(Не)нужные

А там по барам там По барам там По барам пьют вино А там по барам там По барам там Все счастливы давно

      Люди вокруг него куда-то торопились. Все бежали с выпученными глазами, не замечая ни дороги, ни друг друга, словно спасаясь от стихийного бедствия, а всего-то на календаре красовалось двадцать первое декабря — значит, до подведения очередной черты осталось десять дней. Люди, словно выйдя из спячки, опомнились и решили подводить свои итоги, отдавать долги, завершать дела, рвать отношения и чистить список контактов. Они слишком сильно боялись этого не успеть, словно в полночь тридцать первого декабря красная огненная лошадь унесёт их в страну дедлайнов, и всё будет кончено, потеряно безвозвратно.       В отличие от окружающей его толпы, Саша никуда не спешил, прогуливался медленно. Финалист второго сезона «Битвы сильнейших» Александр Шепс, в отличие от большинства, владел одной, на первый взгляд, весьма неприглядной истиной: январь существует. Если вы что-то не успели сделать до двенадцатого удара часов, вряд ли вас разразит гром прямо в ту же секунду. Всё продолжится, просто в конце изменится одна цифра.       Он бродил по многолюдному, словно муравейник, и украшенному всевозможными иллюминациями и декорациями центру города. Домой не хотелось; сидеть с Олегом на кухне, обсуждать, как пройдёт финал и кто победит, не было смысла. Ответ на оба вопроса был слишком очевиден. Череватый заберёт «руку» и исчезнет с радаров, уйдя с телеэкранов, пожалуй, на всю жизнь. Он отдал этому проекту всё, что мог, и заберёт всё, что сможет.       Саша никогда никому не признался бы, но он немного завидовал Владу. Он заберёт «руку» и уйдёт, спрячется от света софитов где-то в тени, заживёт тихой размерной жизнью. У Влада она была, эта другая жизнь, а у него ничего нет, кроме Битвы. Могло быть, не прими Мэрилин одно судьбоносное решение ещё девять лет назад, поведи себя Вика иначе. Могло, но нет.       Саша безумно устал. Кажется, у него закончились абсолютно все жизненные силы. Ему бы выиграть, успокоиться, но в то же время он боялся победы — ведь в этом случае бой будет окончен, а он ещё не решил, что будет делать после войны, а главное, его никто не ждал в тылу.       Можно было бы пойти к ней, устроить очередные разборки и снова, в сотый раз, попытаться развязать этот змеиный узел из взаимных упрёков и обид, где каждый считал себя правым и ни один не хотел уступать. Они любили друг друга, несмотря ни на что, много лет, но в какой-то момент стали столь же сильно друг друга ненавидеть. Так что же, любовь умерла?..       Сегодня, на съемках Готзала, она что-то ему говорила, но он на неё не смотрел, а затем ушла гордо, так, как может только Виктория Райдос, но в такси садилась в слезах, как могла только его Викулечка.       Почему женщины, которых он любил, так с ним поступают? Неужели это он виноват? В его голове на минуту, как искорка бенгальского огня, мелькнула мысль взять билет и полететь в Эстонию, спросить для начала у неё, почему всё так вышло — может, она знает ответ?       Саша поёжился от мороза, тряхнул головой, стряхивая с себя пришедшие в голову безумства. Нет, уж вот кто-кто, а Мэрилин его точно не ждёт, и на такое новогоднее чудо в виде бывшего молодого человека многодетная мать рассчитывает вряд ли.       Медиум оглянулся и вдруг заметил, что ранний декабрьский сумрак понемногу разбавляется темнотой, мегаполис зажигает огни, всевозможные иллюминации и гирлянды на всех зданиях и столбах. Всё вокруг светится и блестит, то ли чтобы довести и без того уставших за год горожан до эпилептического припадка, то ли для того, чтобы отвлечь людей от тягот суетных дней и заставить их поверить в иллюзию вечного счастья, сказку и в то, что в новом году всё обязательно будет иначе, лучше, чем прежде.       Шепс знал, что не будет, и он кому угодно отдал бы даром это знание, лишь бы хоть на миг притвориться счастливым и возложить надежды на лучшее на новогоднюю ночь. Винить не себя, а Деда Мороза, которого не существует в реальности, очень удобно. Однако, оглянувшись вокруг, медиум понял, что, похоже, со всеми остальными это вполне работает. Через прозрачные витрины кафе и баров он прекрасно видел, что все они заполнены под завязку весьма счастливыми на вид людьми; они смеялись, пили, провожали старый год и строили планы на новый, пока он один брёл куда глаза глядят, лишь бы не возвращаться домой.       Откуда-то издалека вдруг донеслась старая песня «Белые розы». Заслышав мелодию, Саша вспомнил детство. Она была популярна, когда он был маленьким. Вспомнилась новогодняя ночь с мамой и папой, мандаринами, живой, вкусно пахнущей ёлкой — тогда ещё он ничего не знал о том, кто он и каким способностями будет обладать, а просто всем сердцем верил в волшебство Деда Мороза и магию внутри нас.       Сейчас того мальчика нет, сейчас он зол на весь мир и давно ни во что не верит, гоняясь за призраком победы в проекте, которому он принёс неслыханную славу и, похоже, будет ненавидеть её, как Понтий Пилат.       В какой-то момент он заметил недалеко цветочный киоск, а прямо на витрине, как по заказу, стоял букет белых роз. Ему, как в песне, вдруг захотелось совершить маленькое чудо: отнести эти нежные белые цветы куда-то в тепло, домой, спрятать от морозов — пусть проживут столько, сколько смогут, в тепле… Но куда идти, если возвращаться ему никуда не хотелось?       Вдруг в его голове совершенно неожиданно возникла идея повидаться с человеком, который помог обрести ему то самое место в финале, на которое он так рассчитывал ещё с начала пути, и, похоже, эта женщина сейчас — единственная на всём земном шаре, кого бы он искренне хотел видеть. Он знал, где она живёт, и решил заехать поблагодарить, просто подарить ей цветы и сказать спасибо.       

***

      Когда дверной звонок нарушил тишину её квартиры, Ангелина, стоящая у плиты и ждущая, пока из носика металлического чайника повалит пар, а затем раздастся свист, вздрогнула.       Она сначала даже решила, что ей показалось — ведь обычно, стоило кому-то позвонить в дверь, её белый шпиц начинал пронзительно лаять и крутиться у двери, как юла, до тех пор, пока хозяйка не откроет её, но спустя мгновение колдовке в голову пришло, что она всё ещё в Москве, а её маленький мохнатый любимчик остался дома в Санкт-Петербурге.       Звонок раздался ещё раз. Ведьма наконец встрепенулась и, всплеснув руками, пошла к двери.       — Господи помилуй, кто это на ночь глядя? — Она взялась за дверную ручку. — Лишь бы только не этот чёрт рогатый, — приговаривала она, тихо отпирая дверной замок; видеть бывшего возлюбленного совсем сейчас не хотелось.       Когда дверь открылась, Саша, стоя на пороге, вдруг увидел, как стремительно изменилось лицо хозяйки несколько раз за одну минуту. Сначала брови Ангелины были сведены в одну точку, а морщинка на переносице и явный холод в глазах говорили о том, что она была зла и, едва открыв дверь, собиралась накричать на непрошеного гостя; следом за злостью появилось удивление — сведённые к переносице брови вдруг поползли вверх, глаза заиграли заинтересованностью. Последней стадией было облегчение. Она, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух, на мгновение согнулась, выдохнула и махнула рукой.       — Господи, Саша, это ты? Я уже думала, Максим Николаевич. Приготовилась уже гнать сраной метлой.       Она была совсем не похожа на ту, которую он привык видеть в Готзале или на испытаниях. Обычная, уютная, домашняя. Лицо без всякой косметики выглядело молодо и свежо, даже не подведённые тушью глаза всё равно были выразительными, чёрными, как глубокая бездна, отдающие зелёным при преломлении света. Распущенные чёрные волосы мягко струились по плечам. Одета она была в серый спортивный костюм на флисе, из-под расстёгнутой толстовки выглядывала белая футболка.       Саша не успел что-либо на это ответить — из кухни донёсся пронзительный свист, чем-то похожий на поросячий визг.       — Разувайся и проходи, — крикнула женщина, поворачивая в сторону кухни. — Тапочки в обувнице справа. Чай будешь?       

***

      Ангелина поставила перед Сашей чашку. Медиум не смог сдержать смешок, хоть и очень старался — белая кружка с круглой ручкой была вся как будто в кровоподтёках, словно с неё забыли оттереть засохшую кровь, а посередине красовалась надпись: «Из этой кружки пью только я и мои будущие жертвы».       — То есть живым отсюда я не выйду? — засмеялся Саша.       — Что в съёмной квартире было, из того и пей, ишь ты, — фыркнула колдовка, ставя на стол вазу с цветами, а потом присела напротив него с обычной белой кружкой.       На кухне на минуту воцарилось молчание, а потом, рассматривая кольца на своих длинных пальцах, Саша вдруг произнес:       — Ангелина, спасибо, ты меня очень поддержала. Меня до сих пор очень трогает то, как ты боролась за то, чтобы я попал в финал. Я не знаю, наверное, не смогу взять «руку», но всё же спасибо, — произнёс он искренне, чуть не плача.       — Да не мне спасибо, миленький, — проговорила женщина, с хрустом откусывая овсяное печенье. — Ему спасибо скажи — он как-то смог сам на верхушку-то забраться, — ведьма опустила глаза и принялась с неподдельным интересом рассматривать чайный пакетик, лежащий на дне кружки, словно утопленник без надежды на спасение. — Если бы не так, я бы его тянула.       Александр кивнул и понимающе улыбнулся, прекрасно зная, о ком говорит колдовка, кто подошёл её сердцу и за кого она действительно болеет в этой битве. Продолжая мило улыбаться, он вдруг спросил, надеясь на честный ответ — ведь на этой кухне нет ни камер, ни софитов, ни фанатов в кустах. Только букет белых роз, тарелочка с зефиром и овсяным печеньем, две кружки с чаем, из которого ещё идёт пар, и два безумно уставших за этот год человека.       — Так чего ты не признаешься? — спросил он наконец.       — А сам чего? — ведьма посмотрела в упор. — Что не возьмёшь и прямо на камеру не скажешь: «А я люблю Викторию Райдос, много лет уже люблю, я именно ради неё свою невесту бросил…»       Синие глаза медиума на мгновение столкнулись с чёрными глазами колдовки, отливающими зелёным. В них не было злобы или желания уколоть, сделать больно. Она просто сказала правду, так же надеясь на честность на этой маленькой кухне съёмной квартиры.       — А я тебе скажу, — заговорила она, не дождавшись ответа, проводя пальцами по ободку чашки, — ты не признаешься, потому что чувства твои ей не сдались. Если бы по-другому, она бы давно от мужа ушла, всё бросила, в пекло к сатане за тобой помчалась бы и тряслась нагая у него на балу хозяйкой…       Женщина захихикала своим ведьмовским смехом, и от этого стало даже жутко. Все звуки будто бы исчезли, остался только этот смех и правда — обнажённая, ничем не прикрытая правда, которую он хотел бы затолкать куда подальше, в самый дальний угол, чтобы ни один искатель за всю историю человечества не смог её найти. Она её отыскала, — даром что ищейка, нюхом всё чует, — обнажила, да ещё с такой играющей лёгкостью, смеясь, положила прямо перед ними на столе — мол, на, милок, делай что хочешь.       — Так и я — скажу, что люблю его, вот так, на всю страну, во всеуслышание, а он что скажет? «А я тебя — нет», и как я чувствовать себя должна, Саша? — стуча по кружке пальцами, спросила Изосимова. — Что, думаешь, выходит он с «рукой», подзывает меня к себе, я смущаюсь, как школьница, а он кричит, что это наша с ним победа? — Ангелина прекрасно видела, как в ответ на её слова играют эмоции на лице Шепса. Ведьма горько усмехнулась. — Это ведь уже было, не правда ли? И закончилось как-то, мягко говоря, не очень…       — Хуёво все закончилось, — произнёс Шепс, не стесняясь выражениях, и вдруг засмеялся — тоже задорно, от души, как в детстве, когда катались с братом с горки перед Новым годом, и он смешно опрокидывался в снег носом. Удивительно, но на фоне этого истерического смеха, кажется, даже новогоднее настроение вернулось. — Выходит, мы с тобой лохи?       — Ненужные мы с тобой просто, вот и всё, — горько ответила Ангелина и села боком к столу, утыкаясь взглядом в холодильник — серый, с кучей магнитов, которые хозяйка квартиры почему-то не боялась здесь оставлять, а ведь их кто-то и спереть мог, а потом перед друзьями хвастаться, что в Индонезии был...       Колдовка внимательно рассматривала металлические пластинки с изображениями различных стран мира, в которых она, возможно, уже никогда побывать не сможет, и пыталась отвлечься от больной правды, которую сама же озвучила несколько минут назад: они с Сашей были просто ненужными — самым близким людям, этой земле, самому любимому мужчине и самой любимой женщине.       Саша не понимал, почему Вика плавится в его объятиях, кричит, изгибается, впивается ногтями в плечи, оставляя царапины, но всё равно возвращается к мужу. То же самое не понимала и Ангелина: ведь она знала Максима уже много лет — за это время он побывал в объятиях многих женщин и даже женился, но это была не она. Почему он выбирает других, но и её не отпускает?       В итоге они где-то проживают свои жизни, в которых ни для Ангелины, ни для Саши нет места. Им остаётся только сидеть на кухне и пить остывший чай.       — Что со мной не так, Ангелина? — спросил Саша, прерывая повисшую тишину.       Тишину, в которой не было неловкости или потребности заполнить её ненужными словами, в которой каждый пребывал в своих мыслях и был молчаливо благодарен за то, что кто-то разделил с ним этот момент.       — С чего ты взял-то? — Ангелина повернулась, положила локти на стол и поглядела на него чёрно-зелёными глазами; зрачков не разобрать.       — Почему женщины, которых я любил, так поступают? Я же её просил, Диора не должна быть второй, — едва ли не плача, говорил Саша, — не послушала. — Он почесал под носом, поднимая голову. — Нет, я понимаю, она имеет право решать это сама…       Изосимова не стала ничего уточнять, просто понимала из случайно брошенных слов, что его история с эстонкой — слишком долгая, бурная и непростая, и он совершенно точно не хочет, чтобы кто-то лез ему под кожу, как она не хочет, чтобы кто-то ковырялся своими руками в их с Максимом прошлом. Однако догадаться, о чём говорит медиум, ей было несложно. Она тяжело вздохнула.       — Эх, миленький, не суди, да не судим будешь. Ты представить не можешь, с чем иногда приходится сталкиваться женщине, и вы, мужики, с нами местами никогда бы не поменялись.       — А Вика — если бы я случайно не узнал, она бы так и не сказала? Неужели я даже знать не имел права?       — А это, мой хороший, тебе надо у неё спросить.       Они не посвящали друг друга в перипетии своей личной жизни, — на то она и личная, — но сейчас, когда за окном давно стемнело, а по барам продолжали пить абсолютно счастливые люди, они на кухне разговаривали так, словно знают друг друга тысячу лет, и для них нет тайн и секретов.       — К ней подступиться нельзя, ты же видишь, — вздохнул Шепс.       — Если чувствуешь силу, пробуй снова, а если устал — оставь, и никто тебя за это не осудит.       Произнеся эти слова, женщина накрыла его руку своей ладонью и ощутила кожей металлический холод колец на его пальцах. Вдруг в этот самый момент между ними проскочила искра — не как между коллегами или хорошими знакомцами, а как между мужчиной и женщиной, но они, уставшие, опустошённые и замёрзшие, не в силах были её разглядеть, и, возможно, это к лучшему для обоих.       

***

      Через какое-то время Шепс вспомнил, что время неумолимо движется к полуночи, и пора бы и честь знать.       — Ну, спасибо за чай, — улыбнулся он, — и за место в финале. Пойду.       — Чем богаты, — пожала плечами колдовка, вставая из-за стола, чтобы его проводить.       Саша направился к выходу из кухни, хозяйка пошла за ним, и тут мужчина вспомнил, что на столе остался его телефон; Саша резко развернулся, и они столкнулись.       Так близко друг к другу эти двое ещё не были. Он отчётливо слышал, как она дышит, и грудной клеткой ощутил, как поднимается её грудь при каждом вдохе. Они смотрели в глаза — она снизу вверх, конечно, ведь он на голову выше неё.       В голову медиума вдруг пришла совершенно безрассудная мысль, которую он бы никогда себе не позволил — появилась на мгновение и тут же испарилась, но колдовка успела заметить, как она промелькнула в его взгляде.       Гордо подняла подбородок, посмотрела с вызовом, в глазах читалось: «Действуй, если посмеешь!»       Да, конечно, кто-то бы сразу заорал во всю глотку, размахивая руками, приготовился кинуть камень, мол, «распутная женщина». А она не распутная — она просто женщина, которая устала от того, что её отталкивают, — притягивают к себе и держат так, что кости хрустят, а потом отталкивают, и она падает, и приходится снова и снова собирать себя по частям, а ей просто хочется тепла…       Сейчас Саша был перед ней в таком же положении — тоже уже сотню раз отвергнутый любимой женщиной, замёрзший в декабрьских ветрах и поблекший на фоне городских огней. Он хотел тепла…       Одна секунда решает, кто из них окажется смелее — либо кто из них отступит, пропустит другого вперёд.       Если бы ему кто такое сказал, он бы в жизни не поверил, покрутил бы пальцем у виска, обозвав этого человека едва ли не всеми синонимами слова «сумасшедший», но сейчас он схватил ладонями лицо колдовки и прикоснулся к её губам.       Её губы были тёплыми, влажными, с привкусом мяты и табака. Они были требовательными, ищущими, исследующими. Ангелина не была неопытной, как Мэри, не была голодной до страсти, как Вика в опостылевшем браке.       Она была другой — взрослой женщиной, знающей, чего она хочет, и умеющей брать от жизни всё, что ей давали, после не сожалея.       

***

      Помещение, служившее в этой однокомнатной квартире и гостиной, и спальней одновременно, освещалось лунным светом, синим светом гирлянды на окне в виде звёзд и отблеском жёлтого фонаря, луч от которого едва попадал в комнату.       На полу хаотично были разбросаны вещи — спортивный костюм Ангелины, её футболка, джинсы и рубашка Саши.       Ведьма чувствовала, как над ней нависло мужское тело. Он упирался руками в матрас по обе стороны от её головы и смотрел на неё внимательно, не предпринимая никаких дальнейших действий, будто бы ждал молчаливого согласия. Словно, если бы она сказала «нет», он бы встал, оделся и ушёл.       Но Ангелина согласно кивнула и тут же ощутила, как он входит в неё, медленно, по миллиметру, внимательно следя за реакцией, пытаясь считать эмоции на лице и в широко распахнутых глазах. Им не пришлось узнать друг друга — всё случилось спонтанно, как бывает в романтическом кино; в жизни подобное происходит чаще всего под алкоголем, для них же эта ночь была возможностью хоть немного залечить раны, нанесённые другими людьми; возможно, их лица будут всплывать в их мыслях не раз за эту ночь, но они никогда не расскажут об этом друг другу. Эта ночь была попыткой отдать другому хоть немного тепла, поэтому реакция была важна — им должно быть хорошо.       И им было хорошо. Саша был совсем не похож на Максима — тот любил грубость, быстроту, Саша же был нетороплив, его движения были плавными, размеренными, и каждый толчок вырывал из груди Ангелины хриплый протяжный стон. Саша видел, как у неё на переносице собирается складка каждый раз, когда он входит особенно глубоко, и чувствовал, как она прогибается в спине. Изосимова обняла его руками, затем провела ладонями по спине. Чистая, без татуировок, кожа была непривычна на ощупь. Она покрывала поцелуями его шею, плечи — везде, где могла дотянуться. В ответ на эти поцелуи из груди медиума тоже вырывались прерывистые стоны. Обычно он шептал Вике на ухо всякие пошлости, от которых она ещё больше загоралась, пылая костром под ним — сегодня он молчал. Тишину комнаты нарушали только стоны и другие пошлые звуки, и не нужны были слова: в этом молчании они позволяли друг другу оставаться в собственных мыслях.       Ангелина, снова обняв его руками, стала подаваться бёдрами навстречу, тем самым меняя угол наклона. Ощущения изменились. Саша положил одну руку на её пышную грудь, легонько сжал и провёл большим пальцем по затвердевшей горошине, вырвав из груди колдовки очередной стон. Её влагалище сильнее сжалось вокруг его члена, заставив Шепса застонать. Чувствуя, что уже почти близка к разрядке, Ангелина опустила свою руку, найдя пальцами клитор.       Увидев это, Саша мягко взял её за запястье и, вжав руку в матрас, накрыл своей ладонью, сцепив пальцы в замок. Ладонь другой руки он положил ей на живот, слегка надавив и опуская большой палец на чувствительный бугорок.       — Сильной женщине не всегда нужно быть самостоятельной, — произнес он, — по крайней мере, не сегодня.       Саша начал массировать её чувствительную точку в такт своим толчкам. Стоны Ангелины сначала превратились в один долгий и непрерывный, а затем перешли в крик. Напряжение нарастало где-то внутри; она чувствовала приятную боль, лёгкую щекотку и ещё миллион разных ощущений, которые не могла описать. Медиум в этот момент тоже сходил с ума — слишком сильно и приятно её стенки сжимались вокруг его твёрдого члена.       — Ещё чуть-чуть, — прохрипела колдовка, запрокидывая голову.       Это были первые слова, первая просьба, произнесённая за эту ночь, и он ускорился. Движения внутри, движения пальца, ласкающего клитор, стали настолько быстрыми, насколько это было только возможно. Она сжималась вокруг его плоти с бешеной интенсивностью. Он понимал, что вот-вот, и не сможет сдержаться, однако кончить первым было бы совсем уж не мужским поступком, поэтому Саша сдерживался, как мог, прекрасно видя, что и она на грани. Не прошло и минуты, как она выгнулась и закричала что-то бессвязное, следом чувствуя, как он изливается в неё и протяжно стонет.       

***

      Ночи в декабре длинные; рассвет наступал неспешно, словно сомневаясь, что он вообще нужен в этом городе, но, тем не менее, в какой-то момент непроглядная ночная тьма всё-таки уступила место густому туману, который будто бы хотел напомнить людям, живущим в этом городе, что вся их праздничная суета, в общем-то, безнадёжна — уже в январе они будут поглощены старыми заботами и проблемами. Доброго волшебника, который придёт и спишет все счета, не будет.       Саша открыл глаза, несколько раз моргнул, сначала пытаясь привыкнуть к миганию синих звёздочек на шторе, а затем осознать, где он.       Память вернулась постепенно. Мужчина неспешно встал, оделся, намереваясь выйти из квартиры, не разбудив хозяйку. Но когда он обувался у двери, она сама вышла из комнаты в одной футболке.       Их взгляды встретились. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Она произнесла:       — Не переживай, сцен из сопливых фильмов не будет. Мы люди взрослые. Я просто вышла, чтобы закрыть за тобой дверь.       Медиум благодарно улыбнулся, кивнул, затем, не обронив ни слова, покинул её скромное жилище.       Изосимова закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Они с Сашей были из тех людей, которые точно знали: январь существует, чуда не будет. Но хотелось думать, что эта шалость останется в старом году, который канет в лету уже через несколько дней, не составив никому проблем. В конце концов, через несколько дней съёмка финального выпуска, и больше они не увидятся пару лет, а может, и вовсе, если кто-то из них решит, что с него хватит, и не придёт на следующий сезон.       

***

      В предновогодней суете пролетели дни, и вот Ангелина идёт сквозь живой коридор людей, выкрикивающих её имя; среди них и те, кто искренне за неё болел и огорчился, что она так не смогла пройти в финал, и, конечно, те, кто рад этому факту. В любом случае, она искренне улыбалась и посылала воздушные поцелуи.       В Готический зал к финалистам Ангелина вошла не с пустыми руками: у неё в руках был шёлковый мешочек, туго затянутый ниткой. Она внимательно оглядела всех четырёх претендентов на главный приз, сидящих на деревянных стульях. Посмотрела на Сашу без всякого смущения — чего краснеть, люди взрослые, — и произнесла:       — Я хочу сделать вам маленькие подарочки. — Ведьма развязала мешочек. — Здесь их ровно столько, сколько и вас. Один из них заговорён на победу. — Имя своего фаворита она пожелала оставить втайне, сколько ни выпытывали, только тихо добавила: — Я очень хочу, чтобы один человек из вас победил, болею всем сердцем.       На мгновение присутствующим показалось, что в её глазах стоят слёзы, но она, гордо подняв голову, уже двинулась к Марьяне, единственной женщине среди претендентов на «золотую руку». Так по очереди она раздала браслеты всем присутствующим, пока не остался один-единственный человек. К нему Ангелина подходила медленно и, очутившись совсем близко, вложила браслет в его протянутую раскрытую ладонь, затем сжала мужские пальцы в кулак своей рукой, на несколько секунд до боли сжав. Его прошиб быстрый импульс. Перед глазами питерского колдуна вдруг замелькали картинки той самой ночи. Левин замер, не выпуская её пальцы из своей руки.       «Серьёзно, ты с ним?..» — читалось в его глазах. Он кивнул в сторону Шепса.       «Ты не имеешь никакого права меня осуждать», — так же молча, взглядом ответила она.       — Я очень сильно хочу, чтобы один из вас победил, — повторила колдовка и вышла за дверь.       

***

      Ангелина вышла из здания, чтобы покурить. В этот момент с ней столкнулась жрица культа предков, которая только собиралась туда идти, дабы поздравить финалистов. Она ненамеренно задела плечом Изосимову, и перед ней помимо её воли возникли те же самые картинки, которые минут десять назад увидел Максим Левин. Она нахмурилась, брови сдвинулись. Ангелине на секунду даже показалось, что движимая ревностью Вика сейчас набросится на неё. Однако драки, на горе фанатов, держащих свои телефоны наготове, не случилось.       Райдос вошла в дверь гордо, с подарками для трёх финалистов и полным ненависти взглядом для четвёртого. Она много говорила о каждом, по обыкновению, рассказывая что-то о силе рода и гордости, как и подобает жрице культа предков. Осыпала добрыми словами всех, как из рога изобилия, а Максиму даже преподнесла ритуальное лезвие. Растроганный таким вниманием колдун даже поднялся со своего стула и подошёл к ней, чтобы обнять и поцеловать в щёку в знак благодарности. А пока остальным казалось, что он благодарит её за поднесённые дары, Левин шепнул Райдос на ухо:       — Ты почувствовала?       Ведьма еле заметно кивнула, а затем, не обращая никакого внимания на любовника, так же гордо направилась к тяжёлой массивной двери. Редакторы, заметив, что она обделила своим вниманием четвёртого финалиста, участливо спросили:       — Вы больше никому ничего не хотите сказать?       — Нет, — отрезала она, и голос её звучал холодно, как никогда. — Я сказала всем, кому хотела.       В итоге тот, кто несколько лет так или иначе делил с ней постель, не удостоился даже тёплого взгляда, не то что тёплого слова. Она считала, что так наказывает его.       

***

      На землю вновь спустился мягкий декабрьский сумрак. День был слишком коротким, а ночи бывают невыносимы, и поэтому некоторым только и остаётся, что ждать прихода весны.       В ожидании объявления результатов голосования время тянулось неумолимо медленно, да так, что казалось, что весна никогда не наступит, ибо даже завтра не будет — так они в этом дне и застрянут.       Прислонившись спиной к колонне на крыльце, Ангелина выкуривала очередную сигарету, выпуская дым в воздух. Где-то там бесновалась и перешёптывалась толпа поклонников; некоторые стояли здесь уже больше восьми часов и явно устали, но не уходили.       Вика вышла из здания и поравнялась с колдовкой на ступеньках крыльца. Изосимова видела её боковым зрением, но не оборачивалась; вместо этого она продолжала затягиваться и выпускать дым в постепенно темневшее небо.       — Ты была с ним? — спросила, словно сплюнув себе под ноги, Райдос.       — Была, — согласно кивнула Ангелина. Юлить она не собиралась изначально. Последняя затяжка, сигарета тлеет.       — Помнится, ты говорила, что пришла сюда не задницей вилять? — Вика наморщила от злости лицо.       — Так я не виляла, — спокойно ответила Ангелина, скрещивая руки на груди. — Просто я не нужна мужчине, которого люблю. Он сам это сказал, причём при всех, на камеру, и это обязательно вставят в эфир, ещё и смонтируют каким-нибудь мерзким образом, — Изосимова сморщилась от отвращения к ситуации, — а он не нужен женщине, которую любит. Да только мы живые люди, и нам хочется тепла.       Она говорила это спокойно, в её словах не было ни намёка на злость, издёвку или что-то подобное. Она и вправду говорила то, что думала.       — У тебя день рождения скоро. Он, может, придёт тебя поздравить — ты бы не прогоняла...       — Я обойдусь без твоих советов!       Прежде чем Ангелина успела как-то отреагировать, из-за двери показалась голова администратора.       — Зайдите, пожалуйста, внутрь! Нам нужно посмотреть, как вы будете стоять, когда финалисты будут подниматься по лестнице для оглашения результатов.       — Я в этом не участвую, — холодно и сухо бросила Райдос и посмотрела на девочку-администратора.       Взглянула так, что та поняла, что уговаривать бесполезно — скорее всего, дело кончится скандалом, в котором она не выиграет, но, поскольку это была её работа, она всё же попыталась:       — Виктория, но...       — Я не собираюсь больше ни минуты находиться рядом с этой женщиной! — она кивнула на Ангелину и пошла прочь.       Молоденькая девочка-администратор в тонкой кофте растерянно дрожала на декабрьском ветру, сжимая в руках папку с бумагами. Она не представляла, что ей делать дальше. Ангелина обернулась, взглянула на неё и попросила:       — Ты внутрь зайди, девонька, а то так можно и воспаление схватить.       — Простите, но что… — начала было говорить девушка, поправляя пальцем очки на переносице.       — ПМС у неё, что ты бабе сделаешь. Всё единицу мне простить не может, — говорила Ангелина, заталкивая растерянную работницу редакции внутрь.       

***

      — Ушла? — поинтересовался Саша, стоя недалеко от входа, когда Ангелина наконец показалась в холле. Он будто знал, что Вика была с ней.       — Ушла, — ответила колдовка, стягивая пальто и краем глаза видя, как Левин вовсю флиртует с героиней одного из испытаний, той самой блондинкой, растерявшей колоду Таро. — Тарологиня недоделанная, — пробубнила она себе под нос.       Вот они и снова оказались ненужными самым близким. Они несмело посмотрели друг другу в глаза в надежде, что того тепла, которым они пытались насытиться, хватит хотя бы ненадолго. А там и Новый год, и чудо…       Изосимова прошла мимо, украдкой положив руку на его плечо.       — Будешь в Питере, заходи — посидим на кухне, чаю попьём. — Помолчала и добавила: — Когда устанешь, приходи…       Ангелина и Саша понимали, что, скорее всего, их истории любви останутся в этом дне, в уходящем году, а ведь всё могло быть неплохо…       Январь всё ещё существует, но, может, чудо возможно, как в детстве?       Говорят, что всё новогоднее волшебство — это мама; это взрослые создают его для нас, пока мы дети, но стоит нам вырасти, как чудеса улетучиваются, словно и не было никогда, а в страну волшебства уже не попасть, сколько ни ищи ту самую платформу девять и три четверти. Всё, что нам остаётся — это грустная правда: январь всё ещё существует. Это значит, что пробьют часы, но после двенадцатого удара не изменится ровным счётом ничего. Наша жизнь останется такой же, как и была до смены дат.       Секрет прост: пока мы маленькие, кто-то создаёт чудеса для нас, а когда взрослеем, создаём их сами, ведь наша жизнь — в наших руках, и только в наших силах сделать так, чтобы самый волшебный праздник в году явил нам чудо...