения горнославянского, лекарица волею Бакинского университета имени святой августы Зои Порфирогениты» осознала: жизнь её протечёт вязкой мутью серого обывательства, в котором одна радость — захлебнуться. А бытом ли, горьким ли вином или сладким ядом снотворного — не столь уж важно. Да и кто даст ей право выбирать?   Осознание накрыло прохладой утра, сочившейся из оконных целей, ударило по шее, что изнывала после лоскутно изорванной ночи на полене, завёрнутом в платок, облизнуло онемевшие подушечки пальцев. От бессонницы они наполнялись невидимым колючим песком — возможно, его жестокая шероховатость обостряла рассудок, бодря не хуже кофе в шемахинской чайхане.   Эварист Галуа совершил важнейшие открытия, не достигнув и двадцати пяти. Гроций обаял университетских преподавателей в одиннадцать, а в пятнадцать был провозглашён «чудом Голландии». Лассаль в самом начале третьего десятка заставил Гейне оценить мощь своей личности. А она… нет, не проявив себя на заре жизни, не скажешь о себе большого слова больше никогда! Быт поглотит, как кит Иону — «погрузишься ты в сон непробудный, будешь нянчить, работать и есть». Впрочем, если работа… Вот только она вскорости обернётся такой же кровососущей монотонностью. «И повторится всё, как встарь — в соседнем доме окна жолты по вечерам…».   Ставня хлопнула — резко, хлёстко, почти в уши. Софья медленно, пытаясь не зашуршать льняными юбками и не задеть лежавших рядом детишек, поднялась на ноги. Пол устилал людской ковёр: персиянки в голубых чадрах, талышки в алых платках, под которыми проступали спрятанные в причёсках цепочки и серёжки, кучерявые мальчики, свернувшиеся по-кошачьи — клубочками — вдоль стен, на циновках и подушках. Разноцветье и многолюдье ещё дремало, но скоро должно было пробудиться — и стать всетревожьем и пёстроголосьем.   Ступени почти не скрипели под босыми ногами. Путь был прям и странно лёгок для той, что ночью не смыкала глаз. И всё же расплата настигла: стоило откинуть бледно-рыжую, слегка засаленную занавеску, отделявшую хозяйскую столовую от кухни, как жар, ударив в грудь, принялся давить на горло и плечи тяжёлой волной.    Так всегда со мной будет, думалось Софье. На такую судьбу обрекла я себя гордыней и тщеславием. Хотела прыгнуть выше головы — витать в эмпиреях науки, совершать открытия, расти, чтоб стать равной Вере Гедройц, а после, чем судьба не шутит, взлететь и выше… Вот только, будь это неправедно присвоенная мечта хоть на йоту воплотимой, разве пришлось бы сначала корпеть часами над гимназическими уроками, а позднее отказывать себе в прогулках, свиданиях, порой даже — о ужас! — от шемахинских сходок ради дополнительных лекций?    Последние искренне нравились Софии в первые годы в университете, когда Ромейя ещё не надышалась милитаристским чадом. После четырнадцатого всё это стало казаться пустой и глупой шуткой. Почему же она не бросила дополнительного чтения и помощи профессорам — сначала с заготовкой препаратов, а после — с ведением историй болезней? Воля к высокому и из-за этой высоты в розовом возрасте избранному смыслом жизни? Или скорее безволие бросить то, на что положено слишком много сил? А может, страх предать родителей — разбить им сердца собственным неуспехом, в который невольно заставила поверить в школьные годы? Заразить их собственным позором, как Христофор III заразил Ромейю войной?   Вода, бурля и булькая в высоком железном ведре, выплеснулась через край. Раскалённый чугун недовольно зашипел. Самара вскочила с треножника — монетки на бахроме платка зазвякали в ритм её суетливой пляске вокруг плиты.   — Поди ж ты — уже закипела. Теперь нам никакая зараза не страшна, правда? — Сначала пусть остынет, — Софья почти обрадовалась зевку. — Есть прохладная? Посмотрю на ваши угри.   Двух железных ковшей хватило, чтобы умыться над кухонной раковиной. Пальцы коснулись самариной кожи — бугристой и болезненно пунцовой от прыщей, не желавших прорываться наружу.   — Парили? — строго спросила Софья. Самара пристыженно опустила плечи. — А как иначе? Оно раскроется — я их и выжму! — До конца не выжмете. Ещё и сосуды повредите, гной туда загоните. Так никогда угри и не выведутся. Если чего похуже не выйдет: в России, говорят, от большого гнойника над губой Скрябин сгинул. — Страсти какие! — поёжилась Самира почти зябко. — И что тогда делать? — Приходите ко мне, когда в городе кутерьма слегка уляжется, — ополоснула Софья ладони в воде, плескавшейся на донышке ковша. — Дам цинковую и дегтярную мази. Смешать, нанести тонким слоем на ночь, сверху сухую повязку наложить. А, ещё: они у вас когда вылезают? Летом? На кровотечения? На пищу? — На сладости разные, — вздохнула Самара. — Но какие тогда радости в жизни останутся? Вам, образованным, понятно — театры-книги. А мне, кухарке простой, куда податься?   Софья усмехнулась подмеченной про себя нелепости: про радость в жизни спрашивают ту, кого не сегодня-завтра отправляют в Крестоградск! Там, разумеется, есть и театр, и книги, и обходительные ссыльные из южных фем — некоторых из них родители даже считают «парнями толковыми». Нет там лишь того, что даёт силы дышать и жить дальше, плывя против течения обыденной жизни. — Не злитесь, я не с вас смеюсь. Просто вспомнилось мне одно место, где и для простой кухарки радость найдётся. Знаете чайную на Шамахинке? Там по средам и воскресеньям люди добрые собираются. С ними и ночь светла. — Даже в священный ала-месяц? — пушистые брови Самары напряжённо подпрыгнули. — Они после заката собираются. Как первые христиане. — Или как последние могикане, — сквозь звяканье металлических колечек донёсся сзади голос Рустема. — А, нет, те по лесам шастали, а мы — по пыльно-каменным джунглям с листовками шляемся. Шучу-шучу — мы благонамеренные верноподданные и покорные слуги августа-автократора Христофора под номером три! — Всё с вами ясно, — прыснула в кулак Самара, вытаскивая из кармана фартука пузырёк с чёрными кристалликами марганцовки. — Сколько сыпать надобно? — Кончик чайной ложки на ведро, — бросила София привычно и, схватив Рустема за рукав, поволокла его в столовую.   У высокого резного шкафа уже ждал Мориц. В белом холщовом костюме, сером хомбурге и лаковых ботинках, царапавших глаза своим блеском, он напоминал беспечного туриста-«ориентофила».  — Доброе утро, доктор. Как навестили консула? — Утро действительно доброе, — сверкнул Мориц улыбкой. — Смотрите что мне подарили!   На обеденном столе выстроились в оборонную батарею пузырьки в тёмно-коричневом стекле.   — Пикротоксин? — прищурилась Софья. — Не слишком ли ядрёно? — Вы сами просили что-то сильное в малых дозах, — пожал плечами Фарель. — В приюте, который содержит госпожа консул, им отлично выводят вшей. Для наших подопечных должно подойти. — Суровый приют, — хмыкнул Рустем. — А я слышал, им лошадей перед скачками накачивают, чтоб бежали быстрее. Вот бы тем клячам каретным… — Не стоит-не стоит, мы и так прекрасно всё успели, — опустился Морица за стол и потянулся к коробочке из-под монпансье. Щелчок крышкой — и в горячем воздухе растёкся запах обжаренных кофейных зёрен. — Успели? — недоверчиво прищурился Рустем. — Мне казалось, за вами хвост… — Вам казалось, — откинулся на спинку стула Мориц. — Хотите сухого кофейку? Весьма бодрит. — Спасибо, я лучше спать в окружении прекрасных дам! Надо же подменить на посту Софью! — Благоразумно. О чём я… Ах, да, консул готов забрать к себе ещё десятерых, — донеслось сквозь хруст зёрен. — Осталось понять, кого. Вы говорили, у какой-то старушки слабое сердце? — Мне говорила об этом её дочь, — поправила Морица Софья. — Но ночью с ними всё было хорошо. — Всё как-то слишком хорошо, — мурлыкнул Рустем как будто про себя и тут же тяжело бросил. — В Ичери домов с целыми окнами уже, наверное, не осталось. А у казарм кого-то, похоже, забили. Видел двуколку… — Это, возможно, холерные, — Мориц продолжал грызть зёрна, но в его жестах теперь было меньше беспечности. — А, кхм, очаг? — Пока обошлось, — прикусил губу Рустем. — Хотя среди каннитаповских слухи ходят разные…   Софье не хотелось слушать. Запах гари, тянущейся с Каннитапы, визги девчонок и хрипы старух, горечь хлопьев пепла над морем хлестали по чувствам пощёчинами, хоть были далеки и существовали в пограничье меж страхом и явью.   — Воды достаточно? — фраза вклинилась занозой в историю о лавке Омара и Ильхама. Там тоже укрывали талышей, персов-бакинцев, евреев, «безродных марксистов» — всех, готовых противостоять юстиниановцам. Местечка там добился даже Никита Карахан — правда, увлёкшись «обороной», пустился вдогонку за одним из «братьев», налетел на городового и к рассвету оказался в каталажке. — Будем благодарны, если добудете ещё, — кивнул Мориц механически. — Наши гостьи наверняка захотят умыться и слегка освежиться. К гангренозной смеси они как будто уже привыкли — значит, переходим на промышленные рельсы и разводим в больших масштабах! Я попрошу Самару приготовить большой чан. Извините, Рустем. Значит, сорок романтов штрафа плюс залог…   Напор водопровода слабел с раннего утра, а к вечеру иссякал вовсе. Самара ворчала о «чахлых струйках» ещё вчера, и никто не обещал, что новый день будет добрее и проще. Недостающую воду черпали в колодце, у которого попеременно дежурили шемахинцы. В пять утра настала очередь Саши. Тридцатого он бодрился, светясь энтузиазмом, но уже к вечеру тридцать первого сник и теперь угрюмо мерил шагами внутренний дворик.   — …одиннадцать, двенадцать, тринадцать! Что за чертовщина! Пятнадцать же было! — И тебе доброе утро, Сандро, — Софья опустила вёдра на гравий. — Что-то случилось? — Случилось! — фыркнул Саша, пиная носком пыльного ботинка розовые камушки. — Всё случилось в семьсот восемьдесят девятом, когда Екатерина дала жизнь вашему… страноподобию!   Варварские общины и королевства тёмных веков Саша любил искренней и нежней, чем Римскую империю, и всё-таки давать им звание полноправных государств не решался — то ли из-за цензуры, въевшейся под кожу, то ли из-за страха самому себе показаться варваром в далеко не историческом смысле. Потому «страноподобие» из его уст отзывалось горько-сладкой музыкой — одновременно восхищением полупервобытной удалью и ужасом перед непредсказуемой, вшитой в тёплую ткань жизни кровожадностью.   — Бердзенов? — подняла Софья колодезный шланг. — Или всё-таки Смаилов? — Оба, — шумно выдохнул Саша. — А я их предупреждал… — Это студенты, их предупреждать бесполезно, — прыснула смехом Софья. — Чего натворили? — Бердзенов зал с благовониями сторожил, а то вдруг пожар. Так усердно сторожил, что заснул! — Саша в сердцах хлопнул себя по бедру. — Разбудили юстинианцы, когда камнями кидаться начали. Окно — витражное! — вдребезги, Бердзенову голову в кровь. — Не было бы счастья, — хмыкнула Софья, торопливыми движениями выкачивая из шланга воздух. — Теперь в армию точно не возьмут! А то просил диагноз посуровей, хотя я ему: «Тебя, дурака, из университета погонят, если в справке манию вписать. Держи неврастению и будь здоров». А Смаилов что?   Шланг по-ужачьи повился на камнях, чихнул и выплюнул в ведро первую порцию воды.   — Смаилов, Иренек несчастный, принялся — ты только подумай! — кидаться камнями в ответ! Нет, это не выпускники юристы, это ирлик знает что! Фрёбелевское заведение! Ясли городские! Хотя, впрочем, это не они виноваты. Все эти тиски формы, молитв, посещения — это унизительно. Это даже не положение дитя, это положение заключённого. Каторжника науки!   От последней фразы языка Софьи коснулся привкус песка. Запах нагретой пыли и самшитовых листьев поманил в школьный май со скрипом железных перьев о бумагу, чинами из министерства за дубовыми столами и наградными листами за выдающиеся успехи в учении. Тогда голову кружили облака в тополиных ветвях и какая-то особенная крестоградская хмельная дымка воздуха. Всё казалось простым, лёгким, открывающим мир и возвышающим крошку-человека до его величественного единство добра с благом, света с надеждой и лучшим будущим. А теперь…   — Ты тоже в их годы не позволял себе подобного? — Софья перебросила шланг на другое ведро. — В их годы меня подобное не увлекало, — вздохнул Саша не то с облегчением, не то с сожалением. — Мне почему-то были интереснее распри Брунгильд и Фредегонд, чем драки Конёва и Свинёва. Хотя, казалось бы, разница не слишком велика. Как показывает практика… Но отчего тогда гимназия ощущается как… как потерянный рай, что ли? — Да нет никакого потерянного рая. Или у вас кондуита и законников с кандибоберами не было? Уф, хороша водичка!  Софья, кряхтя, подняла вёдра вёдра. Тяжесть обожгла ладони.  — Давай одно возьму. Всё равно…, — протянул Саша ладонь, но спустя мгновение замер, как помпейская мумия. По его губам Софья прочитала «не оборачивайся».   Взгляда не требовалось: слуха и обоняния было достаточно. Хватило одного визита, одного прищура болотных глаз, одного презрительного «алквиадова змея», чтобы запомнить эти тяжёлые шаги и этот резкий запах дешёвого одеколона, смешанный с перегаром.   — Что вы здесь, хм, делаете, Деплоранский? — Саша напустил на себя учительский холодок. — Ужели и любимого преподавателя навестить нельзя? Жестокие нравы у нас в Ромейе, нес-па, товарищ бомбист? — от разлившейся вокруг хамоватой наглости подкатывала тошнота. — Всё с вами ясно, — фыркнул Саша, уже не скрывая раздражения. — Две трети лекций прогуляли, на экзамен не пришли, а теперь то ли подлизываться, то ли задирать явились! Нет, это не дело. Закончится карантин — придёте отвечать. По всей строгости!   Софья стиснула зубы. Остаться неузнанной не было никаких шансов — вот только что это дало бы? Она чувствовала себя мышью в стоге сухой соломы под грозовым фронтом. Ливень, душащий, но дающий шанс ускользнуть — или искра и голодное пламя?   — А сам по всей строгости ответить не боишься, мурло косоглазое? — Деплоранский, грубо толкнув Софью в бок, вплотную приблизился к Саше. — Со шпионкой элладийской якшаешься, шахских крыс с крысёнышами укрываешь…   Искра упала в стог. Софью передёрнуло: на мгновение она пожалела, что полгода назад дала Деплоранскому адрес хирурга — молодого доброго малого, комиссованного по полиомиелитной хромоте. «Железный хромец», как иронично величала того кафедра, нашёл у «господина студента» едва заметный, но трудно устранимый и крайне мешающий слышать командира дефект среднего уха.    В таком диагнозе было сложно заподозрить подлог: Деплоранский и правда слышал в сухом невнятном бормотании Христофора III не то, что печатали в газетах. В «прославлении многоликой империи» ему мерещилась «Ромейя одной крови и одной мысли», в «милосердии к поверженным врагам» — зов бить персов, в «гражданской бдительности» — испуганное «кругом враги» и одновременно пламенное «руби голову безродной гидре шпионов и интернационалистов». Вслушиваться в лозунги юному юристу, манкировавшему половиной университетских занятий, не требовалось — он сам вопил с трибун и базарных возвышений, вовсю размахивая пурпурным знаменем с золотой хризмой.   — Если вы думаете, что оскорблениями добьётесь своего…, — Саша теперь не чеканил слова, а цедил сквозь зубы, как чахоточный отхарканную серую слизь. — Да какие ж это оскорбления! Правда чистая! — ядовито хохотнул Деплоранский. — Весь город знает, что эта шармута справками липовыми торгует! Хотя откуда тебе знать — ты ж с гор только слез, какого тебе, троглодиту, в армии делать! Боятся, что сожрёшь кого живьём? Мы-то на экзаменах аппетитные, жирненькие…   Софья не успела ни изумиться, ни ответить, ни замахнуться — Саша, побагровев, локтем толкнул Деплоранского на гравий. Тот еле удержался на ногах — по воздуху внутреннего дворика поплыл знакомый перегарный душок. Ещё удар — и оба повалились на острые камни, поднимая вокруг клубы пыли.   — Троглодиту! Гнилая верноподданная тварь! — вопил Саша от ярости и боли, пытаясь впиться ногтями в лицо Деплоранскому, пока тот мёртвой хваткой сжимал его левое предплечье. — От коноеда слышу! Мантию напялил, а сам…, — пыхтел «господин студент», пока колючие навершия розовых булыжников впивались в тугую спину.   Софья, забыв о вёдрах, сорвалась к двери. Низкие каблучки тревожно щёлкали по кафелю, что делал дом похожим не то на помпейскую виллу, не то на особняк мексиканской гасиенды. Самара отворила дверь на узкую щёлочку-просвет — София протиснулась в неё быстрее, чем в переполненный трамвай суматошным утром.    — Что там? Неужто господа — и дерутся? — красные от мытья посуды руки взволнованно мяли передник. — Ага, неужто, — тяжело выдыхала Софья. — Саша на Деплоранского кинулся! Нужно их разнять! — Деплоранского? — влетел в прихожую подозрительно оживившийся Рустем. — А может, сразу… ну, знаете, совершенно случайно — под руку попался каменюка?.. — Мы занимаемся спасением, а не смертоубийством, — осадил его Мориц, по-хозяйски вышагивая из кабинета в прихожую. — Софья права — нужно предотвратить крайние исходы. Но кто такой есть Деплоранский? — Главарь местных «Юстиниановских братьев», — скривился Рустем. — Сам от призыва по больным ушам откосил, зато всех остальных предателями и вырожденцами величает. — Ой, Алла-Алла, — качала головой Самара. — Ещё и на нас кидается, хотя мои дед с бабкой подольше ихнего! С тех лет, когда шах-шайтан нашего Баби сгубил, в Баку! А он тут кто? — Вон оно что — ручной щенок Бобриновского! — протянул Мориц. — Опасный зверь. — Не надо обижать животных, — буркнул Рустем. — Щенята милые. А этот хмырь, когда я за лекцию деньги собирал, мне в коробку харкнул. Мы с Соней еле эти ассигнации оттёрли! — Да уж, — вздохнул Мориц. — Ладно, выйду сам. Думаю, иностранного гражданина нейтральной державы они бить не станут. — Россия — Ромейи старшая сестра, — скривился с иронией Рустем. — И всё же я попробую. А вы займитесь пока домом.   Дверь распахнулась с новой силой — из внутреннего дворика тянуло нагретыми камнями и распалённой злобой. Дерущиеся, сплетясь в пыхтящий и бранящийся комок, докатились до колодца и теперь словно пытались вымотать друг друга. Деплоранский прижимал Сашу к камням, тянул грязную, в длинных ссадинах ладонь к его горлу. И всё же это будто должен было не столько поразить тело, сколько истощить нервы.   Появление Морица вселило в Сашу силы: он, напрягшись, вырвал предплечье из кандалов ладони противника, рванул, насколько позволяло почти напрочь сбитое дыхание, в сторону вёдер, со всей силы ударился об их железные бока и, преодолевая боль, вскочил на ноги. Деплоранский остался на земле плеваться и надрывно кашлять. Секунда — и Саша снова оказался у колодца. Другая — в его руке блеснул шампур, беспечно оставленный во дворе каким-то беглым чиновничьим семейством.   — Нравится, как тебя коноед и троглодит по твоему же мордой возит? Нравится тебе?! — выплёвывал Саша слова, смятые хлеставшими через край чувствами и сухостью языка. — Снимай шпагу! Снимай, скотина мерзкая!   Мориц схватил Сашу за плечи. Удержать не удалось: рывок вперёд — тонкая полоска ремня, срезанная шампуром — студенческая шпага-«палочка» в гравийной пыли — хруст ломающегося металла.   — Ты больше не студент, — кончик шампура почти коснулся кадыка Деплоранского. — И им не станешь. Больше не возвращайся, ты меня понял?!   Софья оцепенела. Пальцы, вцепившиеся в дверной косяк, беспомощно и бездеятельно пульсировали. Люди во внутреннем дворике и по краю его ойкумены, переставшей быть безопасной — ошарашенный Мориц, уползающий Деплоранский, разъярённый Саша, пара любопытных, высунувшихся из окна, поджарый рабочий на крыше соседнего дома, то ли наливающий что-то в бутылку, то ли отпивающий из неё — мелькали перед глазами, как силуэты в бумажном театре у Мотиев. Только смысл постановки оставался неясным. Что это было — срыв внешних приличий? Искра, упавшая на больное? А может, последний градус для болезненно раскалённых чувств?   — Твои ночью не курили? Благовоний не жгли? — шёпот Рустема вывел из оцепенения. — Я всех предупредила, что чердак деревянный. Не должны были. — Он горит, — Рустем еле сдерживал крик. — Надо срочно спускать… Его голос заглушил женский визг и грохот падающих досок. По лестнице неслась, дребезжа монетками на платке, Самара:   — Рустем-ага, доктор Соня! Там огонь! — Откуда? — рассудок Софьи пытался вытеснить ужас силой логики. — Чердак закрыт, а крыша… — Там что-то звенело, пока господа дрались, — выдавила Самара. — Доктор Соня, мне страшно…   Жуткая догадка брызнула между лопаток холодным вязким осознанием. Рабочий на крыше, странная бутылка — с тряпкой в горлышке — в тени ведра. Зелень тонкого стекла в лучах солнца.   — Самара, Рустем, воды наверх! Юстики нас подожгли! Доктор Фарель! Где доктор Фарель?! — Софье казалось, горло сейчас закровоточит.    — Мы тут, — в дверном проёме выросли Мориц и шатающийся после потасовки Саша. — Что делать? — Есть песок?   — Песок? Зачем? — всё ещё не понимал Саша.   — Пожар! Нужно…   — Не нужно, — оборвал Софью Мориц. — Сандро, шланг сюда — воду набираем тут. Дамы — на вас дети и гостьи.   — А холера? — Рустем едва держался на ногах от усталости и растерянности.   — Она огня боится. Быстрее!   Дом пришёл в движение. Второй этаж уже заволокло дымом. Одни гостьи, перепуганные до предсмертной тоски, то замирали на месте, причитали и выли. Другие метались по комнате, наступая не до конца проснувшимся, на ладони и одежду, тормошили детей, хлёстко окрикивали их, путались под ногами у Саши и Рустема.   Софья по наитию вывела самых крикливых и суетливых. Поручив Самаре убаюкивать их молитвой, колыбельной и водой с марганцовкой, она снова поднялась наверх и с мутной тенью облегчения заметила, что давки удалось миновать: кто-то плакал, кто-то пытался открыть окна, кто-то по прежнему завывал, и всё же дети, сгрудившись посреди комнаты в плаксивый круг-клубок, оставались целыми, в то время как их матери инстинктивно жались к полу и стенам. — Ползком, — скомандовала Софья с неизвестно откуда взявшейся уверенностью в голосе. — Кого нести? Через три — а может, четыре? Неважно! — маршрута дым начал рассеиваться. Сквозь серость всё увереннее мелькали цвета, что мешались, как овощи в распаренном рагу. Рваный воротник Саши сменялся красной жилеткой малышки, рыдавшей на руках матери; стол, на который черноглазая молчунья уложила перепеленать грудничка — грудой обожжённых в середине, мокрых, пахнущих дымом досок; пунцовые щёки девочки-подростка — бессонной бледностью Рустема.   Софья не могла объяснить, почему она поднялась наверх, когда все гостьи дома Фареля уже переместились в столовую и на кухню под опеку Самары. Не могла она и сказать, что принесло её на чердак — влажный, обгоревший, опасный и хранящий секрет Полишинеля. Под ботинком Рустема противно хрустело бутылочное стекло — тёмно-зелёное, жирное, воняющее жиром и бензином.   — Тот, что якобы крышу чинил — он ведь следил за вами с Деплоранским. Возможно, был условный знак, — кусал губы Рустем. — Падаль. Здоровый мужик — и поджигать дом с детьми… — Деплоранскому я ещё задам! — сжал кулаки Саша. — Он у меня… — Он уже поработал провокатором, — помотал головой Рустем. — Юстиниановская братва по-хорошему его самого за подобное должна раскороновать, распотрошить и на котлеты пожарские пустить. Не по чину главарю мелким бесом для отвода глаз суетиться. Так что жизнь накажет его уж тем, кто он есть, а это хуже любых кулаков. Вообще любопытно…   Остаток разговора проскользнул мимо ушей, нывших от крика, топота и хруста горящего дерева. Софье хотелось выйти на воздух, спрятаться в самшите, вслушаться в такую редкую для Баку тишину. Ноги сами понесли вниз, мимо столовой — но плеча коснулась мягкая рука.   — Доктор Соня, там, — Самара с трудом подбирала слова, — там бозорг лежит, не дышит…   Софья влетела в столовую — пожилая женщина в тёмно-сером одеянии, похожем на сарафан, лежала на полу. Голову её поддерживала девушка в светло-голубой жилетке и платье с длинными широкими рукавами.   — Пожалуйста, — бормотала девушка, пытаясь не сорваться в слёзы. — Вы её первой вытащили с этажа. Я думала, она спать хочет, а она… прошу!   — Нашатыря! — скомандовала Софья Самаре. — Не бойтесь, сейчас всё будет. Смочите.   Рукава платья пропитались спиртом. Запах разбудил бы любого, но на бездыханную старушку не подействовал.   — Расступитесь. Придётся заводить сердце. Самара, стетоскоп! — Это что? — Трубку!   Сердцебиение с трудом прорывалось. Сложив руки крестом, Софья принялась с силой давить на грудь старушке. Девушка запричитала:  — Вы её рёбра поломаете! Не надо! — Я знаю, что делаю, — механически бросила Софья. — Она носит зубные протезы? — Нет.   Искусственное дыхание не помогло — как и новый массаж сердца. Пальцы дрожали, перед глазами плыло, мозг свербило — неужели всё?   — Самара, шприц и камфору! — Нет ничего! — Как это нет? — Софья распахнула маленький кожаный саквояж. Заветный двадцатипроцентный пузырёк и правда исчез. — Где? — Дезинфекция же. Когда вчера марганцовка к концу подходила… оно, правда, негодное оказалось — жирное больно. Софья зашипела сквозь зубы. Мысли скакали. Позвать Морица? Откуда у него камфора? Попросить Сашу завести сердце? Он взволнован сильнее, чем все собравшиеся в комнате разом. Возможно, за сегодняшнее его вышвырнут с кафедры. Жаль его — ни дать ни взять фаворит, охромевший на скачках…   Взгляд коснулся пузырька с пикротоксином — лошадиным лекарством, что помогало молодым кобылам выдерживать бешеную гонку на ипподроме. Но сработает ли на людях? Или сделает хуже?   А разве хуже может быть?   — Самара, пузырёк на столе. Быстрее! Солёной воды стакан! Из розовой кастрюли!   Стекло успокоило напряжённую руку. Шприц осторожно отпил несколько капель из чёрного горлышка, после чего насытился раствором соли. Кожа старушки казалась подозрительно холодной и сухой. Неужели конец настал до того, как пришла попытка к спасению?   Вена слегка дрогнула под пальцем Софьи. Шприц утонул в пасти саквояжа — лёг ждать стерилизации. Снова искусственное дыхание. Снова массаж. Боль в предплечьях — и самоосуждение с кровью на клыках. «Поздравляю с первым пациентом на твоём личном кладбище».   Щёки защекотало что-то тёплое, неприятно перебирающее волосы. Софья оторвалась от старушки.   — У кого-то есть зеркальце? — Есть ложка, — нашлась Самара.   На металле проступили капли влаги. Девушка рядом со старушкой прижала ладонь к груди, словно пытаясь сдержать подступивший спазм.   — Нет… это чудо. Это чудо, доктор! О благодарю Тебя, Всевышний, что сохранил ей жизнь!   Самара, округлив глаза, пробормотала тихо:   — Теперь я точно не буду давить прыщи. Баб мне свидетель, доктор Соня!