Рождественская ярмарка.

Ночь прошла в тревожном полусне, под гул ветра за окном. Утро началось еще страшнее, будто в дом ворвалась картечь. Дверь в спальню распахнулась с такой силой, что ударилась об стену. На пороге стоял Николай Дмитриевич. Его лицо горело яростью. В руках он сжимал свежий, ещё пахнущий типографской краской номер газеты «Петербургский вестник». Бумага хрустела в его сжатой крупной, чуть подрагивающей руке. — Юрий, ты чем думал? — Его рёв перекрыл все звуки дома. — Ты позор! — Он швырнул газету. Она ударилась о покрывало у ног Юры и развернулась, как позорное знамя. — Ты солгал мне! КАТАСТРОФА НА ЛЬДУ: АВТОМОБИЛЬ БЛАГОТВОРИТЕЛЯ НИКИФОРОВА СБИЛ НЕДОРОСЛЯ НА ЛЕДОВОЙ ЯРМАРКЕ! Юрочка, ещё мутный от сна, увидел под кричащим заголовком угловатую гравюру: чёрный экипаж, падающая фигурка… и своё собственное, ужасающе узнаваемое лицо в отдельной рамке. «Пострадавший — юноша из знатной семьи». — Ты… СМОТРИ НА МЕНЯ! — Николай Дмитриевич навис над кроватью. Его дыхание было горячим и тяжёлым. — Вчера ты здесь стоял и божился, что «упал по неосторожности»! «Больше ничего»! А ЭТО?! — Он ткнул пальцем в газету, едва не проткнув бумагу. — Весь город! Весь свет! Каждый лакей, каждый извозчик, каждый мелкий чиновник теперь знает, что внука Плисецкого, как бродячую собаку, сбила железная телега какого-то купеческого выкормыша! — Каждая фраза была как удар плетью. Юрочка съёжился, не в силах вымолвить слово. — Деда, я… — Стыд, жгучий и всепоглощающий, смешивался с животным страхом. — Ах, деда! Мне телеграфировали! — продолжал гневно шипеть генерал, его голос сорвался на хрип. — Спрашивали, жив ли мой несчастный внук! Соболезнования приносили, как по покойнику! Ты понимаешь? ПОНИМАЕШЬ, какого унижения ты меня удостоил?! Ты выставил нашу фамилию на посмешище! Ты сделал меня — меня! — объектом ЖАЛОСТИ! — Дедушка, послушай! -.Но генерал выпрямился, и в его глазах, налитых кровью, вспыхнул огонь бесповоротного, карающего решения. — Я не виноват, это все писаки! — Писаки врут всегда! Но здесь чистая правда. С меня довольно. Твоё враньё, твои позорные увлечения, твоё панибратство со всяким сбродом — всё кончено. Ты думал, это игра? Тебе дали шанс исправиться. Ты его втоптал в грязь. Теперь будет так, как я говорю. — Он сделал паузу, чтобы слова легли, как приговор. — Готовься, сразу после Нового года ты отправляешься в кадетский корпус. Никаких разговоров. Никаких просьб. Твоя вольная жизнь, твои «коньки», твои поэты и суфражистки — всё твои глупости закончились сегодня. Закончились сегодня с этой газетой. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. За ним в комнату ворвался холодный сквозняк из коридора и доносившийся снизу запах хвои — начали украшать ту самую ёлку, на которую у Юры теперь не было никакого права. Но вот характер Плисецких от него отобрать никто не мог. Тишина в особняке после ухода деда была гробовой. Но именно эта тишина, давящая и окончательная, стала последней каплей. «Какая уже разница?» — эта мысль прозвучала в голове Юрочки спустя целый день вынужденного заточения, и мысль эта была кристальной, почти освобождающей ясностью. Приговор вынесен. Через несколько недель — казарма, муштра, жизнь по уставу. Его судьбу скрепили, как документ сургучной печатью. А значит, теперь ему ведь было нечего терять. Он не стал одеваться тайком. Какой смысл? Он ведь князь. А не заключённый какой-то. Юра вышел в прихожую, надел свою удобную, богатую меховую куртку, взял коньки и вышел через парадную дверь, хлопнув ею так, чтобы звон стекла вставного окна донёсся до кабинета. Это был тихий, но отчаянный акт бунта. Пусть слышит. — Всем пока! — крикнул Юра, не скрывая злой улыбки. Ночь после долгого дня обиды была звёздной, морозной до хруста. Ярмарка на Неве светилась, как брошенное на лёд ожерелье, но гул её был приглушён вечерней дымкой. Тут было хорошо, не то что дома… Юра не пошёл к веселью. Он выбрал тёмный, пустынный участок реки поодаль, где лёд был чистым и чёрным, отражая только синеву ночного неба и редкие фонари набережной. В этом месте он наконец-то смог немного остыть. Плисецкий застегнул коньки на новых красивых ботинках и оттолкнулся. Не было настроения кататься, хотелось мчаться со всей скорости в сторону Балтики. Юра почти бежал по льду всё быстрее и быстрее, вкладывая в каждый толчок всю ярость, весь страх, всё отчаяние. Ветер выл в ушах, выбивая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах. Он хотел выжечь эту боль движением, заглушить свистом в висках голос деда, загнать подальше газетные заголовки. — Зачем он заказал эту статью? — Юра вытирал нос и глаза перчаткой. Это во всём Виктор виноват, он заказал себе целую страницу, первую полосу газеты, чтобы продать своё шоу. — Зачем? — Юра вернулся ближе к гуще гуляний, его глаза искали в темноте одну-единственную фигуру. Он и сегодня был тут, казалось, у полицейского нет выходных. Сегодня он патрулировал далеко, у границ ярмарочного освещения, силуэт в городской форме вырисовывался на фоне огней — строгий, неспешный, неумолимый, как метроном. Отабек. Юра не думал даже пересечь лёд, он всё так же катался по широкой дуге, выписывая вокруг одинокого полицейского невидимые круги. Иногда он замирал в тени ледяной глыбы и просто смотрел. Смотрел, как Отабек проверяет, потушили ли жаровни, как возвращает потерявшую варежку девочку матери, как коротко перебрасывается словами с ночными сторожами. Он делал свою работу. Всегда. Несмотря ни на что. И эта верность долгу, это спокойное, уверенное существование в своём чётком мире параграфов и приказов вызывали в Юре дикую, необъяснимую смесь чувств. Зависть? Злость? Тоска? Ему вдруг отчаянно захотелось быть частью этого простого, понятного мира. Или, наоборот, разбить его вдребезги. В конце концов, он не выдержал. Сделав резкий, стремительный разворот сначала спиной вперед, а после развернулся лицом, он понёсся прямо на Отабека, остановившись в двух шагах от него, взметнув фонтан ледяной пыли. –Юрий Ильич, — Отабек не испугался. Он просто повернул голову, его лицо в тени уланки было невозмутимым, красивым и все таким же загадочным. — Поздний час. Ярмарка закрывается. –А вы всё ещё на посту, — выдохнул Юрочка, его голос срывался от быстрого бега и нахлынувших эмоций. –Такова служба. — Вам ведь тут скучно? –Бывает. Лучше скука, чем очередное происшествие. — Очередным происшествием ведь был сам Юра? Плисецкий помрачнел, взглянул на ряд широких домов. Там остался дедушка, и раз он еще не прислал своих подчинённых офицеров за ним и не поднял на уши всю гвардию, значит, всё не так плохо. Верно ведь? –Меня отправляют в кадетский корпус. После Нового года. — Он выпалил это, как обвинение. Как будто Отабек был в этом виноват. На лице полицейского что-то дрогнуло. Не удивление. Скорее… понимание. Он молча кивнул, как будто ожидал этого. –Значит, решение принято. — У него была эта газета, он читал ее с утра, читал и удивлялся, как можно так хлестать семью аристократов. Журналисты лезут туда, куда любой порядочный человек постеснялся бы. –Да. Окончательное. — Юрочка сделал шаг ближе. — Так что теперь мне всё равно. Я могу делать что хочу. Пока могу. — Отабек внимательно посмотрел на него. Его взгляд, казалось, снимал мерку с этой юношеской бравады, видя за ней ту самую щемящую тоску. –«Что хочу» — понятие растяжимое, — тихо сказал он. — Можно захотеть навредить себе. Или другим. Свобода — она не в том, чтобы делать что вздумается, когда терять нечего. Она в том, чтобы выбирать, даже когда выбор труден. — Какой у меня выбор? — с горькой усмешкой бросил Юрочка. — Казарма или позор? –Выбор — каким человеком войти в эту казарму, — не моргнув глазом, ответил Отабек. — Озлобленным щенком или… — он запнулся, подбирая слово, — или человеком, который знает цену себе. — Он посмотрел куда-то за спину Юрочки, в темноту, где маячили огни их особняка. — Вам пора домой, Юрий Ильич. Холодно. — Это было не приказание, а… предостережение. Забота? Юра еще пока не знал. — А вы? — спросил он почти шёпотом. –Я останусь. Доделаю круг. — Отабек слегка, почти неуловимо кивнул ему. — Катайтесь осторожнее. Лёд к утру становится коварным. — И он развернулся, чтобы продолжить свой путь. Один. Как всегда. Плисецкий смотрел ему вслед, пока тот не растворился в тени ледяных торосов. Внезапно он почувствовал дикую усталость. Весь его бунт, весь этот побег казались теперь детской, бессмысленной вспышкой, должнл быть ситуация не изменит ничего. Даже этот разговор был лишь короткой искрой в ночи, Отабек был его маленькой радостью. Он медленно, уже без прежнего отчаяния, поскрёб коньками лёд и побрёл обратно к дому. Чувство обречённости потерянного и общей ненужности не исчезло, но оно стало тише, глубже, превратилось в холодный, тяжёлый камень на дне совсем юной души. А на льду, на краю света от ярмарочных огней, Отабек закончил свой круг и на мгновение остановился, глядя в ту сторону, куда скрылся юноша. Его лицо в темноте было нечитаемым, как и всегда, никто не мог угадать его мыслей. Он лишь вздохнул, и его дыхание повисло в воздухе белым густым паром, прежде чем раствориться в ночи. Затем он тронулся дальше, его коньки чертили по льду ровные, неумолимые линии — символ порядка в хаотичном мире, который для кого-то только что сузился до размеров казарменного двора. Юрочка не отдавал себе отчёта в том, что делает. Им двигало слепое, отчаянное желание — снова оказаться в центре внимания тех единственных твёрдых рук, которые подхватывали его, не спрашивая о титулах. Он видел впереди группу шумных студентов, возвращающихся с вечерних лекций по льду. Не думая, он сделал резкий, неуклюжий вираж, намеренно поставил конёк на ребро, почувствовал, как теряет равновесие, и с силой грохнулся на лёд прямо перед ними, сбив с ног одного из молодых людей. Боль ударила в бок, но он её почти не почувствовал. Он лежал, притворно стеная, а его глаза искали в темноте знакомую шинель. — Эй, смотрите-ка, кто у нас под ногами валяется! — раздался насмешливый голос. Студенты, оправившись, окружили его. — Да это же тот самый газетный герой! Недоросль, которого железным ведром приложило! — Плисецкий, кажется? — присвистнул другой, наклоняясь. — Что, князь, на ледышке заскучал? Или ищешь, кому бы ещё в ноги броситься? — Горькая, ядовитая волна стыда накатила на Юрочку сильнее любой физической боли. Он хотел привлечь внимание Отабека, но не рассчитывал на эту публичную порку. Он попытался встать, но его грубо толкнули обратно на лёд. — Для вас я ваша светлость, учёные бунтовщики! — Юрка-то знал, чему учат в университетах, подпольные клубы, затяжные пьянки. Вечная студенческая дума учиться или бунтовать. — Знайте, с кем разговариваете! — Ах, князь!.. — В этот момент из темноты, словно материализовавшись из самой ночи, возник Отабек, он будто услышал юрины мысли. И возник словно джин между красным от стыда Юрой и студентами. Его лицо в свете далёкого фонаря было подобно высеченной из камня маске, и на него хотелось смотреть, будто магически он привлёк внимание всех. — Разойдись, — произнёс он голосом, не терпящим возражений. — Не собираться толпой, не оскорблять прохожих. Это не университетский диспут. — Ой, защитник явился! — фыркнул заводила, но под прямым, ледяным взглядом Отабека его уверенность пошатнулась. — Мы просто беседуем… культурно. — Культурная беседа окончена, — отрезал Отабек. Он даже не повысил голос, но в его интонации был стальной лязг штыка. — Или я составлю протокол на каждого за хулиганство и оскорбление дворянина. Вашим профессорам это понравится. — Слова «протокол» и «профессора» подействовали магически. Студенты заворчали, но начали расходиться, бросая на Юрочку злобные, уничижительные взгляды. Отабек, не глядя на них, протянул руку Юрочке. Тот, всё ещё глотая слёзы ярости и унижения, ухватился за неё. Рука в грубой рукавице была сильной и уверенной. — Можете идти? — спросил Алтын нейтрально, будто внутри него не бушевала буря волнения от одного касания к Юрию Ильичу. — Да, — прошептал Юра, не выпуская его руку. Он не отпустит его даже под страхом вечного стыда. А Отабек не стал её отнимать. Он просто двинулся в сторону особняка Плисецких, ведя за собой князя, будто того ненужного арестанта под конвоем. Но он и сам плелся за ним покорно. Они шли молча. Стыд душил Юрочку, смешиваясь с дикой, невысказанной благодарностью. Когда огни их дома замаячили впереди, он не выдержал. — Спасибо вам, вечно вы меня выручаете, — выпалил он, глядя себе под ноги. — Они… они просто… — Зависть — плохой советчик, — коротко сказал Отабек, останавливаясь у калитки. — Они видят титул и несчастье в газете, а не человека. Не обращайте внимания. — Как вас… Как тебя зовут? — вдруг спросил Юрочка, поднимая на него глаза. — Полностью. — Отабек. Отабек Алтын. — Тот на секунду замер, проговорил свое собственное имя с долей ритм, несвойственной ему в обычной жизни. — Алтын… — Юра повторил, как будто пробуя слово на вкус. Потом, осмелев, спросил то, что давно вертелось у него в голове: — Откуда вы? Такой… Вы не похожи на всех здесь… В Петербурге нет людей с такой… внешностью. — Из степи, — тихо сказал он. — Очень далеко отсюда. Там холмы касаются неба, и ветер поёт в ушах другие песни. — Отабек смотрел куда-то поверх его головы, в тёмное небо. Его лицо в свете фонаря казалось вырезанным из другого времени, из другой географии. Он помолчал, и в его обычно пустых глазах мелькнула глубокая, тоскливая искра. — А здесь… Здесь все лица будто из одного альбома вырезаны. Озабоченные. Или самодовольные. — А вы скучаете? — Юрочка слушал, затаив дыхание. Он впервые слышал, чтобы кто-то говорил о Петербурге как о чём-то чужом и тесном. И в словах Отабека была такая тоска по просторам, что у него самого сжалось сердце. Алтын взглянул на него, и эта искра погасла, сменившись привычной служебной сдержанностью. — Скучать не положено. Я — на службе. Империя большая. У неё много лиц. И моё — одно из них. Спите спокойно, Юрий Ильич, я буду защищать вас. В этом холодном городе, оказывается, было много способов быть пленником. И у каждого пленника, даже у того, кто ходил в мундире и обладал властью разгонять толпу, был свой, невидимый никому, каменный мешок, из которого он с тоской смотрел на своё далёкое, невозвратное небо. — Отабек, вы такой человек, — Юра искал слова, чтобы намекнуть на первое свое чувство. — Какой? — Он все так же вёл его за руку, не расцеплял пальцев, а Юра не думал вырваться. Он хотел быть ближе к Алтыну, но это невозможно. — Горячий, я хотел бы согреться о вас, — и эти слова дались Юре с таким стыдом, это был верх неприличия, но, боже, ему осталось жить дай бог неделю. И он обнял его прям у самого крыльца дома, отряхнул с Юры снег, поправил куртку и крепко-крепко прижал к своей груди. Он, степной инородец, не думал, что это неправильно, а Юра сгорал со стыда, но не отпрянул. Прижался ближе, вдохнул его запах. Недосягаемый, холодный со всеми полицейский так терпеливо держал его в своих руках.

***

Николай Дмитриевич стоял на крыльце, закутанный в роскошную бобровую шубу поверх ночного халата, и его фигура, освещённая жёлтым светом фонаря, казалась грозным изваянием. Он не просто волновался. Он метался между яростью и ледяным ужасом, представив, что внук мог сбежать насовсем, утонуть в Неве или пасть жертвой уличных грабителей. И когда в конце переулка показались две фигуры — одна понурая, волочащая ноги, другая — прямая, в шинели с блестящими пуговицами, — его напряжение достигло пика. А потом случилось неладное: двое вдруг обнялись, да так долго простояли рядом, что всякое-то удивление Николая Дмитриевича разбил лишь звон башенных часов из дома. Три часа ночи, князь Юрий обнимается с жандармом у крыльца дома… Невиданная наглость. Но благо Отабек, заметив генерала, не смог просто развернуться и уйти. Он отпрянул от Юры, а тот, уже начавший засыпать на его плече, вдруг дёрнулся. Полицейскому хотелось уйти от взгляда. Это было бы нарушением субординации и, что важнее, выглядело бы как бегство. Он, как подобает военному чину, подвёл Юрочку прямо к крыльцу и замер по стойке «смирно», отдавая честь. Его лицо было бесстрастным, он сделал вид, будто только что не держал в руках генеральскую ценность. — Ваше превосходительство, — произнёс он чётко. Не стал оправдываться, это ведь Юра прижался к нему, первый попросил тепла. А значит, он обязан был выполнить скромное желание подданого империи. Николай Дмитриевич не ответил на приветствие. Его взгляд, острый и пронзительный, как шило, прошелся сначала по внуку — мокрому, перепачканному в песке и снеге, с красными от слёз и от мороза глазами, — а затем уставился на полицейского. Он заметил необычную внешность, отметил молодость и безупречную выправку и настоящее спокойствие. Николай Дмитриевич видел много гуляний офицеров, но никогда ни один из них так быстро не менял лицо с бесконечной нежности на чистую табельную холодность, и этим он отличался от всего длинного родового дерева Плисецких, те совершенно не умели скрывать свои эмоции. — Где вы его нашли? — спросил генерал, и он постарался сделать голос тихим, чтобы не поднять еще больше шума, у него прекрасно вышло напугать молодых людей, особенно внука, что тут же нахмурил свои светлые брови. — На льду Невы, ваше превосходительство. Молодой князь… поскользнулся, — доложил Отабек, опуская детали со студентами. Это была полуправда, но сказанная в защиту Юры, который и без Отабека сам себя прекрасно мог защитить. — Я гулял! — вставил свои пять копеек Юра, будто что-то да понимал, но Отабек уже не смотрел на него. — Поскользнулся… опять, — повторил генерал без интонации. Генерал не слепой, он видел, как жандарм неловко отводит глаза. Видел заинтересованный, быстро скрытый взгляд, который тот бросил на полицейского. И этот бирюзовый кошачий глаз, полный недетской признательности и чего-то ещё, взбесил его пуще всего. Его, внука Плисецкого, поздно ночью приводит жандарм-инородец! — Оба. В мой кабинет. Немедленно, — отрезал Николай Дмитриевич, развернулся и тяжело заскрипел сапогами по мрамору полу прихожей. Команда была дана так, что ослушаться было немыслимо. Отабек, внутренне содрогнувшись, но не подав вида, сделал шаг вперёд, следуя за генералом. Юра, бледный, как призрак, увидевший муку, поплёлся следом. В кабинете пахло перегаром старого портвейна и тлеющим в камине дубом. Генерал не ложился, он мучался, теряясь в догадках, где пропадает его милый внук. На столе стоял недопитый бокал и лежала раскрытая книга по военной тактике, которую он, видимо, не мог читать, потому что все его мысли были поглощены одним только Юрой. Генерал сбросил шубу на кресло, остался в халате, но от этого не казался менее грозным, были ведь люди такие особенные, что даже в куске брезента выглядели величественно. Он встал за свой массивный письменный стол, уперев в него костяшки пальцев. — Объясните, — это слово он адресовал обоим, но смотрел на Отабека. — Как уже докладывал, ваше превосходительство, молодой человек был обнаружен мной на льду во время патрулирования. Он был один. Я счёл своим долгом проводить его до дому, учитывая поздний час и его… состояние, — Отабек говорил ровно, как по протоколу, избегая имен и тем самым подчёркивая дистанцию. — Его состояние? — язвительно переспросил генерал. — Какое состояние? Опьянение? Или, может, душевное расстройство? — Дедушка! — вырвалось у Юрочки. — Молчать! — рявкнул Николай Дмитриевич, не глядя на него. — Я не с тобой говорю. Я говорю с… служащим. — В его голосе явственно прозвучало пренебрежение к слову «полицейский». — Вы, видимо, не понимаете, кого сопровождали. Это не беспризорник, этот недоросль — мой внук. И его место ночью — здесь, а не в компании уличных стражей порядка. Это была пощёчина. Вежливая, но унизительная. Отабек даже глазом не моргнул, но челюсть его напряглась. — Понимаю, ваше превосходительство. Моя задача — обеспечивать порядок и безопасность всех граждан, независимо от их статуса. Ваш внук мог замёрзнуть или стать жертвой несчастного случая. Я исполнил свой долг. — Свой долг, — генерал усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тяжёлое и опасное. — Прекрасно. Российская империя держится на долге. На долге таких, как вы. И на долге таких, как он, — он кивнул на Юрочку. — Но его долг — не шляться по ночам, создавая проблемы империи и позоря своё имя! А ваш долг, молодой человек, — его голос стал ледяным, — возможно, заканчивается у ворот этого дома. Всё остальное — не ваша забота. В комнате повисла тяжёлая пауза. Отабек стоял не шелохнувшись, глядя в пространство чуть выше плеча генерала. Внутри у него всё кипело от возмущения, но воспитание и врождённая дисциплина держали его в железных тисках. — Где они? — спросил он коротко, но взгляд его упал на перемотанный свёрток в руках Юры. –Дедушка, нет… — начал Юра, осознавая, что это был последний этап его унижения, демонстрация абсолютной власти перед тем, кому он правда был небезразличен. — Молчать. Отдай мне коньки. Юрочка, сжав коньки у груди, замотал головой из стороны в сторону. Николай Дмитриевич одним сильным движением вырвал их и обернулся на уже жарко пылающий камин. Отабек, бледный под смуглой кожей, смотрел в пол, соблюдая дистанцию, но отступить не мог — таков был приказ. –Отдайте! Это моё! Вы не имеете права! — Юра дёрнулся за дедушкой, но тот был неумолим. –Право? — Николай Дмитриевич обернулся, и в его глазах было нечто пугающее — спокойная, бесповоротная решимость. — Я имею право спасать тебя от твоего же малодушия. Эти игрушки тебя губят. Безделье. Своеволие. Позор. — Он открыл свёрток. Серебристые лезвия блеснули в огненном свете. Юрочка сделал рывок, но генерал отстранил его одной сильной рукой. — Нет! — крикнул Юрочка, и в его голосе было уже не упрямство, а настоящая, животная мольба. — Пожалуйста! Не надо! Всё, что угодно, только не их! Но Николай Дмитриевич был неумолим. Он взглянул на Отабека, стоящего у стены с каменным лицом, будто проверяя, видит ли этот «жандарм» торжество порядка. И затем, медленно, демонстративно, швырнул коньки прямо в сердцевину пламени. Раздался сухой треск — это загорелась ткань. Затем — шипение и противный запах гари: загорелась вторая подкладка. Лезвия, такие острые и изящные, почернели, покоробились, сливаясь с горящими углями. Отабек стоял не шелохнувшись. Внутри у него всё кричало. Он видел, как дрогнули тонкие пальцы юноши, как побелели его суставы. Он видел, как в глазах мальчика погас последний огонёк. Его собственные руки в рукавицах сжались так, что ногти впились в ладони. Каждая клетка его существа требовала вмешательства, хотя бы слова. Но он был служака. Он стоял на этом ковре по приказу и обязан был смотреть, как всё, что делает Юру счастливым, горит огнем. Николай Дмитриевич, удовлетворившись, хлопнул крышкой камина. — Юрий, ты мой внук и вести себя должен подобающе! — генерал сказал это в огонь, и его усы изогнулись отвращением. Чуть переждав, он повернулся к Отабеку. — Вы свободны, офицер. Инцидент исчерпан. — Вас понял, ваше превосходительство, — шок, бесконечный шок был в голове Алтына, но он быстро отступил, когда увидел, как Юра сжимает рот руками и бессвязно шагает назад от огня. Он бы хотел его пожалеть, помочь пережить потерю, но он был никем в этом доме. — Разрешите идти? — Идите, — отмахнулся генерал, так и не оторвав взгляда от огня, он смотрел и смотрел, как пламя чернит хрупкий металл. — И… поблагодарите градоначальника от меня. За таких… бдительных слуг. Отабек отдал честь, чётко развернулся на каблуках и вышел, не взглянув больше на Юру. Видеть слезы в красивых глазах большая потеря, чем прощаться подобающе. Его шаги эхом отдавались в пустой прихожей, а потом стихли, поглощённые ночью. Как только дверь закрылась, генерал медленно повернулся к внуку. Теперь в его глазах горел чистый, неразбавленный гнев. — Ну что, доволен? Осчастливил старого деда? Заставил меня унижаться, выслушивая отчёты какого-то жандарма о том, где и в каком виде моего наследника подобрали? Ты понимаешь, что это значит? Что теперь вся полицейская часть, а значит, и весь город, будет знать, что Плисецкие не могут уследить за своим отпрыском?! Юрочка молчал, опустив голову. Все слова благодарности, все вопросы к Отабеку, вся его вечерняя тоска — всё это смялось в комок страха и стыда под этим взглядом. — Твоя выходка сегодня, — продолжал генерал, понизив голос до опасного шёпота, — стоила тебе последних поблажек. Кадетский корпус — это теперь не наказание. Это спасение. От тебя самого. Утром начнём сборы. А сейчас… исчезни с моих глаз. Юрочка, не помня себя, выполз из кабинета. За его спиной генерал тяжело опустился в кресло, закрыв лицо руками. Его гнев был настоящим, но под ним скрывалось другое — животный, панический страх потерять последнее, что у него осталось от дочери. И этот страх делал его ещё безжалостнее. А на улице, уже далеко от особняка, Отабек шёл своим обычным патрульным шагом, но кулаки в рукавицах были сжаты до боли. Слова генерала «не ваша забота» жгли ему душу. Он был верным подданым империи. Но сегодня этот подданный впервые почувствовал, как его достоинство, его человеческий порыв грубо отринули, как нечто незначительное и даже постыдное. И образ бледного, испуганного мальчишки, которого он вёл под руку, навсегда повязан с днем, когда юная мечта разбилась. После сожжения коньков дом окончательно превратился в склеп. Юрочка не выходил из своей комнаты. Он сидел у окна, завернувшись в плед, и смотрел, как по стеклу ползет иней, повторяя узор морозных папоротников, что когда-то украшали его коньки. Внутри была пустота, тихая и всепоглощающая. Даже гнев ушёл, оставив после себя лишь тяжёлую, свинцовую тоску. Единственным живым, тёплым существом в этой ледяной пустоте был Потя. Кот, казалось, понимал всё без слов. Он не лез с навязчивой лаской, но всегда был рядом. То свернётся у него на коленях тяжёлым, успокаивающим мурлыкающим комком, то потрётся головой о его неподвижную руку, требуя ласки. Его зелёные, чуть раскосые глаза смотрели на него с бездонным, древним пониманием. В его молчаливом присутствии была единственная отрада. Юрочка гладил его мягкую кремовую шерсть, и пальцы его чуть оттаивали от внутреннего оцепенения. — Ты только не уходи, — шептал он ему, прижимая к груди. — Только ты остался. Если и тебя… если и тебя… Он не мог договорить. Мысль о том, что дед может добраться и до Поти, была невыносимой. Николай Дмитриевич, конечно, не стал бы уничтожать животное просто так. Но он мог его отдать, выгнать, «случайно» выпустить на улицу в лютый мороз. Под предлогом аллергии, гигиены, «неподобающей для будущего офицера сентиментальности». И эта возможность висела над Юрой дамокловым мечом, делая каждую его улыбку коту горькой и обречённой. Он стал бояться оставлять Потю одного. Прятал его в шкафу, когда слышал шаги деда в коридоре. Кормил украдкой, делился с ним своим ужином, который ему приносили в комнату. Его любовь к животному стала болезненной, гипертрофированной, как у узника, привязавшегося к единственной былинке в камере. Иногда, глубокой ночью, когда дом замирал в мёртвой тишине, Юрочка брал Петра на руки, подходил к окну и смотрел на тёмную гладь Невы. Там уже не было ярмарочных огней, только редкие фонари и бесконечная звёздная чернота. Он больше не мечтал о льде. Он мечтал просто исчезнуть. Раствориться в этой темноте вместе с тёплым, мурлыкающим созданием у своего сердца. Но даже это казалось невозможным. Каменные стены дома, крик деда, неумолимый ход времени башенных часов, ведущий к казарме — всё сжималось вокруг, оставляя лишь крошечный островок, на котором он сидел с котом, замерзая от страха и горя. Потя, будто чувствуя эту дрожь, прижимался к нему крепче, и её тихое мурлыканье становилось единственной колыбельной в его рушащемся мире. В кабинете, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих головешек, Николай Дмитриевич стоял у камина. В руках он держал каминную кочергу. Долго смотрел на запертую дверцу. Потом, резким, решительным движением, отворил её. Жар ударил в лицо. Среди пепла и раскалённых углей чернели два искорёженных, скрюченных предмета. Генерал, не боясь обжечься, ковырнул кочергой и вытащил их на каменный пол. Коньки, вернее, то, что от них осталось. Ткань сжалась, обуглилась и отпала, оставив голые, почерневшие, страшно деформированные лезвия. Ремешки и подкладка сгорели дотла. От былой изящной грации не осталось и следа — только уродливые железные обломки, ещё хранящие жар разрушения. Николай Дмитриевич опустился на одно колено рядом с ними. Он не прикасался. Он просто смотрел. Его суровое лицо в свете тлеющих углей казалось высеченным из серого гранита. Но в глазах, таких же бледно-зелёных и выцветших, как у Юрочки, плескалось что-то тяжёлое, незнакомое. Не раскаяние. Никогда. Скорее… холодное, безрадостное осознание. Юра — его единственный внук. Он сжёг его. Искорёжил. Превратил в уродливый, бесполезный хлам. — Настоящего мужчину, — прошептал он хрипло в тишину кабинета. — Из железа и долга. Не из… льда и ветра. Он представил, как эти почерневшие лезвия когда-то сверкали на солнце, оставляя на льду звонкий, быстрый след. Представил лицо внука в момент полёта — одухотворённое, свободное. И почувствовал в груди ледяную тяжесть. Он не сомневался в своей правоте. Принципы его были непоколебимы, как стены этого дома. Но впервые он с абсолютной ясностью увидел цену этих принципов. И эта цена лежала перед ним на полу — два обгорелых остова былой красоты.

***

Утро началось с нарочитого, раздражённого гула. Николай Дмитриевич, мрачный как туча, спустился в столовую, где уже суетилась прислуга. В углу стояла принесённая дворником ёлка — голая, смолистая, пахнущая лесом, которого генерал терпеть не мог. — Анна, что это за беспорядок? — рявкнул он на экономку, старую, поседевшую в службе женщину. — Так, княже, к Рождеству готовимся, — поклонилась та, не смущаясь. Она знала его нрав. — Пора уж. Молодому князю… — Она запнулась, увидев его взгляд. — Ему нужна дисциплина, а не немецкие выкрутасы! Убрать это деревце! И чтобы духу его не было! — В этот момент вошёл учитель немецкого, мосье Бернар, маленький юркий человечек в очках. — Месье Плисецкий, доброе утро! — начал он бодро. — А я как раз хотел спросить — будем ли мы с Юрием Ильичём разучивать рождественские колядки? Для практики языка, понимаете… — Нет, не будем, — отрезал генерал, наливая себе кофе так, будто то была отрава. — Вы займётесь спряжением неправильных глаголов. В будущем времени. Будущему офицеру колядки ни к чему. — Потом был призван ветром учитель истории, сухопарый старик с седой бородкой. — Николай Дмитриевич, осмелюсь напомнить — по давней традиции, в сочельник принято вспоминать о милосердии и… — Традиция — это славные победы русского оружия, а не объедение постными кулебяками! — вспылил генерал. — Ваша задача — чтобы внук к Новому году знал все ключевые сражения Суворова наизусть! А не рецепты сочива! — Всем в доме вдруг показалось, что генерал объявил войну самому духу праздника. Он ходил по дому, изрыгая громы и молнии при виде каждой гирлянды, каждого заготовленного заранее пряника. Он отрицал всю суть праздника, и его сердце, казалось, сжалось до размера ореха от одной мысли о всеобщем веселье. Но империя держалась не только на штыках, но и на бесчисленных нитях светских условностей. К полудню ему принесли пачку писем. Он сидел в кабинете и вскрывал их с таким видом, будто разряжал вражеские фугасы. Первое — от старого боевого товарища, теперь важного чиновника в Министерстве двора: «Коля, здравствуй! Супруга моя напоминает, что вы обещали навестить нас на Святках. Детишки наши ждут Юрочку. И ёлку, говорят, у вас всегда отменную ставили… Не подведи, старина!» Второе — от духовника семьи, почтенного архимандрита: «Ваше превосходительство, Николай Дмитриевич. Паства готовится к светлому празднику Рождества Христова. Устройство домашней ёлки, символа райского древа, благое и богоугодное дело, особенно для юной души, жаждущей утешения…» Третье — от дальней, но влиятельной родственницы из Москвы: «Дорогой Николай! Слышала, ты совсем одичал в своем Петербурге. Рождество без ёлки — что офицер без шпаги! Не позорь род! Пришли хоть открытку, а лучше — приезжай с внуком. Все помнят, какие у вас прежде чудесные праздники бывали…» Генерал откинулся в кресле, сжав переносицу. Перед ним была не просто стопка бумаги. Перед ним была вся сила общественного мнения, традиций и скрытых упрёков. Он мог игнорировать желания внука. Но игнорировать письма товарища, духовника и родни — значило окончательно выпасть из той самой системы, которую он так яростно защищал. Он позвонил в колокольчик. Вошла Анна. — Анна, — произнёс он устало, глядя в окно. — Эта… ёлка. Поставьте её. В гостиной. Украсьте чем положено. Чтобы всё было… как приличным людям подобает. — Слушаюсь, барин, — в голосе экономки не было и тени торжества, только спокойное принятие. — А молодой барин? — Молодой барин остаётся в своей комнате. Он к празднику не готов. У него… уроки. — Генерал говорил это, глядя на почерневшие коньки, которые он так и не убрал с каминного коврика. — И чтобы никто его не беспокоил. Праздник… праздник будет без него. Анна кивнула и вышла. В доме тут же засуетились с новой энергией. Послышались шаги, смех девушек-горничных, скрип ящиков с игрушками. Началась подготовка к Рождеству — яркому, шумному, полному ожидания чуда. Но эта подготовка обходила стороной одну комнату на третьем этаже, где юноша, прижимая к груди кота, слушал доносящиеся снизу звуки праздника, которого для него не будет. И другую комнату — кабинет на первом, где старый генерал, неподвижный, как памятник самому себе, смотрел на обугленное железо и слушал тот же самый гул, понимая, что ни он, ни его внук в этом веселье участия не примут. Он отстоял свои принципы. Но цена оказалась страшной: он выиграл сражение, чтобы проиграть тихую, незаметную войну за душу того, кто был ему дороже всех на свете.