Эсхатология

Я помню, какое небо было в тот день (низкое и грозовое) и помню, какая теплая рука была в моей руке. Я помню, что держал твою ладонь полтора часа, и моя бы давно вспотела и выскользнула, если бы ты была человеческих 36,6, но на улице был ноябрь и дождь, и ты уже не могла бороться с этим холодом. Медсестра разрешила положить на тебя шерстяное одеяло из дома. Я застелил его сверху еще одной простынью, чтобы оно не кололо твою тонкую кожу. Я каждый вечер пятницы смотрел новую серию той дорамы, которую не могла смотреть ты, и пересказывал сюжет. В сентябре ты смеялась и говорила, что в моем пересказе она наверняка лучше. В ноябре ты молча смотрела в потолок. Я начинал как обычно, садясь на край твоей койки и беря тебя за руку, но через полчаса молчания я переходил на шепот. Мне хотелось думать, что ты засыпаешь, а я тебе мешаю. Я замолкал, а ты всё также смотрела наверх. Я сдавался и прикрывал твои глаза. К тому моменту рука нагревалась и уже не обжигала меня ледяными буквами твоего диагноза. Мой врач сказал, чтобы я вспомнил что-то хорошее. По статистике, самоубийство от огнестрельного оружия является самым частым из удавшихся. Я помню, что рассказывал тебе это после лекции по криминальной психологии, когда мы сидели на кухне и ели рамен. Ты сидела, подвернув ноги под себя, и когда вытягивала шею к миске, позвонки на твоей спине выпирали как снежные гребни на Пэктусане. Мне было двадцать один, и до сегодняшнего дня оставалось жить примерно столько же: я не думал, что такой же по продолжительности промежуток времени, в котором я когда-то учился ходить, говорить, стрелять и любить, пролетит в двадцать один раз быстрее. Жизнь казалась тогда преступно длинной — как недемаркированная граница племени папуасов. Ты тогда посмеялась, но несколько нервно. Я несколько стушевался: я разучился шутить? Я сейчас думаю про жизнь, но тогда, наверное, сказал это про лапшу. Я всегда был серьёзен, но рядом с тобой мне хотелось попробовать быть иначе — и даже сейчас, сидя в снегу в декабре, я думаю о том, что ты бы скорее расстроилась финалу той дорамы, чем всему тому, что со мной и с тобой произошло. Я представляю, как бы ты уткнулась в подушку, глуша свой крик, когда узнала бы, что Дэ Хо вернулся к Но Сун. Память странная вещь. Я понимаю, что это осталось в наших двадцати годах: мы стремительно постарели, как будто перешагнув фазу взрослости и зрелости и ступив сразу в седые и бездетные годы. Но я помню твой двадцатилетний смех и двадцатилетнюю улыбку так, точно они были вчера. После каждого выкидыша я видел, как год прибавляется на твоем лице. Ты впадала в депрессию, и депрессия доедала те остатки жизни, что мы пытались сохранить. Я чувствовал себя связанным пещерным наблюдателем, на которого падают тени предметов, составляющих для кого-то счастье, а для меня являющихся лишь двухмерной проекцией. А когда нас наконец бросили в свет — и нас окружили эти белые пеленки, покупки, лошадки, гинекологи — почти сразу мы за это поплатились: белого стало так много, что вскоре это превратилось в сплошную белую ледяную пустошь, где замерзают, по Данте, грешники. Белые халаты и больничные стены взяли нас в окружение. Ты быстро разучилась смеяться. «Судьба всегда была мне злой мачехой» «Ты говоришь как старпёр» Ты никогда не воспринимала некоторые мои слова всерьез. Многие свои слова я так и не произнёс. Я чувствую как они гниют во мне, но даже на последнем сеансе я не смог их произнести, будто бы они являются заклятием и когда вырвутся из моего рта я буду точно обречён. Я сказал своему психиатру: «Я думаю, что к годам семидесяти у меня будет шизофрения». Он мне ответил: «У вас нет такой тенденции, а если бы была, то дебют бы случился ещё во время вашей учёбы». Это всё, на что меня хватило — я знаю, что магии не существует и пророчеств тоже, но иначе всё происходящее и произошедшее я объяснить не могу. За что я получил погоны и жал руку министру юстиции в девятнадцать? За то, чтобы ты умерла? — Может, не должно быть никакого объяснения? Может, и может. Он достал свой белый блокнот и на белом листе выписал мне скачущими кругами антидепрессанты. Он не знал, что только от вида их записи мне вмиг станет стократ хуже, потому что их когда-то выписывали тебе, и я ездил на другой конец города, чтобы их достать, и что в том районе была стройка на одном из перекрестков и там была вечная пробка, а ещё был недорогой маленький рынок, где я покупал молоко на твою выпечку. И наверное тогда было снежно, но не как в этом году, ты никогда не любила снег? Я помню, что последние годы ты всегда мерзла, но не помню твое любимое время года. Ты вообще хоть когда-то не мерзла? Может быть, ты любила зиму? Я не помню, что хотел написать. Наверное, что меня раздражает прошедшее время, и я всё ещё хочу. Я хочу спросить «А что любишь?», я хочу сводить тебя в чайную на углу и пить там масалу, хотя мы пили её так часто, что тебе она приелась, и наверное я это письмо выкину, потому что нет никакого крылатого почтальона и никакой канцелярии над тучами, из которых до сих пор, выпотрошенных, валит снег, и какой в этом всем смысл. Меня злит, что бумага мокнет и кончается, а я ещё не закончил. Я много что помню, но не помню хорошее: это то, за что ты меня ругала. Все дни в моей жизни слиплись как рис. Я не могу отделить похороны своего хомяка от дня рождения Джун Хо, когда мы поехали в аквапарк, и первое боевое ранение, которое мне подарило мигрень от первого секса, мне всё ровно до пресноты, и только твоя смерть лежит на ней соевым растекающимся пятном. Я не помню, что хорошее было в моей жизни, но помню когда ты со мной заговорила. Прошло шесть месяцев с того, как ты лежала на койке и молча смотрела в потолок, и три месяца после того, как твой врач сказал, что ты больше никогда не будешь двигаться. Прозрачные волосы на твоей голове налипали на холодный пот, испариной лежащий на твоем лбу. Ты вдруг проснулась и повернула голову. Ты посмотрела на меня так, будто был четверг и ты вышла с хора, а я ждал тебя на ступеньках твоей консерватории с букетом пионов. Медсестра тут же подлетела к нам и четверг закончился, я как будто уехал в общежитие, а ты к родителям, хотя мы по-прежнему оставались в больничной палате. Она суетилась, поправляла смятое одеяло; потом позвонила врачу, помогла тебе выпить стакан воды. Ты почти подняла свою руку в попытке схватиться за этот стакан. Медсестра заглядывала тебе в лицо как в микроскоп, но ты не спускала с меня взгляда. Когда она вышла, я подкрался к твоей койке и снова опустился у твоих ног. Ты смотрела на меня и чуть улыбалась. Ты сказала мне: «Я не помню кто ты, но помню, что я тебя люблю». Я не помню, что я почувствовал — хорошее или плохое. Но я помню, что ливень шёл третьи сутки подряд.