Эсхатология

Жена, облечённая в Солнце, шагает по пустыне Син. Песок поглощает её белые пяты, пальцы проваливаются в горячие насыпи, обжигаясь ими, раскалёнными донельзя. Отражающая солнце своей полупрозрачной кожей нога поднимается. Со ступней, каких-то сине-венозных, слетают песчинки, принадлежащие Син, — и снова нога погружается в них, в горячие пустынные пески. Она не чувствует жара, словно обутая. На руках её ребёнок. Она идёт, смиренно опустив голову, а золотой шлейф её гиматия разлетается по песку от её шага. Ребёнок смотрит в небо, в котором на него, сквозь свои зрачки — Солнце и Луну — смотрит Бог. Ребёнок улыбается, жар ему тоже не страшен. В спину им долетает слабый ветер, похожий на бриз, и в воздухе пахнет солью. Ребёнок родился. Дракон погиб. Солнце с плеч её было сброшено, и Луна вернулась на небо. Жена шла, выпрямив спину, избавленная от тяжести, но отчего-то смотрела в песок, куда погружалась левая её ступня, выныривала правая, исчезала под ним, вновь появлялась левая, с неё слетали песчинки, а поверх падали капли слез. Она плакала, но больше не кричала. Это было во время правления римского императора Домициана, в тот день Ин Хо заснул во время лекции по богословию и впервые увидел её — бегущую в пустыни не то от язычников, не то от грехов земных христианскую церковь. Символ её, заключенный в Жене. Второй раз он увидел его, когда все умерли. Ему приснилось, что ребёнок выжил, а дракон погиб. Он проснулся, сразу распахнув глаза, и понял: его ребёнок умер, а он остался жив. Потом он почувствовал матрас под головой, а на теле тепло лучей. Был декабрь, за больничным стеклом сновали люди, а в окне мельтешили снежинки. Слабо дул в лицо кондиционер. Ладонью он касался пола, от которого волнами исходил жар. Он пошевелил кончиками пальцев, растирая между ними пылинки. Песчинки. Его мутило от вколотых седативных и казалось, что он был пьян. Он подумал, что запомнит это утро, как предыдущую ночь, на всю жизнь. И он правда запомнил, поэтому стал спать на футоне. У него начала болеть спина спустя десять лет, он с трудом поворачивал шеей в первой половине дня, но больше никогда не ложился в кровать, в которой однажды проснулся один, когда все умерли. Ещё он стал задвигать шторы, чтобы его не будил солнечный свет. В каждом своём жилье он выбирал место для сна, максимально далёкое от окна, потому что его жена любила нежиться в рассветных лучах. Она вставала очень рано, когда он ещё спал, и будила его ближе к девяти утра, поэтому он стал просыпаться между семью и восемью тридцатью. Часто он не ложился вообще. На обед он готовил пулькоги, потому что раньше он готовил пибимпап. Он стал пить разбавленный виски. Он бросил курить, хотя в первый раз взял сигарету в губы в пятнадцать лет и больше с ней не расставался. Он бросил плаванье и стал заниматься спортом в одиночестве. У него не осталось друзей. Он завёл котенка, но через месяц он умер из-за заворота кишок. Это длилось полгода. Иногда ему казалось, что прошло две недели, иногда — что это было вчера, но, конечно, шли месяцы. Он пытался идти с ними в ногу, но спотыкался то о кресло, в котором она любила сидеть, то о камень в парке, где она однажды подвернула ногу. Он давно переехал и хотел сменить имя, хотя уже сменил прическу, весь гардероб и круг общения. Он думал, что однажды проснётся и не почувствует боли, хотя уже тысячу раз он просыпался не на матрасе и не в декабре. Он думал изменить еще одну переменную: снять проститутку и положить её рядом, но ему казалось, что если он проснётся не один — это разобьёт его окончательно. Он снова закурил. И снова бросил. Это продолжалось ещё какое-то время. Он постоянно работал и копил, как будто он ещё мог накопить на ту операцию, которая не случилась три месяца назад, или на то лекарство, которое, может быть, помогло бы четыре с половиной года назад. Но, конечно, он копил, потому что ему не на что и не на кого было тратить. Но что было хуже всего, при всём уродстве его жизни — ему страшно везло. Он мечтал о брате, чтобы вместе играть в футбол — и он у него правда появился. Он часто, подходя к пешеходному переходу, попадал на зелёный. На экзаменах ему попадался тот единственный билет, который он выучил. Хотя в общем и целом он всегда был образованным человеком и его много что интересовало, потому друзья всерьёз не воспринимали его слова о страшном везении. Ему нравились люди, и он им тоже. У него было много девушек, когда он учился в академии. Его наставник — господин Чин Со — шутил, что Ин Хо наверняка продал душу дьяволу за таких красоток, которые постоянно вьются вокруг него. Их Хо только смеялся в ответ. Но всерьёз он воспринял его слова только, когда надел кольцо на палец той, которую любил и с которой был любим. Это была не просто удача, а подарок судьбы, и поэтому она её забрала. Ин Хо постоянно везло, а значит, он был обречён на несчастье. Он почти не удивился, когда он взял грязные деньги, и об этом почти сразу узнали и выгнали его из полицейского участка, где он проработал почти пятнадцать лет. Джун Хо, тогда ещё кадет, оказался ещё более раздавленным, чем он сам. Ин Хо ожидал этого, хотя никогда бы не подумал, что найдётся в мире человек, способный так не вовремя его подставить. Он никогда никому не переходил дорогу. Ин Хо сказал брату, что это вообще неважно. Если бы они не могли закрыть счёт за его операцию или почка Ин Хо бы ему не подошла, и пришлось искать донора, он бы поступил так же. И лучше пусть он молчит, нечего давать повода для переживания маме. Здоровье родных важнее любой карьеры. Ин Хо утешал брата, а, уйдя, впервые почувствовал, что его кольнул за бок рок. В тот вечер ему нужно было ехать на другой конец города в больницу, к жене, и, как на зло, он забыл дома карточки. Тогда же, идя вдоль шоссе, прочь от общежития Джун Хо и хлопая себя по пустым карманам, он наткнулся на восемьдесят тысяч вон, валяющиеся в снегу. Поэтому, когда спустя полгода после смерти жены к нему пришёл его «кредитор» и затребовал назад почти всю сумму с процентами, Ин Хо почти облегчённо вздохнул. Он не брился последний месяц и не работал. Он сказал, что у него нет этих денег. Впервые Мин Юн сбросил с себя маску вежливого, услужливого ростовщика. Полгода они иногда вместе пили кофе и Ин Хо лениво изображал из себя кредитоспособного. Отчего-то ему продолжали верить. Кредитор осклабился, хотя наверное хотел сыграть злость. Мин Юн ушёл молча, напоказ хлопнув дверью. Через день к нему пришли четыре крепких парня и оповестили о своём приходе, выбив окна на первом этаже. Ин Хо спустился к ним и открыл дверь. Своим нервным стуком сердце согнало с себя всю тяжесть. У него взмокли ладони, когда он сжал ручку и открыл дверь. Он даже не взял с собой пистолет — он вспомнил об этом, когда увидел, что один из бугаев подозрительно елозит руками за спиной. Ин Хо сделал шаг назад, пуская их в свой дом. Внутри почти не было мебели и тем более не было техники — посреди небольшого зала стояло одно только кресло, придвинутое к окну. Теперь оно было усеяно осколками. Они снова говорили про деньги, которые он взял и до сих пор не вернул. Ин Хо злил их своими ответами, они мешали брань со смехом — их смешил его иногда вздрагивающий голос и раздражала прямота, с которой он говорил. Он снова повторял, что у него нет денег, а в банках ему больше не выдают кредиты. В глазах людей Мин Юна он выглядел безумцем. Он даже не пытался оправдаться, выдумать деньги, которых у него не было, или попытаться отсрочить срок отдачи. Так повисла тишина. Бандит с самыми умными глазами, обойдя пустой зал, остановился у выбитого окна, завешенного лёгким тюлем. Была глубокая ночь. Другие невнятно переминались с ноги на ногу, не угрожая больше и не смеясь. Бандит, который, видимо, был их начальником, повернулся к Ин Хо. — Ну, что будем делать, господин Хван? Он засунул руку под засаленный пиджак, на спину. Другие в комнате заметно напряглись. «Странно, — подумал Ин Хо. — Они наверняка уже убивали». — Деньги взяли, а вернуть не можете… Нехорошо это, не по-человечески, сами же понимаете… Ин Хо продолжал молчать, смотря в его почти добрые, круглые глаза, пытающиеся журить, но умеющие только резать взглядом. — У меня умерла жена. — А у меня умрут трое детей с голоду, если я им не принесу еды. Это моя работа, — бросил он небрежно и как будто хотел поморщиться. Он вздохнул. — У вас совсем денег, что ли, нет? У Ин Хо было около четверти суммы, которую он задолжал. Но если бы он её отдал, Джун Хо бы не нашёл денег на похороны. — Нет, совсем ничего. Бандит зло сплюнул на пол. Ин Хо хотел, чтобы его сейчас застрелили. Он бы мог кинуться на него или на других парней, чтобы это правда произошло, но ноги словно приросли к полу. Поэтому он оставался стоять, ожидая момента, когда они уйдут, чтобы повеситься на карнизе, под которым всё ещё стоял главный. Другие отошли к двери, и послышался шёпот: — На кой хуй мы с ним возимся? У нас ещё несколько точек впереди, я тоже спать хочу! — Хватит верещать, как баба! — заговорил тише. — Мин Юн чётко сказал — без них не возвращаться… — Сходил бы на хуй твой Пиз Дун! — вскрикнул другой. — Он мне уже месяц не платит! Мы, сука, так не договаривались! Третий молчал и, кажется, смотрел за главным. А главный смотрел на Ин Хо. Он почувствовал, как в шею уткнулся рок. Он был железным, и, наверное, револьвером. Третий перехватил его, сжав за горло, хотя Ин Хо не вырывался. Главный двинулся на него, его круглые глаза сощурились. У двери замолчали. — Точно ничего? Совсем-совсем ничего? Ин Хо мог сейчас вырваться и получить пулю от второго. Он мог перед этим пнуть держащего его парня по яйцам, а может, даже выхватить его револьвер и пристрелить. Он мог умереть прямо сейчас, как и хотел, но почему-то выпалил: — Честно? Я вообще не собирался платить. Вдруг оскал главного треснул. Сначала смешком. Через мгновение он зашёлся хохотом. Револьвер, утыкающийся в Ин Хо, скользнул чуть ниже, и хватка на шее ослабла, будто против воли хозяина. Главный рассмеялся так, словно Ин Хо был его старым другом. — А ты мне нравишься, — вдруг сказал он, прерываясь от смеха. Он смахнул подошедшие слезы. Никто, кроме него, в комнате не смеялся. — Опусти ствол, Бо. Сердце вновь махнули во что-то вязкое. Его отпустили. — Как насчёт поработать с нами? — Вряд ли Мин Юн захочет вести со мной какие либо дела, — ответил Ин Хо автоматически, как будто разговор пошёл об аномальном ветре в Сеуле. — Я говорю с нами, а не с ним. Главный подмигнул куда-то назад. Послышались неловкие смешки. — Я бывший полицейский. Я не буду переступать закон. Револьвер не вернулся на шею. Главный почти не расстроился его словам. — Ну ладно. Что-нибудь придумаем. Но деньги ты постарайся вернуть, бывший полицейский, — главный смахнул ещё один смешок, а его круглые глаза вновь стали добрыми. — Мин Юн убьёт твоего брата, если ты не вернёшь их. — Ладно. — Тогда до встречи, сержант. Главный, усмехаясь, отдал ему честь, и все они вышли вон. Ин Хо опустился в кресло прямо на осколки. Луной подглядывал на него Бог в разбитое окно и наверняка смеялся. Он спустился в метро — ноги сами его вели, как пятнадцать минут назад они прилипали к полу вопреки его желанию. Цифровые часы на входе сообщили о том, что через час двадцать минут взойдёт солнце. Ин Хо молился о том, чтобы там никого не было, и платформа прочла его мысли — он был один. Он сел на скамью. Спустя следующие пятнадцать минут спустился ещё один человек. Он был одет в синий костюм. Этот день, когда он снова не умер, не запомнился ему. Он очнулся только спустя несколько лет, когда понял, что всё-таки ему в чём-то не повезло — спустя двадцать минут после того, как человек в костюме спустился в метро, Ин Хо шесть раз подряд проиграл в ттакчи.