Несправедливости на марше

Досье № 2   Ромейская империя — государство на территории Передней Азии, простирающееся ныне от Босфора до Предкавказья, было образовано в 1790 году волею императрицы всероссийской Екатерины II по итогам войны 1787-1791 годов с Османской империей. Истоком поражения для Порты стала внутренняя слабость властного аппарата, усугублённая в 1789 году восхождением на престол султана Селима III. Не располагая авторитетом среди военной знати, новоявленный правитель положил начало непопулярным реформам армии, что отяготили несение службы — и без того отмеченное для последних малоденежьем и препонами материального и сословного толка к повышению в чинах — для младшего и среднего офицерства.   Поводом для открытого бунта, свершившегося в Константинополе 23 декабря 1790 года, явилось поражение под Измаилом, во тщетное избежание коего Селим III издал фирман о смертной казни для дезертиров и сложивших оружие в крепости. Под влиянием слухов, умножаемых страхами перед русским оружием и усталостью от разгрома в Бессарабии, войска под руководством оставшихся из командиров (по большей части малоопытных либо измождённых) бросили последние силы на поднятие мятежа.    Российская империя воспользовалась сумятицей и в три дня овладела столицей. Дальнейшие действия армии победителей представляли собой развитие первоначального успеха, но обращённое на Кавказское направление. Важнейшими кампаниями заключительного военного года представляются окончательное подавление восстание шейха Мансура, покорение Черкесии и Убыхии, вступление войск в Гурию, Сванетию, Мегрелию и Имеретию, а также заключение с князьями Шервашидзе договора о дружбе и союзничестве по образцу итогов третьей англо-маратхской войны.   К завершению кампаний самодержица российская, как пишет профессор Тарусский в своих «Записках об истоках нового государства ромеев», утвердилась в мнении о необходимости создать на новых землях обособленную политию. Руководствуясь, по всей вероятности, не только философскими соображениями, но и настроениями современной ей политики, Екатерина II провозгласила на взятых под контроль землях «просвещённую автократию» под властью семьи, родственной Романовым по духу и крови. Роль основоположника династии, наречённой на греческий манер Порфирогенитосами, была уготована великому князю Константину Павловичу.   Константин Павлович, первый из Порфирогенитосов, проявил себя как политик дурного склада даже по меркам эпохи между Французской революцией и поражением Наполеона. Непотизм, поборы, произвольное межевание провинций, в особенности на Кавказе, притеснение лиц, исповедовавших веру не по русскому православному обряду — то есть, практически всего населения, исключая двор, колонистов и завезённых из российских губерний чиновников — в унисон озвучиваются в трудах императорских современников разных партий и взглядов. К 1810-м подобная политика дала плоды в виде многочисленных мятежей и партизанских кампаний на Кавказе, среди которых выделилось восстание мансуридов, или нуристанистов. Эти последние довели идеи своего вдохновителя до экстремума, впоследствии изогнув и исказив их до мечты посредством газавата построить «Нуристан над землёй» — горское государство, очищенное от неверных и греха в целом.   Россия, увлечённая персидскими походами и финской кампанией, а позднее столкнувшаяся с Наполеоном, предоставила Ромейе собственными силами и волей разрешать вышеназванные проблемы. Константин Павлович — человек по складу личности тяготевший к армейским методам, но ко времени описанных событий вследствие своего распутства находившийся под давлением многочисленных дворцовых клик, даровал Петру Ивановичу Багратиону — супругу одной из своих метресс (помимо прочего, дальней потомицы Екатерины I и, следовательно, родственницы императора!) — титул архистратилата Севера и наследственного «младшего владыки» Ромейи.   Обретя по крови права на титул и «малый трон», Багратионы — преимущественно братья Петра Роман и Александр — проявили поистине византийскую гибкость. Добившись у императора гарантий относительной веротерпимости на Кавказе, где сочувствие османам не представлялось силой, угрожающей православной короне в Константинополе, представители младшей династии оплели себя матримониальными и куначескими связями с крупнейшими и сильнейшими родами своих земель.   Между тем после победы Европы над Наполеоном и возвышением в международном праве принципа легитимизма недовольство элладийцев, набухавшее на протяжении трёх десятилетий, начало прорываться. Фанариоты были возмущены утратой власти над Рум-миллетом, средние слои — возросшими налогами, низшие — безжалостной рекрутчиной, в сравнении с которой обычай забирать детей в янычары казался воплощением гуманизма.   Недовольные на протяжении 1810-х образовывали группы, группочки, клики и кружки. Тарусский с долей условности разделяет их на литросистов и апеллистов. Литросисты полагали главным, если не единственным путём к освобождению, искупление службы Порте и поступательное включение в ряды новых элит — сначала в роли учителей и младшего офицерства, затем, впоследствии, старших чинов воинства и свойственников константинопольского двора. Апеллисты отвергали подобный подход, провозглашая силу и власть за «народным собранием» вооружённых и трудоспособных мужчин, совместно планирующих партизанские кампании. К 1821 году оба лагеря, и без того не являвшиеся партиями в строгом смысле, пережили множество расколов. Итогом споров, поражений и шагов назад стало появление геррилистов — объединения умеренных из обоих лагерей. Геррилисты рассматривали службу Константинополю прежде всего как источник средств для ведения собственной политики, но не обособлялись, подобно фанариотам, от рядовых элладийцев, используя для этого романтические предания о духе нации в простом народе.   В 1821 году в ответ на очередное повышение налогов для «оглашенцев» (недавно крещённых по русскому обряду) в Элладийской феме вспыхнуло восстание. Вопреки ожиданиям Константинополя и Петербурга, стратиг фемы Иоанн Каподистрия поддержал выступления и провозгласил борьбу за свободу и равенство.   Россия, ринувшись поддерживать «империю-младшую сестру», напомнила европейским державам о не свершившемся по итогам победы над Портой «разделе наследства больного человека Европы». Помощь восстанию от бывших союзников Петербурга по антифранцузской коалиции глубоко деморализовала императора Александра I, ускорив его отход от государственных дел в мистицизм и личные заботы, и усилила республиканские симпатии среди мыслящего офицерства, желавшего при любых раскладах оставаться на стороне сильного. Настроения среди низших и средних слоёв в свою очередь будоражились фельетонами и карикатурами об «османских привычках» Константина Павловича — в особенности о его сластолюбии.    России не помогли ни восшествие на престол практичного и жёсткого Николая I, ни направление войск, которые не вполне оправились от наполеоновских походов, аракчеевщины и регулярных «вспомогательных экспедиций» на Кавказ (Ромейский Север в донесениях Ермолова). В 1829 году Петербург и Константинополь были вынуждены признать независимость Элладии «при условии выбора ею достойного монарха».   Схватка на западе между тем освободила руки младшей династии, которая в 1825 году взяла себе новое родовое имя — Арктосы. Видя ослабевание Персии под ударами России, они переманивали на свою сторону богатейших вассалов Тегерана. Штык Петербурга в этих сделках играл роль кнута, в то время как приданое невест-Арктий служило пряником. Армянские и азербайджанские (в источниках тех лет — каспийско-татарские) земли входили в состав владений архистратилатов на «правах Севера» — как и в других фемах, их жителям гарантировались свобода вероисповедания, право служить в северной армии, а их князьям и ханам — право по крови и клятве считаться равными родне и свойственникам архистратилата. Таким образом к 1830-м владения Арктосов охватывали весь Кавказ.   Поражение в борьбе с Элладией и смерть Константина Павловича «в позоре и от позора» — во время холерной эпидемии — должны были подтолкнуть Ромейю к модернизации. Однако стремление к прогрессу возымело эффект в основном на Севере: Арктосы, несмотря на внешнюю покорность (в 1831 году Ставрополь был переименован в Крестоградск), поддерживали народное просвещение, привлекали капиталы для строительства мануфактур, виноделен и железных дорог. Источниками богатств Севера служили как латифундии лояльного младшей династии «дворянства равнины», так и военная добыча «дворянства гор», отметившегося при борьбе с имаматом.    Арктосы-«шестидесятники» — многие получили воспитание в Петербурге — между тем демонстрировали желание отмежеваться от клановости и найти новые истоки легитимности. В 1863 году, спустя два года после отмены крепостничества, состоялся первый сход свободных старейшин, получивший право избирать архистратилата из числа «достойнейших достойных» династии, её родственников, свойственников и кунаков. Первым избранным Арктосом стал Николай Давидович Дадиани, мать которого покровительствовала многочисленным тергдалеулеби. «Народные интеллигенты» подобного толка в силу репутации нового архистратилата не стеснялись обращаться к нему с предложениями о реформах. Важнейшей стала «медиатизация провинций» — вместо разрозненных княжеств на Севере оформились Апснинская, Картвельская, Армянская, Азербайджанская, Екатеринодарская, Крестоградская и Тавстанская фемы, а также шесть «малых фем» — Нохчинская, Иристонская, Галгайская, Кабардинская, Малкарская и Аланская. Новые границы дали возможность творить новые законы, ускорившие перетоки труда и капитала как между провинциями, так и между Ромейей, Россией и более далёкими державами.   Анатолия в этот же период переживала гораздо менее последовательные трансформации. Преемник Константина Павловича, единственное законорождённое дитя Христофор I, был воспитан — скорее вопреки, чем благодаря дворцу — в духе превознесения Запада и Прогресса. В коронационной речи он очертил план реформ — повышение ответственности дворянства, новые программы школ, прогимназий, гимназий и военных училищ, регулярная армия и фонд государственных земель для аренды, а в перспективе — подобие куриального представительства наподобие Генеральных штатов.    Столь обширный план общественного переустройства в первой трети XIX столетия был бы амбициозным даже для стойкого и состоятельного государства. В Ромейской Анатолии он же в самом начале наткнулся на непреодолимое препятствие — опустошённую военными кампаниями казну. Дворянство не желало продавать подаренные первым императором земли за средства, что предлагал Константинополь. В итоге фонд государственных земель пополнялся за счёт нищавших крестьян, которым «выкупные купоны» служили или подъёмными для переезда на Север, или болеутолителем финансовой агонии. Бывшие мелкие землевладельцы превращались в батраков латифундий побережья, городских пауперов или бесправных пролетариев в шахтах, принадлежавших иностранцам, которых пустили в Ромейю, дабы если не восполнить дефицит, то хотя бы замедлить его рост.   К середине 1850-х иностранный капитал, освоившись в Ромейской Анатолии, принялся «откладывать излишки» в виде рабочих школ и больниц. Изначально они проектировались в качестве заведений для приезжих специалистов, но издержки от допуска в цеха рахитичных, не знавших ни русской, ни османской грамоты жителей юга оказались выше любой прибавочной стоимости. Свою роль сыграла и органичная неспособность Ромейи воевать, оставившая её фактически в стороне от драмы «крымской свары» 1853-1856 годов.   Христофор I, несмотря на благие намерения, не снискал поддержки ни у дворянства, ни у крестьянства, ни у горожан. Первым претили его пафосные речи, обязательная трёхлетняя служба в армии, отчисления на народные школы и гимназии при благородных собраниях. Вторые зашифровали императора в народной сказке о шайтане-землехвате с исчезающими билетиками в карманах. Последние оторвали от государя работодатели — полные властители в рабочих посёлках и кварталах. Не видя от власти ни зла, ни добра, зарождающееся городское сословие дышало к ней безразличным холодком.   Открытый бунт пришлось смирять уже наследнику «землехвата», императору Христофору II. Поначалу провозгласив, что «всё будет, как при батюшке», новый автократор Ромейи вскоре убедился в невозможности подобного курса. Когда крымский вопрос перестал волновать Элладию, Россию, молодую Полянию и европейскую общественность, торговля египетским, полянским и русским зерном по южным морям возобновилась. Латифундисты Анатолии, чей продукт не окупался более, воспользовались отменой рабства, чтобы вышвырнуть из поместий «лишние» рты и руки. По городам прокатились погромы стихийного толка — местами под личинами расовыми и религиозными, местами под флагами прогрессивных сил.   Итогом была реакция в духовном и материальном, Проект куриального представительства лёг под сукно. В народных школах свернули «туземный элемент» — отныне туда принимали лишь тех, кто уже сносно говорил и понимал по-русски. Запрещались кружки и воскресные сборища, переводная литература месяцами ждала цензуры. Землевладельцы и фабриканты были обязаны подавать в архонтию внутренних дел списки арендаторов и работников, следить за посещением ими церкви. От студентов при поступлении в университет требовался залог в пятьсот романтов. Для неблагородных сословий срок службы в армии увеличился до семи лет… В год последнего указа императора застрелил гимназист, впоследствии признанный невменяемым.   Константин II, в спешке коронованный в Никомедии в 1876 году, отменил самые одиозные указы брата. Обладатель живого ума, он быстро отыскал источник одновременно благосостояния страны и всех ромейских бед. Народовластию, провозглашал он в манифесте, должно предшествовать воспитание народа в ценностях единоначалия, дисциплины и ответственности. Северная вольница, по мнению императора, разлагала благие начинания и тянула Ромейю в архаику феодального хаоса.   После смерти в 1877 году Николая Давидовича Константин II посулами, подарками, взятками и угрозами раз за разом добивался избрания архистратилатами Севера податливых, покорных ему людей. За последующие двадцать лет руками «южных Арктосов» ему удалось перенаправить львиную долю нефтяных доходов Азербайджанской фемы в казну Константинополя, ограничить путь на государственную службу на Севере для неправославных — «магометан, небо- и огнепоклонников», ввести паспорта для горожан, служащих и студентов, которым в графе «нация» усердные чиновники круглым почерком вписывали «горнославянская».   Капиталам России, Франции, Англии и Германии пришлась по душе «Ромейя упорядоченная». Нефтедобыча на Каспии выросла в три раза, грамотность с девятнадцати с небольшим процента увеличилась почти до тридцати пяти. В 1885 году в Баку открылся университет, в 1897 году железные дороги соединили Трапезунд и Константинополь, Крестоградск и Гагру, Баку и Тифлис. Однако на призывы отмены сословий, введения конституции, как минимум куриального представительства, рабочего законодательства хотя бы британского образца Константин II заявлял: «Ещё не время».