Связанные одной тьмой

Казалось, что валюсь с ног от усталости, а по факту не могу сомкнуть глаз уже который час. Лежу и пялюсь в пожелтевший потолок, пересчитывая на нем трещины. Дому давно не помешал бы капитальный ремонт, но кому какое дело до Аллахом забытого квартала в Старом Стамбуле. Я, конечно, могла бы подыскать себе что-нибудь получше и поближе к центру, но, боюсь, пришлось бы к двум подработкам добавить и третью. Если не четвертую. Поэтому лежу, рассматриваю трещину за трещиной и успокаиваю себя тем, что район хотя бы напоминает атмосферой старые Оттоманские постройки с узкими улочками. А до моего захудалого квартала даже иногда доносится запах свежей пахлавы и ароматных пряностей с Базаров, которые так полюбились туристам. Наверное, так пахло и в Измире. Жаль, что я совсем этого не помню. Еще неподалеку от дома расположился порт Золотого Рога. В отличие от большинства местных, этот пункт я тоже отношу к плюсам. Море успокаивает меня. И сегодня вечером я точно загляну в свое тайное место, чтобы привести мысли в порядок. Ведь каша в голове до сих пор не позволяет уснуть. – Гребаный день рождения. Гребаная Айтен. Гребаный бар «Руж». Гребаный мудак Ферит. Или как там его, – шиплю в потолок и сжимаю в руках одеяло. – Чтоб он захлебнулся в реках виски. Идиот. Бесстыжий. Заносчивый придурок. Ни за что в жизни не вернусь в этот бар. Аллах-Аллах! Злость сильна. Она проедает нутро и рвется наружу, но не перекрывает страх, который пустил молодые корни в душе и начал разрастаться по организму, оплетая орган за органом. Страх, который терзал меня все детство. Страх, который душит и по сей день. Страх, который не уходит с наступлением утра. Который имеет кровь и плоть. Который носит такую же фамилию, что и я. Страх по имени Каан Шанлы – когда-то любимый старший брат и мой ночной кошмар, от которого я до сих пор бегу, не оборачиваясь. Он и его проклятое сообщение под утро – причина очередной бессонницы. Не злость на татуированного алкоголика из бара, хоть он и сыграл в раздражении не последнюю роль. Всему виной сообщение в два предложения с крохотной подписью «Каан», несущей в себе совсем не крохотную тревогу. Первая реакция – удалить сообщение, а потом – бежать. Бежать в другую страну, на другой континент, на необитаемый остров. Самолетами, кораблями, попутками. Снова сменить номер, а потом бежать без оглядки. Но я успокаиваюсь, делаю вдох, считаю до десяти, говорю себе «Иншаллах» и заново внушаю, что в этот раз спряталась надежно. Что больше он меня никогда не найдет. Что больше он и не хочет меня искать, ведь у него появилась своя семья, новая работа, другие хлопоты. – Ему больше нет дела до тебя, Сейран. Все в прошлом. Дыши глубже, – повторяю, как молитву, но на всякий случай тянусь за телефоном, снимаю блокировку разбитого экрана и проверяю, точно ли удалила сообщение Каана. Как будто, если оно все еще там, то служит маячком, и он тотчас же отыщет меня. Сообщение, в отличие от воспоминаний, стерто. Я выдыхаю и кладу телефон обратно на прикроватную тумбу, но он звонит раньше, чем я успеваю отдернуть от него руку. – Этого не может быть… – будильник извещает об одиннадцати утра, и я зарываюсь лицом в подушку. – Оф! Этого просто не может быть… Не-е-ет… Ну за что мне все это? Ною, но заставляю себя встать – нельзя пренебрегать подработкой, когда сама же психанула и уволилась с основного места работы и даже не потребовала выплату за прошлый месяц. Да, я дура. Да, идиотка. Но зато гордая. Хотя кому я лгу. Снова повелась на эмоции. Отдала приоритет чести, а не здравому смыслу, и даже чаевые из бара не забрала. Поэтому опять плетусь в душ с надеждой хоть немного взбодриться перед уроком игры на гитаре для группы детей до пятнадцати лет в «Гюнеш Меркез». Душ не бодрит. Впрочем, как и растворимый кофе без сахара. Я продолжаю зевать и натягиваю на влажное тело серые джинсы, затем однотонный оливковый свитер, прикрывающий бедра. Когда голова просовывается в горловину, в мозгу что-то щелкает, и я, наконец, вспоминаю, что оставила вчера машину возле ресторана, из которого уносила ноги быстрее, чем бы справились колеса старенькой подержанной Рено. А это значит, что до «Гюнеш Меркез» придется добираться на автобусе. – Просто прекрасно, Сейран. Ты просто молодец. Умница, девочка. Таких идиоток, как ты, еще поискать нужно. Сборы сокращаются до пяти минут. Не до конца высушенные волосы сворачиваю в объемный пучок на макушке, забиваю на макияж, хватаю чехол с гитарой, ключи, шубу и наспех застегиваю ее, уже сбегая через ступеньку вниз по лестнице. Ливень не стих до сих пор, а я, конечно же, совсем забыла про зонт. В этом вся я – несменная госпожа «Неудачница» на протяжении каждого года существования со дня своего рождения. Турция никогда не будет гордиться мной. Опаздываю на автобус. Кто бы сомневался. А следующий придет только через двадцать минут, что автоматически продлевает мое опоздание еще как минимум на десять. Опять. Меня точно скоро погонят оттуда палками! Потом закончатся деньги. Придется съехать со своей крохотной квартиры. Переселиться в порт, например. А лучше – сразу к бездомным портовым пьянчугам, к бочке с вечно угасающим огнем и к крысам. Там мне самое место. Но всякое лучше, чем возвращение домой к матери и призраку старшего брата Каана Шанлы. Добираюсь до центра с опозданием в полчаса. Всему виной пробки из-за проклятущего дождя. Несусь прямиком в аудиторию, оставляя за собой на полу шлейф из капель от промокшего чехла. Надеюсь, гитара не пострадала. – Не так быстро, Сейран Ханым. «Только не это». – Окан-бей, добрый день, – стараюсь дышать ровно, чтобы старикан не подумал, что я заявилась сюда минуту назад. Но потом понимаю, насколько глупо выглядят мои попытки не спалиться, когда я стою перед ним в мокрой шубе и с гитарой в руке. – Добрый, но не для Вас, Сейран, – он оглядывает меня с ног до головы сквозь толстые стекла круглых очков. – Вижу, Вы снова опоздали. – Простите, ради Аллаха. У меня была ночная смена. Я не сомкнула глаз. Потом еще этот автобус. И погода… – тараторю без умолку, размахивая свободной рукой. – Вы же видите, какой на улице ливень. А моя машина осталась возле… – Мне не интересно, Сейран Ханым, – отрезает он, распрямляя сухую, морщинистую ладонь перед моим лицом. – Я уже устал от Ваших объяснений и систематических опозданий. Каждую субботу дети ждут своего… – он демонстративно замолкает и прищуривается. – Наставника, – слово как будто вытолкнули силой изо рта. – Вы считаете это нормальным? – Но я ведь всегда провожу занятия сверх нормы по времени. Детям нравится. Это ли не главное? – Главное то, что Вы нарушаете расписание. – По-моему, Вы как-то неверно расставляете приоритеты. – А, по-моему, Вы слишком много на себя берете, Сейран Ханым, – я снова открываю рот, чтобы возразить, но Окан-бей успевает перебить меня. – Я вынужден Вас уволить. – Но… Окан-бей! – гитара вываливается из рук и издает на этот раз не самый приятный звук, когда с грохотом приземляется на пол. – Вы не можете… – Я, как раз-таки, могу, – на его лице не играет ни один мускул. – А как же дети? Как же моя группа? Я ведь не закончила курс. – Незаменимых людей нет, Сейран Ханым. На смену Вам придет еще десяток необразованных девиц, желающих подзаработать на своем хобби. И чем раньше Вы осознаете эту истину, тем проще Вам станет жить. Всего доброго. Вашу бывшую группу я уже распустил по домам, – старческие губы расползаются в улыбке прежде, чем Окан-бей минует обездвиженную меня. – И, кстати, – оборачивается и бросает мне в затылок: – Не увидел на детских лицах ни доли досады. Всего хорошего, Сейран Ханым. И удачи в оттачивании навыков официанта. Видимо, музыка – не Ваше призвание. – Гребаный заносчивый сухарь! – шиплю сквозь зубы, пока за спиной не затихает скрип половиц под тяжелыми шагами Окана-бея. Непрошеные слезы в который раз за сутки кроют глаза, и в который раз я тянусь и стряхиваю их. Хорошо, что не потратила на ресницы последнюю тушь. Кажется, гитара в миг потяжелела, потому что тянуть ее обратно к выходу просто невыносимо. Или это ослабла я? Силы на убеждение себя, что все скоро наладится, покидают меня с каждым часом. Уже даже не днем. И давно уже не месяцем. Я сдаюсь и чувствую, как опускаются руки с каждой, мать ее, минутой. Скоро силы совсем исчезнут. А затем и сама Сейран Шанлы. «За что я борюсь? Зачем еще подпитываю угасающую надежду? Ты бесполезна, Сейран. Ты – никчемное, примитивное существо. Мама права. Ты никому не нужна. Никто даже не заметит, если ты исчезнешь». Мысль рвется, как тонкая нить паутины, от громкого рева автомобиля слишком близко от меня. И вместо того, чтобы бежать вперед или отскочить назад, я врастаю ногами в асфальт и поворачиваюсь на оглушающий сигнал. «Это и есть мой конец», – проносится в голове, и все, что я делаю – зажмуриваю глаза. – Ты, клянусь Аллахом, совсем рехнулась?! – орет кто-то на расстоянии дыхания от моего лица. – А я думала, что после смерти должна последовать тишина… – продолжаю, наверное, стоять, не открывая глаз. – После какой, на хрен, смерти?! – крепкие руки хватают меня за плечи и встряхивают. – Моей. Наконец, решаюсь поднять веки и тут же встречаюсь со взглядом, чернее выжженного до сажи поля, где уже ничто никогда не прорастет. – И, кажется, я угодила в ад. Здравствуй, Люцифер. – С удовольствием приму участие в твоих эротических фантазиях, но сначала ответь: ты чокнутая на всю башню или тебя накрывает эпизодически? – Это врожденное, – стряхиваю руки Ферита, которые до сих пор впивались в мои плечи. – Какого хрена ты тут делаешь? – Это ты какого хрена вывалилась на дорогу перед моей машиной?! – он дергает меня за руку, указывая пальцем на капот Гелендвагена, на котором могла распластаться вдоль и поперек моя маленькая тушка. – Наглая и смелая? Или максимально тупая? – продолжает кричать Ферит, склоняясь вплотную к моему лицу. – Здесь вообще-то пешеходный переход, кретин! – выдергиваю руку из его хватки. – И ты что-нибудь слышал о личном пространстве? Отодвинься от меня! От тебя разит перегаром. Не разит. Пахнет лишь жвачкой со вкусом вишни и каким-то необычным парфюмом, но разве это повод «опускать щит»? – Да пожалуйста! – Ферит буквально отскакивает к тачке и рывком открывает дверцу. – Катись, куда бы ты там ни катилась до этого. Идиотка. На последнем слове он хлопает дверцей и заводит Гелендваген, а я стою, не двигаясь, и пытаюсь поверить в то, что чудом осталась цела. – Ты свалишь с дороги или так и будешь изображать статую фисташки? – орет из приоткрытого окна. Возможно, временное помутнение или желание еще больше разозлить этого самоуверенного индюка толкает меня к пассажирскому сидению его тачки и заставляет руку дернуть дверь на себя. – Какого хрена?! Я же вроде бы тебя не задел. Так с чего вдруг твой крошечный мозг привел тебя сюда?! – рычит Ферит напротив меня, и я замечаю, как стремительно сгущается темнота в его глазах. – Вышла вон! – Все сказал? – безразлично разглядываю его искаженное злобой лицо и забрасываю гитару назад. – Так вот. Как ты успел заметить, ты вроде бы не задел меня. Значит, я вроде бы в порядке. Вроде бы. Визуально. Если ты не хочешь, чтобы я вызвала сюда врачей и дорожную полицию, то отвезешь меня домой. Еще попрошу побольше радости на твоем лице. Можешь трогаться. – Хрена с два. Выметайся из моей тачки, симулянтка. Твои манипуляции со мной не прокатят. – Оф… Кажется помутнело перед глазами, – откидываюсь на спинку кресла и драматично прикрываю глаза, прикладывая ко лбу тыльную сторону ладони. – Это зашевелился мозг. Прекращай, Фисташка. Не трать мое время. – Ты сам тратишь свое время. Могли бы уже ехать, – кошусь на разъяренного Ферита, на острых скулах которого отчетливо играют жевалки, а на татуированной шее проступают вены. – Давай, подумай еще. Я никуда не спешу. Меня отовсюду уволили, так что у меня у-у-уйма свободного времени. Могу сидеть здесь с тобой до посинения. – Отвезу тебя все-таки в больницу. Кажется, от наглости у тебя треснула черепная коробка. Ферит жмет педаль газа, а внутреннее ликование от выигрыша в этом условном споре едва не выливается на лицо улыбкой, которую я вовремя сдерживаю, позволив дернуться лишь уголкам губ. Мы трогаемся слишком резко, и мои руки моментально тянутся к ремню безопасности. – А пару минут назад помирать собиралась, Фисташка, – усмехается Ферит, бросая на меня косой взгляд. – Не по своей воле, хочу заметить, – пристегиваюсь и удобнее устраиваюсь в кресле. – Ты сама выскочила из-за угла. – А ты гнал сверх положенного ограничения по территории, где могут быть скопления детей, – дергаюсь в его сторону, чтобы сделать вдох и все-таки унюхать перегар. Но вместо этого в нос ударяет приятный запах парфюма и ментолового шампуня. – Не в совсем трезвом состоянии, – перебарываю себя, чтобы оторваться и перестать уже заметно обнюхивать его. Но любопытство берет верх. – Что это вообще за запах? Специально вылил на себя флакон туалетной воды, чтобы затушевать амбре от веселой ночи? – Какая тебе разница? – Для такого мерзавца и алкоголика ты пахнешь слишком роскошно. – А у тебя слишком развязный язык для такой милой мордашки. – Все-таки считаешь меня милой? – в этот раз вовремя скрыть улыбку не получается. Она мгновенно цепляет лицо и сменяется хитрым взглядом. – Не льсти себе, Фисташка. Не милее всех остальных выпускниц лицея. – Все еще заглядываешься на школьниц? Оф! Какой ужас. – Кажется, все-таки это мой ад, а не твой. Закрой, пожалуйста, рот и сиди молча, блин. – Вай! «Пожалуйста»? Ночью ты не был так вежлив. – Думал, сработает, но ты по-прежнему продолжаешь болтать. Знал бы – не растрачивался. – Поздно, я уже оценила. Ферит закатывает глаза и тормозит перед пешеходным переходом. – Куда тебя везти? Курсы экстрасенсорики я не заканчивал. – Касымпаша. Держись ближе к порту. А там покажу. – Серьезно? Ты там живешь? – Снимаю квартиру. – Еще б на Карс забралась. – Извините, но не у всех есть деньги на бары в центре города и новые тачки из салона. – Туго с финансами, Фисташка? – Тебя это не касается, – резко обрубаю я, стараясь не смотреть в его сторону. – Так, может, дело в тебе? – Что?! – поворачиваюсь и сталкиваюсь с улыбающимся профилем мерзавца, который внимательно смотрит на дорогу. – Может, если бы ты держала язык за зубами, тебя бы не выперли с работы? – невозмутимо продолжает он, на этот раз предельно раздражая меня. Все должно было идти не так. – Может, в этот раз стоит заткнуться тебе и не лезть в чужие дела? Я не записывалась на сеанс к психологу. – Да тебя ни один психолог не выдержит. Не трать последние куруши. – Ничего больше не слышу. Вытаскиваю из кармана наушники и всовываю их в уши, запуская на телефоне любимый плейлист. Ферит больше не говорит ни слова – вижу по его сомкнутым губам. Да, я смотрю, хоть и знаю, что уже пора отвернуться к окну, по которому дождь начал вырисовывать свои незамысловатые узоры. Но продолжаю ловить себя на том, что тайно поглядываю на мужчину слева. Сегодня он не такой, каким был ночью. Несколько часов назад я видела перед собой неопрятного грубияна, не знающего меру в алкоголе. Хама, не представляющего, что такое чувство такта. Наглеца, не подбирающего слова в адрес кого бы то ни было. И этот грубиян, хам, наглец сейчас везет меня домой. И выглядит опрятным, вкусно пахнет, частично, но сдерживает себя, чтобы не послать меня куда подальше, и даже подбирает слова. И молчит. И так же, как и я, делает вид, что не смотрит в мою сторону. А, может, и не смотрит. Может, это мое бурное воображение с чего-то разыгралось и рисует теперь идиотские картины. Такие же идиотские, как и рисунки на его теле, которые выглядывают из-под ворота и рукавов кожаной куртки. «Интересно, куда доведут эти рисунки?», – исследую взглядом его расписанные черными чернилами пальцы, сжимающие руль, запястья, руки, облаченные в черную кожу, широкие плечи, шею, на которой видны части татуировок, линию подбородка, безупречно выбритую, которая лишь подчеркивает острые скулы, точеный нос. – «Красивый, как дьявол. От этого и такой мудак», – стоило подумать, как напрямую сталкиваюсь с такими же черными глазами, как линии под его черной курткой. – Куда дальше? – Эм… Сейчас направо. Через два дома повернешь еще раз направо и все – твоя миссия будет выполнена. – Неужели. Хмыкаю и убираю наушники обратно в карман. «Мудак. Определенно и бесповоротно». – Приехали, Фисташка. Извольте свалить на хрен из салона моего автомобиля, – поворачивается ко мне лицом и на секунду улыбается. – Хотел бы сказать, что приятно было тебя встретить, но это не так. – Взаимно, Ферит-бей. Хватаюсь за ручку и уже собираюсь распахнуть дверь, как замечаю знакомый пикап красного цвета у своего дома, в котором сидит до боли знакомый силуэт... Каан. Резко сгибаюсь пополам и прячу голову под приборной панелью Гелендвагена. – Черт! Трогайся! Трогайся, немедленно!!! – Ты шутишь? – вскрикивает Ферит, но заводит мотор. – Что ты делаешь, безумная? – Поехали! Быстрее! Прошу! – Серьезно тебе говорю: обратись к психиатру, девочка. Педаль газа вжимается в пол, и мощный толчок впечатывает меня в кресло, а я жмусь все ниже и зажмуриваю глаза. «Это не он. Это не он. Не он. Не он. Не он». Отчаянное заклинание рвется из моего сознания, пока рев мотора Гелендвагена не перекрывает весь мир. Я не знаю, куда мы едем, но всем сердцем молю, чтобы ОН меня не заметил.