Связанные одной тьмой

Звон разбитого фарфора где-то в глубине кухни. Обычный звук этого стамбульского ада, но сегодня он ударил Сейран прямо по нервам. В глазах потемнело от хронической усталости, и девушка замерла, осознав, что просто дошла до предела. Сейран стояла посреди зала, чувствуя, как пульс стучит в висках. «Соберись. Осталось три часа, и ты свободна». Прежде чем она успела выдохнуть, над ней нависла Айтен, и ее вечно недовольное лицо было слишком близко. – Какого черта, Шанлы! – как обычно, орет она. – Опять в нирване? Это всего лишь твоя четвертая смена за неделю! – Всего лишь? – «Оф, напросилась». – Здесь люди вкалывают днями! А ты еще и возмущаешься! Неблагодарная девчонка! – кажется, от тряски ее головы из прилизанного строго пучка вывалилась пара рыжих прядей. – Я… Нет… Нет, что Вы. Я просто хотела… – А я хотела, чтобы ты сгребла свои ноги в руки и вовремя обслужила пятый столик! – Айтен, я хотела… – Ты оглохла?! Мало того, что ты передвигаешься, как одноногий пират, так еще теперь и плохо слышишь? Зачем я вообще тебя здесь держу?! Анатолийская ты наша, неотесанная! В ресторане высшего класса! Ты вообще видела, кто сидит за пятым столиком? Видела, кто ожидает принятия своего заказа? А? Или ты еще и ослепла в придачу ко всему?! Штраф, Шанлы! Я больше не намерена это терпеть. – И я тоже больше не намерена это терпеть, – выдыхаю ей в спину. – Что?! – копна рыжих волос пролетает над моим лбом, и если бы Айтен не носила шпильки под двенадцать сантиметров, то ее пучок отхлестал бы меня по носу. – Я что-то услышала или кто-то просто испортил воздух? – О да, воздух здесь испорчен с тех пор, как ты тут появилась. Мегера. Слышала, что «Гюльбен» уже давно не в моде? Или тебе их передарила бабка? – Шанлы! – раздуваются ее ноздри, и рыжая челка подлетает кверху. – Ты уволена! – Нет, Айтен, Сейран Шанлы увольняется сама из этого сущего ада. И засунь свой пятый столик в свою пятую точку! Срываю с шеи черный галстук, положенный каждому официанту в этом ресторане, и сую его Айтен в нагрудный карман отутюженного пиджака. – Вах! Удачи в унижении, – цежу сквозь зубы. – И улыбайся шире. – Шанлы! Сегодня же пятница! Ты куда?! – А мне плевать. У меня сегодня праздник. С днем рождения меня. Заканчиваю с последней пуговицей тугого жакета и перед тем, как хлопнуть дверью кухни, бросаю его на пол. Удаляюсь с такой скоростью, что не успеваю даже разглядеть лиц персонала, наблюдающего эту картину. Не понаслышке знаю, что каждый второй из них хотел бы проехаться по отшлифованному массажами лицу Айтен кулаками с первого дня трудоустройства. Ну или оклавой – рукоприкладство, конечно, мы все осуждаем. Уверена, что сейчас там в мой адрес летит не один десяток восхвалений. И надеюсь, что Эмин все-таки успел запечатлеть ее физиономию на телефон. Распечатаю и повешу в спальне у кровати – поможет просыпаться по утрам в приподнятом настроении. Первые десять минут я действительно «лечу» по улице Истикляль и улыбаюсь прохожим, каждый из которых наверняка считает меня ненормальной наркоманкой. Ведь только так можно объяснить мое лучезарное лицо среди туч других серых лиц. Таких же, как тучи над Босфором. В порыве накатившей радости и смелости решаюсь набрать маме. Давненько этого не случалось. Да и не хотелось, но сегодня особенный день. Мой день. – Алло, мам? – уворачиваюсь от очередного порыва Босфорского ветра и крепче цепляюсь руками за искусственную шерсть своей оливковой шубы. Подобие козы. Или ламы. Или, скорее всего, альпака. Да какая, собственно, разница, раз мне тепло. – Сейран? – серьезный тон по ту сторону намекает, что она, конечно же, не помнит о моем дне рождения. – Мам, как ты? Как твои дела? – Как всегда. Бывало и лучше, – откашливается она. – Что надо? – Просто хотела услышать тебя, – пытаюсь не позволить ее холодному голосу испортить мой позитивный настрой. – Услышала? Лучше б домой приехала и помогла убраться. – А что Каан? – Тут же прикусываю язык. Оф, зря вырвалось. – Да как ты смеешь?! – моментально оживляется она, и я чувствую, как через смартфон брызжет желчью. Так происходит всегда, когда я цепляю Каана. Но я никогда не научусь вовремя заткнуться. – У Каана важная работа! Ты разве не знаешь? Ему некогда отвлекаться на такие мелочи. А вот ты! Ты же дочь! – Дочь, про день рождения которой ты снова забыла! – не выдерживаю и выкрикиваю на всю улицу. Благо, что мой голос перекрывает новый порыв ветра. – Ты даже не поздравила меня. Опять, – обида проседает в горле на последнем слове и давит его. Давит. Заставляя затухнуть на конце. – А с чем я должна тебя поздравлять? – невозмутимо отвечает она, и я понимаю, что в очередной раз зря затеяла эту разборку. Это все накатившая эйфория заставила меня подумать, что в этот раз все будет иначе. Раз я смогла там, значит и здесь, скорее всего, получится не так, как всегда. Не так холодно. Не так безнадежно. Не так больно. «Может, достучусь сегодня» – новая ошибка, за которую я уже расплачиваюсь слезами, подкатившими к глазам. – С тем, что ты появилась на этой планете благодаря мне? – продолжает она, повышая децибелы прокуренного голоса. – Поздравить тебя с тем, что я ночами не спала из-за тебя? Что пренебрегла карьерой ради тебя, девочка? С этим тебя поздравлять, что ли? Я просто молчу, замерев возле первой попавшейся витрины. Я даже не вижу пестрящих на вывеске букв – их размыли скопившиеся в глазах слезы. – Молчишь? – суровый голос вибрирует синхронно с моей дрожащей губой. – Пусть будет так. Думай, прежде чем говорить глупости. Она кладет трубку, а я врезаюсь лбом в отскочившую дверь бара. Первые спрыгнувшие с неба капли дождя не дают прохожим разглядеть мои просочившиеся слезы. «А на что я надеялась?». Всегда ведь было так. Всегда ведь в ее сердце было стуже, чем в лютый холод на Аляске. Так почему я рассчитывала на глобальное потепление? – Черт! Тьфу!– второй удар распахнувшейся двери приходится в мою голову, и я решаюсь, наконец, отступить. – Еще и гребаный дождь! Класс! Просто класс! – Ханым, вы заходите? – от третьего удара двери меня спасает какой-то мужчина. – Да, я, мать вашу, захожу, – взмахиваю каштановыми волосами, собранными в длинный хвост, и проскальзываю внутрь. Оглядываю помещение, в которое зачем-то забрела, и понимаю, что выпить – сейчас самое правильное решение. Причин как минимум три: увольнение, мать и гребаный праздник меня. Пятница, и поэтому неудивительно, что бар забит под завязку. Бар, которого я раньше никогда не видела. Видимо, я неосознанно свернула куда-то с улицы Истикляль. Здесь все как-то мрачно, тускло и слишком коричнево. И деревянно, как по мне. Дерево на дереве. Деревянные стены, столы, стулья, стойки и даже, мать его, потолки. Как будто оказалась в старом мейхане в день ярмарки. У владельца явно нет вкуса. Ставлю сто лир.  «Что ж. Волей случая и растерянности души я оказалась в пабе для местных задир. Прекрасно. Впрочем, какая разница, где пить». Задача номер один: протолкнуться к барной стойке. Задача номер два: каким-то чудом избавиться от шубы, которую я ношу уже третий год. И которая третий год не подходит к дождливым зимам Стамбула. Но на новую у меня нет средств. Задача номер три: забраться в этой бесящей юбке-карандаш – частью формы уже (хвала Аллаху) бывшей официантки на высоченный барный стул. И… Задача номер четыре: надраться за свой, мать его, двадцать второй день рождения. «По ощущениям уже тридцать второй». Щемлюсь сквозь толпу и пытаюсь попутно стянуть с себя драного альпака в оливковом цвете. Высунуть левую руку из рукава удается, когда какой-то мужчина толкает меня в бок, и я валюсь за барную стойку, но меня успевает придержать чья-то рука. – Осторожнее, малышка, – улыбается стройная шатенка в топе, выше меня как минимум на две головы. И она даже не на каблуках. – По объявлению? – Что? – отряхиваюсь и приглаживаю свою юбку. – Становись за стойку! – кричит она, когда несколько десятков мужских голов за барной стойкой начинают скандировать «Давай! Давай! Давай!». – Какую стойку? – теряюсь, сжимая бедного дохлого альпака в руках. – Быстрее! Видишь, что творится?! У меня не хватает рук! – красотка в топе с идеальной подтянутой фигурой пытается перекричать рев мужчин и попутно тянется за текилой! – Ну-у-у! Кто из вас, красавчиков, самый смелый?! – Мне! Давай мне! – ор желающих сливается в единое месиво, а я стою и мну пальцами все ту же шубу. Длинноногая шатенка в топе ловко хватает за шиворот самого громкого активиста, укладывает его на спину, перегибает через стойку и льет ему в горло текилу под свист остальных самцов. – Хорош с тебя, красавчик, – она резко возвращает его в вертикальное положение, и тот, немного пошатываясь на ногах, кладет на барную стойку двести лир. «Двести лир?! За глоток текилы? Машаллах!» – Чего встала? – шатенка обращается ко мне, закупоривая бутылку текилы. – Бросай свою шубу вон туда, – указывает на полку под барной стойкой. – И давай уже помогай. Я зашиваюсь, как видишь. – Но я… – Малышка, прости, позже познакомимся. Вообще не до тебя. – Но я не умею… – все-таки засовываю альпака в тумбу. – Просто дай им то, чего они просят. И расстегни пару пуговиц на блузке. Она не дожидается моего ответа (она бы и не дождалась), подходит вплотную и выправляет мою белую блузку из юбки. Я невольно дергаюсь, чем не позволяю ей задрать рубашку вверх. Мои каштановые волосы от этого движения падают вперед. – Нет. Так не нужно, – приглаживаю обратно края рубашки ладонями, на что красотка хмыкает, но не настаивает и оставляет все, как есть. – Тогда хотя бы пуговицы, – осматривает мою грудь. Её взгляд задерживается на моих зелёных глазах, а затем она резко высвобождает пару верхних пуговиц из петель. – Прекрасно, – хлопает меня по бедру. – Отлично выглядишь. А теперь иди вон к тому мужику. И сиськи вперед – чаевые обеспечены. «Вот это манеры… А я ведь даже не знаю ее имя». – Ты, блин, серьёзно? – все, что могу – это взмахивать ресницами. – Абсолютно, малышка. И в следующий раз сделай макияж ярче. «Называется, пришла выпить. Что за черт?». В диком стрессе, дерганьях, поправлениях вечно задирающейся блузки и без капли алкоголя во рту я кое-как «дорабатываю» до трех утра, утоляя жажду клиентов. Спасибо моему опыту в обслуживании выездных мероприятий и скудным навыкам в смешивании ви́ски с колой. Я даже не заметила, как влилась в процесс. Как не заметила и завершения своего дня рождения. Оно и к лучшему. К четырем люди рассасываются. Музыка утихает и меняется на легкий эмбиент, что теперь абсолютно не вписывается в стилистику бара. Но я приятно удивлена. У меня даже получается слегка расслабиться и выдохнуть. Край левого глаза уже подыскивает бутылку, с которой я смогу слить себе хотя бы стопку за свое здоровье. Но хриплый голос мужчины возвращает меня в реальность. – Повторить, – кряхтит он, уткнувшись локтями в барную стойку и свесив на руки голову. Темная челка, наверняка ранее зачесанная кверху, достает до носа, и он даже не пытается ее поправить. Первое, на что обращаю внимание, его кисти и пальцы, расписанные множеством черных символов, которые уходят под манжеты серого пуловера. Он не поднимает головы, лишь стучит пальцами по барной стойке и отшвыривает мне рокс. – Ви́ски? – уточняю я. – Ты не запомнила мой заказ? – все так же не поднимает головы, но вздымает брови. Видимо, возмущенно. Или удивленно. Не разобрать. – Вас здесь миллион, а я одна. Сложно напомнить? – забираю его рокс, но он перехватывает мою руку и, наконец, поднимает на меня глаза. Черные, как узоры на его руках. Пустые, как этот самый стакан. И абсолютно пьяные. – Dalmore. Еще пятьдесят. А потом еще пятьдесят, – глаза черны настолько, что в них отблескивает приглушенный свет ламп. И горечь. Цвета забытого на кухне чая. Я знаю, потому что такой «чай» ежедневно настаивается и в моей душе. Он выпускает мое запястье и почесывает аккуратную щетину, затем обратно опрокидывает в руки лицо. – Пожалуй, Вам уже хватит, – мои тараканы сегодня не отпраздновали день рождения, так отпразднуют день храбрости. – Что? – он снова совершает над собой явное усилие и смотрит на меня. – Ты сделала слишком много ошибок во фразе «секунду, господин». – Нет. Вам уже действительно хватит, – в подтверждение своих слов складываю руки на груди, демонстрируя полную уверенность. – Кто. Ты. На хрен. Такая? – отчеканивает каждую букву, стискивая зубы. – Я сказал: «еще» – значит, ты льешь еще. И не задаешь лишних вопросов, – взгляд цвета бездны сверлит меня из-под массивных бровей, но сегодня он точно не на ту напал. – Оф... Я. На хрен. Та, кто вышвырнет тебя отсюда, если ты не начнешь себя нормально вести. Понял? – утыкаюсь в него таким же злобным взглядом, не двигаясь с места, и замечаю, как под щетиной вырисовываются острые скулы. – Дефне, мать твою! Дефне! Сюда иди! – орет не бритый алкоголик. И на его зов прибегает та самая красотка шатенка, которая заставила меня вкалывать в свой день рождения. – Опять надрался, Ферит? – видимо, Дефне, накрывает его щеки ладонями и приподнимает лицо. – Кто это такая? – тычет в меня пальцем слабой руки. – Новенькая. Ты уволил Бахар, помнишь? Одна я не справляюсь. – Я уволил Бахар? – видимо, пьянь по имени Ферит, сбрасывает с себя руки Дефне и пытается распрямиться на стуле. Из-под глубокого выреза пуловера выглядывает часть еще одной татуировки, которая от груди разрастается к шее, но я не успеваю разглядеть рисунок. – Ты уволил Бахар, – усмехается Дефне. – Я уволил Бахар. – Еще раз тебе повторить или записать? – красотка Дефне трет барную стойку и не перестает улыбаться. – Да плевать, – Ферит снова почесывает щетину и вытирает губы тыльной стороной ладони. – А эта что здесь делает? – Малышка, как тебя зовут? – обращается ко мне Дефне. – Сейран, – хмыкаю я, не сводя глаз с остервеневшего козла. – Я взяла Сейран в штат. – Хрена с два, – шипит Ферит. – Пусть валит на хрен отсюда. Не хватало мне здесь малолеток. Ты посмотри на нее, – переводит на меня взгляд и обдает им с макушки до талии. – Без косметики. Наивные глаза. Конский длинный хвост. Каштановые прямые волосы, нетронутые парикмахером. И грудь второго размера, – каждое слово раздевает, и мне хочется прикрыться руками, но я стою молча, раскрыв рот от возмущения. – Тебе хоть двадцать один есть? – Мне двадцать два! – выкрикиваю, хмуря брови. – Вчера исполнилось! И какое это имеет значение? Я сегодня справилась! – Она справилась, Ферит, – поддерживает Дефне. – Плевать я хотел. Она не умеет общаться с клиентами. Поэтому ты, – вяло машет рукой в сторону Дефне. – Налей мне выпить. А ты, – переводит руку на меня, тыча указательным пальцем почти в лицо. – Собрала свои манатки и укатила за дверь. Чтоб я больше тебя здесь не видел. Гнев перехватывает горло где-то на середине. Я задыхаюсь, но не могу произнести ни слова. Они застряли внутри вместе с недолитыми слезами, вместе с упреками мамы, отчаянием и обидой. Они засели и не выходят, а я могу лишь стоять и втягивать в себя воздух, хлопая ресницами по взмокшим глазам. Паралич отпускает раньше, чем придурок Ферит успевает послать меня ко всем чертям еще раз. Я хватаю оливковую шубу, набрасываю ее на плечи и спешу к выходу из очередного ада, в который забрела. Я ведь всегда забредаю именно туда. Куда бы ни шла. Куда бы ни стремилась. Везде гребаное пекло. – Гюле́-гюле́, Фисташка. И с днем рождения, – бросает он, прежде чем я успеваю выскочить под лютый декабрьский дождь. Тучи над Стамбулом кроют рассвет. И, казалось, этот отвратительный день не могло больше омрачить никакое другое событие. Казалось. До того, как я разблокировала телефон. Вижу на дисплее текст входящего сообщения и с ужасом содрогаюсь, роняя смартфон на мокрый асфальт. «С днем рождения, маленькая принцесса Сейран. Мечтаю обнять тебя и прошептать пожелания на ушко, как делал это раньше. Скоро увидимся. Целую. Каан».