Рождественская ярмарка.

Петра творение обернулось в настоящий бесконечный снежный парад. Ещё вчера тяжёлый туман брёл вдоль реки, нагоняя душную тоску, сегодня же он обернулся тысячей ледяных иголочек инея на железных прутьях и стёклах домов. Зима вступила в свои права, настоящая, хрустящая, морозная. Снег осел на карнизах и балкончиках дворцов и скрученных ветвях старых лип. Весь город обернулся в тревожную, ожидающую развязку ночи тишину. Бриллиантов крошка била по заледеневшей Неве. Наконец-то ее сковал лёд, и каждый, кто хоть немного смел, брёл утром по поверхности перволедья. Дворники, мальчишки, разносчики — все они пытались сократить путь на работу через лёд, и все они становились первыми проверяющими. Голос Олега Владимировича, старого фонарика, потушившего свой вечный газовый фонарь, разбудил улицу. — Лёд встал! — и это была первая счастливая весть во всём Петербурге. Наконец-то откроют ледовую ярмарку, наконец-то осенняя хандра спадёт, наконец-то все захотят заново жить. — Ура! — крикнул черноволосый парень, помогающий расчисть снег на льду. Он куда смелее шагал по реке и даже прыгал, демонстрируя просыпающемуся городу прочность. — Сегодня начнётся ярмарка! Именно в этот час, когда мужики поставили первые прилавки и установили маленькие забавы, в старинном гранитном дворце на Английской набережной свершилось предательство. Юрочка, а точнее Юрий Ильич Плисецкий, проснулся с ожиданием чуда. Он выглянул в окно, раскрывая его во всю широту, и выглянул из него, не боясь простудиться. Из его спальни был потрясающий вид на речную ярморку. Двенадцатый час утра, все простые люди уже собрались посмотреть и самим опробовать лёд. Юра любовался пёстрыми людьми, он смотрел и искал глазами что-нибудь интересное: горки и прилавки, дворовых музыкантов. Город перенёс часть своей весёлости на лёд и оказал этим огромную честь. Его дед — не простой человек, генерал от кавалерии Плисецкий Николай Дмитриевич, всегда начинавший свой день с рапортов, карт и воспоминаний о том времени, когда слово «Плисецкий» значило не просто фамилию, а состояние: восемь тысяч душ, взгляд которых опускался в землю при его появлении. Теперь души были распущены, но взгляд у деда остался тот же — испепеляющий, оценивающий. Старый уважаемый человек смотрел на город из окна, на прекрасную Неву, с которой с самого утра доносился гул голосов. Городской, простолюдный, ярморочный цвет голосов. В первых лучах декабрьского солнца строящийся ледяной город из цветных стёкол воды светился всеми цветами радуги: розовым, синим, фиолетовым. Петербург наконец-то перестал быть серым, наконец-то приобрёл краски. Вдалеке за мостом вился густой тёплый пар из труб самоваров и печушек кондитеров. Вся столица млела от запаха жареного сахара, пряных сбитней и печёных яблок. Николай чувствовал на языке разгорающуюся пряную вязкость простых угощений, разглядывал вдалеке фигуры людей в ярких одеждах, палящих пятнами то тут, то там на фоне бесконечной белоты. Слышался смех, оклики торговцев, звонкий лай собак, запряжённых в маленькие саночки, и далёкая, прерывистая музыка шарманки. Это всё был вкус детства, не его, конечно, а чьего-то другого. Будто другой мальчик был там, на улице, будто он ел сладкие петушки. Николаю осталось лишь тяжело вздохнуть и спуститься вниз по лестнице, где прислуга, боясь даже взгляда серьёзного, задумчивого генерала, убиралась перед утренним приёмом пищи. На завтрак ведь должен пожаловать и Юрочка. Так некстати его сморила болезнь, и старческое сердце смягчилось: возможно, простые крестьянские угощения с улицы поправят его здоровье. Ведь не мог единственный любимый внук генерала умереть от чахотки в таком раннем возрасте, просто не мог, и потому Николай послал девок на ярмарку, чтобы те купили самые красивые и вкусные угощения к завтраку. Но Юрочка так и не спустился. — Он не может встать с постели, попросил завтрак в свою комнату, — отскочило от зубов почти идеально. Прислужник юриной спальни научился врать. И Николай чувствовал эту ложь. — Сбежал-таки! — процедил дед, вставая из-за стола, но прислуга скучковалась у двери, не давала генералу пройти в коридор. — Я знаю, он снова сбежал! Тем временем Юра, как мышка, старался аккуратно прошмыгнуть мимо комнат и гостиных. В такие моменты он сильно сожалел, что его дом занимает почти вторую часть широкого проспекта. Потому что уходить из него почти так же трудно, как и сбегать из училища. Окна коридоров покрыты инием, красиво, красиво, за стёклами не видно того, что творится на улице. А там была сказка, совершенно другой мир без указки дедушки. Снег ложился на крыльцо и подоконники широкими хлопающимися мазками, и даже самый лёгкий и мягкий звук открытия двери раздался грохотом преступления. Но Юра шёл на это преступление воровато оглядываясь, приближался к свету всё ближе и ближе. Оделся ещё в спальне в тёплый нарядный полушубок и мягкие сапоги. Он знал, на улице мороз, но каково было его удовольствие услышать носом запах холода и стужи. Сапожки ровно такие, как на голанской модной картинке из небольшого журнала, идеальны для крепления серебряных лезвий. Подмышкой, завёрнутой в синий бархат, он нёс свою тайную радость, настоящие голландские коньки, изящная работа мастера, они слегка ударились друг о друга, окрашивая коридор в звонкий перелив, и Юра тут же поправил их, чтобы не прервать свою вечную тишину. Юра уже давно научился двигаться бесшумно, как его кот Пётр Великий. В отличие от Юры кот предпочитал спать на мягкой шелковистой подушке. Когда Юра выходил из спальни, он открыл свой один изумрудный глаз, затем второй, как бы давая разрешение на побег, отпуская Юру на волю. Кот проводил его взглядом полного понимания и, как всегда, задремал с пущей силой. — На лёд, ну же, — перебрасывает свой последний страх Юра, всё же открыл дверь нараспашку и увидел полную улицу людей, все стремились только к реке. Там и дышалось полной грудью, и жить хотелось не только для него, витражи на замёрзшей реке были поэзией движений. Хрустальные страницы нового увечного Петербурга открылись для него только сегодня. — Юрий! — и Плисецкий только готов был сделать шаг вперёд, как его возбуждённый страх прервал знакомый негромкий властный голос. Это был приговор, произнесённый ровным, низким голосом, не терпящим возражений. Голосом, который командовал эскадронами дивизий императорской гвардии. Юрочка замер. Сердце упало куда-то в сапоги и застучало там глухо и часто. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, он обернулся, сморщивая бледное после болезни лицо. Генерал с самого утра обернулся в полный костюм, соответствующий его званию, лицо его, изрезанное морщинами, словно карта боевых наступлений оставалось непроницаемым. Юре ещё пока не удалось понять, что на самом деле испытывает его родственник. Но тон его требовал одного ответа, и ответом всегда были слова изменений. Но только не сегодня. Всю осень и начало зимы Юра провёл в постели, он болел страшно и долго, врачи давали самые ужасные из прогнозов, но Юра выкарабкался. Крестные пообещали ему подарок, если он встанет на ноги к декабрю. И Юра встал и даже забегал, и даже готов был покинуть дом на время. Как его заперли вновь. — Разве ты не просил завтрак в постель? Тимофей сказал, тебе сегодня все так же плохо. Так куда ты? — В его словах копилась вся тяжесть, что приходилось носить старику на своих плечах. — Я хотел подышать, дедушка… свежим воздухом… — сказал Юра, прижимая коньки ближе к груди. Этого просто не могло быть. Он врал, врал и врал, бесконечно врал. Потому что был слабым слишком долго, потому что не видел ничего, кроме комнаты, долгие месяцы. — На набережной… — На набережной? С коньками? С крестьянскими детьми? — Николай Дмитриевич подошёл к Юре совсем близко и закрыл рукою входную дверь, не пуская в комнату ни света, ни холода. Снова жаркая духота дома накрыла веки Юры. Взгляд генерала зацепился за твёрдый свёрток в руках. — Все-таки взял их! Щеголять удумал? Позорить себя, меня? — Но это не позор, дедушка! — поднял на Николая Дмитриевича светлый бирюзовый взгляд Юра и воспротивился дедушкиному напряженному, такому же, как и свой, глазу. — Это спорт! Это искусство… — прозвучало слишком тихо, но вопреки дедушке. — Это не спорт, это глупое баловство для бездельников и шутов, разве этому я тебя учил? — Генерал говорил о бедных людях всегда с большим отвращением, не потому что презирал их, хотя не без этого, а потому что не видел среди них Юру. Люди должны жить собственные жизни в своих мирах, и все эти миры, как хрустальные шарики в мешочки, должны соприкасаться, но никогда не пересекаться. Иначе шарики начнут биться. — Илья! Твой отец, он служил стране, армии, не водился с купчишками да писаками. А ты.? Собрался скакать по льду, словно цыганская лошадь на ярмарке. Плисецкие вели долгие дружбы с императорской семьёй, а не с грязной богемой! — А Юре больно слышать это сегодня, когда он только нашёл в себе силы, когда впервые за месяцы чего-то захотел. Дедушка был стеной неприступной, неприклонной. Он ненавидел его знакомых, ненавидел его интересы и ненавидел, кажется, всё то, что он любил. Коньки, лёд, сладости, апельсины, простых людей, даже кота Петра не любил за имя, неподходящее для животного. — Но я не Илья. Я не хочу быть как он, командовать, стрелять из пушек и кончить, как он, — оттолкнул плеч от непреклонной стены Юра и рукой через спину открыл для себя дверь на далёкую улицу. — Я хочу… — Ты не знаешь, чего хочешь, — отрезал генерал, и в его голосе впервые прорвалась живая, жгучая боль. — Эти твои коньки?! Слабость. Отдай мне их сейчас же! — Дед протянул руку, требуя сложить юрино оружие против дедушкиной нервной системы. — Нет, — Юра шагнул за порог, сделал еще два шага спиной вперёд, и его лицо наконец-то увидели лучи солнца. Юра зажмурился, улыбнулся и посмотрел на дедушку взглядом, полным неприятия. — Только попробуй уйти, и можешь не возвращаться, — в прошлом году в феврале на стыке льдов Юру эта фраза остановила. Но за год гайки только больше закрутились, и он больше не верил в слова генерала. — Мой дом стоит на долге и чести, не на льду. Дверь за внуком закрылась с громким щелчком. Он не сможет изменить порядкам закостенелого генерала, потому и не боялся, ведь всё его существо входило в эти порядки основательно. Всё же ему было куда вернуться. Он выбежал на ослепительную набережную, задыхаясь от мороза, щеки покраснели, а коньки всё громче позвякивали в его руках. Он их никогда не отдаст. Гул ярмарки стал объемным, наполненным конкретными звуками: визгом пил, режущих лёд для скульптур, задорным наигрышем гармошки, смешанным со скрипом полозьев, криками зазывал: «Пастила мочёная! Пряники горячие! Сбитень с имбирём!». Воздух колол лицо мельчайшими ледяными иглами и пах дымом, сладостями и свободой. Он быстро обул коньки, стоя на небольшом деревянном помосте у спуска на лёд. Первый толчок, привычное чувство скольжения — и каменная твердь Петербурга отпустила его. Он понёсся вдоль края ярмарки, огибая приземистые ледяные лавки и высокие, увитые гирляндами из хвои и цветных флажков, павильоны. Здесь были и аристократы в дорогих шубах, разглядывающие диковинки, и простой народ в тулупах и валенках; студенты в форменных фуражках и гимназистки с раскрасневшимися от мороза щеками. На время ярмарки сословные перегородки здесь становились тоньше льда на чашке с сбитнем. Юрочка искал кого-то. Или чего-то. Он скользил легко, почти танцуя, его движения были пока простыми, разминочными, но уже привлекали взгляды, а может быть, длинный титул деда несётся за ним. Хотя и без всякой фамилии Юра был особенно хорош на льду. — Юрка! Живой! Мы думали, тебя схоронили уже, — Юра обернулся, и всё его лицо озарилось такой искренней радостью, какой не было уже много месяцев. И тут он увидел их. Навстречу ему, ловко лавируя на простых рабочих коньках между санями с бочками кваса, скользили двое. Впереди нёсся Гоша. Длинный, но нескладный, в поношенной студенческой тужурке и клетчатом шарфе, намотанном до самого носа. В руках он, балансируя, держал две дымящиеся кружки сбитня. Его глаза, живые и насмешливые, сияли. — Врёшь ты всё. Юра просто от твоих стихов устал, — крикнула его спутница, ловко догнав его одним мощным толчком. Это была рыжая вольная Мила. Она носила брюки и спорила с мужчинами погромче всяких барынь. Лицо у неё было круглое, умное, с веснушками и хитрыми синими глазами. — Гоша! Мила! — выдохнул Юрочка и, позабыв о своём утре, тут же рванул в сторону друзей. Они столкнулись в самом центре реки, едва не опрокинув две кружки теплого напитка в руках Гоши. — Мы думали, всё, конец балладе! — восклицал Гоша, размахивая руками. — Юноша бледный со взором горящим — это же про тебя осенью было! Кашлял, как затравленный тюленёнок! — Гоша, замолчи, бесчувственный болван, — толкнула его Мила локтем, но смотрела на Юрочку с такой заботой, что аж щёки покраснели. — Служанка твоя, Анна Владимировна, говорила, кризис миновал в ноябре. Но мы-то боялись. Тебя ни на каток, ни в лабораторию… — Лабораторию? — улыбнулся Юрочка, переводя дух и пережив длинные душащие объятия. — Опять что-то взрываешь? — Ничего я не взрываю! — обиделась Мила, но глаза её загорелись. — Я под руководством Дмитрия Фроловича изучаю преобразование энергии! Вчера на опыте с электролизом удалось получить чистый кислород. Представляешь? Можно дышать подо льдом! Ну, теоретически… А Гоша всё о декадентах да о «мировой тоске» толкует. Скукотища. — А ты технократка бездушная! — Гоша воздел руки к небу, едва не расплескав сбитень. — Я не о тоске, я о порыве! О том, как душа рвётся из оков этой… этой ледяной, самодержавной скорлупы! Вот, слушай, только что родилось. — Он открыл свой блокнот со стихами.

Нас душит иней позолоты,

Но мы, скользя на острие,

Прорежем замерзшие своды

В иное, в солнечное бытие…

— Ну как? — Рифма «острие — бытие» слабовата, — тут же отозвался Юрочка, привыкший к их спорам. — Но мысль… мысль хорошая. — Вот именно! — воскликнул Гоша, окончательно расплёскивая сбитень на лёд, где он тут же превратился в бурую, мгновенно застывшую лужицу некогда милого напитка. Но Мила не расстроилась, протянула Юре свой. — На, согрейся, совсем бледный. — Юрочка с благодарностью принял горячую кружку, чувствуя, как тепло разливается по ладоням и прогоняет последние следы оцепенения от обиды на деда. Он сделал глоток пряного напитка. — Ладно, хватит болтать, — сказала Мила, пряча гошину записную книжку в торбу через плечо. — Ты, Юрка, осень отлежал, надо мышцы в тонус приводить. Давай, показывай, не разучился ли? — Разве можно такому разучиться? — ухмыльнулся Юрочка, ставя кружку на деревянный парапет. — Это же как дышать. — Он оттолкнулся, сделал несколько широких, уверенных шагов, и лёд снова принял его как родного. Он не стал сразу вытворять пируэты — тело, ослабленное болезнью, просило раскачки. Он просто катился, наслаждаясь чувством полёта, свистом ветра в ушах, ритмичным стуком собственного сердца, бьющегося ровно и сильно. Бледные щёки залились румянцем, глаза засветились изнутри. Друзья последовали за ним. Гоша — размашисто и небрежно, словно его длинные мазки раскидывало ветром, а он лишь пытался удержать равновесие, чтобы не помешать потоку рифм в голове. Мила — чётко, энергично, сконцентрированно, как будто прокладывала на льду идеальную траекторию химической реакции. — Смотри-ка, у него спина прямая-прямая! — крикнул Гоша, догоняя Юрочку. — Небось, бабка-нянька всё время твердила: «Не сутулься, барин, коли чахотку поборол!» — Не бабка, а московский доктор, которого дед нанял за безумные деньги, — засмеялся Юрочка, чувствуя, как смех вырывается из него легко и свободно, без привычного спазма в груди. — Он говорил то же самое, но на латыни. И ещё велел есть сырую печёнку. Противно. — Фу, средневековье! — поморщилась Мила, проскочив между ними. — Лучше бы прописал прогулки на морозном воздухе. Что мы, собственно, и делаем. Эй, Гош, не глотай сосульки, они же грязные! Но Гоша уже отломил с карниза ледяной фигуры какого-то медведя длинную сосульку и, сделав вид, что это дудочка, заиграл на ней несуществующую мелодию, приплясывая на коньках. Они галдели, смеялись, соревновались в скорости на прямой, а потом Юрочка не выдержал. Чувство, знакомое до боли и счастья, позвало его. Он отъехал на середину чистой площадки, сделал глубокий вдох, полной грудью, и пошёл на простейшую тройку — разворот с переходом с зуба на зубец. Тело вспомнило всё. Каждый мускул, каждое сухожилие отозвались на давно не исполняемый приказ. Лёд подскрипывал, рисуя чистый, круглый след. Раз, два, толчок — и он ушёл в волчок, сначала медленный, небрежный, но с каждым оборотом набирающий скорость и уверенность. Мир свернулся в цветную полосу: белый лёд, синее небо, пёстрая ярмарка, два знакомых лица, замерших в улыбке. Не было генеральского дома с его гнетущей тишиной. Не было долга, обязанностей, страха не оправдать. Была только центробежная сила, вышибающая из души всю накопившуюся за осень хворь и тоску. Он вышел из волчка в ласточку, вытянув одну ногу в идеально ровную линию, руки в стороны — и на миг замер, чувствуя, как лёд, воздух и восторг друзей держат его в равновесии лучше любой опоры. — Вооот! — захлопал в ладоши Гоша, потеряв равновесие и едва не приземлившись на Милу. — Вот оно! «И прорезал своды остриём стальным!» Я ж тебе говорил! Ты — мой живой манифест! — С точки зрения механики, это просто красиво, — констатировала Мила, но её глаза тоже горели. — Центр тяжести смещён идеально. Кинетическая энергия переходит в… в эстетическую. Формула была бы сложной, но прекрасной. — Юра выпрямился, переводя дух. Грудь вздымалась, но не от кашля, а от ровной, здоровой усталости. Он чувствовал себя живым. Настоящим. — Это ещё что, — сказал он, задорно блеснув глазами. — Я осенью, с температурой под сорок, в бреду новую комбинацию придумал. Хотите увидеть? — В бреду? — заинтересовался Гоша. — Это должно быть что-то сюрреалистическое! Показывай! — Только осторожно! — сразу насторожилась Мила. — Ты же только из палаты… Но Юрочка уже катился, набирая скорость. Забыв обо всём. О деде, о болезни, о будущем. Был только лёд, доверчиво подставляющий ему свою холодную, твёрдую гладь, ветер, свистящий в ушах весёлой, одобрительной песней, и восторженные крики друзей, которые верили в него не как в наследника орденов, а как в Юрку, который умеет летать лучше, чем ходить. Юрочка исполнял свой безумный бредовый элемент — прыжок с нелепым, закрученным приземлением, которое больше походило на падение с грацией, но от этого было только смешнее и искреннее. Он едва удержал равновесие, скользя на одной ноге, и Гоша с Милой уже подхватили его под руки, хохоча. — Это не комбинация, это клинический случай! — кричал Гоша, трясясь от смеха. — Я фиксирую: температура явно повлияла на вестибулярный аппарат! — вторила ему Мила, вытирая слезу. Их смех, звонкий и беззаботный, сливался с общим гомоном ярмарки. Но вдруг в эту звуковую палитру врезался новый, чужеродный, пугающий звук. Сначала это было далёкое сухое похлопывание, как будто лопались гигантские пузыри. Потом — прерывистый, хриплый рёв, невыносимо громкий на фоне зимней тишины. И наконец — резкое металлическое тарахтение, от которого зазвенело в ушах. Весь гул ярмарки разом смолк, будто перерезанный ножом. С главного утрамбованного подъезда на лёд, сбивая декоративные ледяные вазоны, выползало чудовище. Это был немецкий автомобиль Виктора Никифорова. Длинный, чёрный, блестящий, как жук-скарабей. Его медные фары слепо смотрели на толпу. Из трубы вырывались клубы едкого сизого дыма, пахнущего бензином и горелым маслом — запах незнакомый и оттого пугающий. Колёса с шипами с грохотом и скрежетом цеплялись за лёд. Но самое жуткое было то, что им управлял не сам Никифоров. За рулём, бледный как смерть, с глазами, полными животного ужаса, сидел обыкновенный бородатый извозчик в потрёпанном армяке. Он судорожно дёргал за непонятные рычаги, а машина, послушная и непослушная одновременно, рыскала из стороны в сторону, пугая людей, которые застывали на месте, не в силах пошевелиться. Никто в жизни не видел, чтобы повозка ехала без лошади. Это было против природы. Это была чёрная магия. А рядом, стоя во весь рост на подножке, держась одной рукой за стойку, а другой размахивая Альбертовским цилиндром, сиял сам Виктор Николаевич, довольный собой до предела. Он не обращал внимания на панику, на крики мамок и нянек, хватающих детей, на крестьян, крестившихся и шарахающихся в сторону. — Коляска дьявола! — Самоходный урод! — Подданные! Петербуржцы! — гремел его голос, усиленный мегафоном-рупором, который он поднёс ко рту. — Не бойтесь! Вы видите будущее! Вы видите победу инженерной мысли над косностью стихий! Это не дьявольская повозка, а детище прогресса! Машина под управлением ошалевшего извозчика описала неуклюжую дугу и, не справляясь с управлением, покатилась прямо туда, где стояли трое друзей. Всё произошло за секунды. — Юра, ко мне! — выдохнула холодным воздухом Мила, когда Юра откатился спиной назад, но ее крик потух. Было уже поздно. Юра не видел опасности. Чёрный блестящий бок машины, скользящий по льду, как неуправляемый саночный поезд, настиг его. Удар был не сильным, но неожиданным и точным. В ту же секунду Юрочку выбило из равновесия. Он вскрикнул коротко и удивлённо, его коньки потеряли сцепление со льдом, и он упал, ударившись плечом и головой о твёрдый наст, а потом бессмысленно проскользил ещё несколько метров, оставляя на льду скомканный след. Рёв мотора на мгновение стих. Извозчик в ужасе дёрнул какой-то рычаг, и машина резко остановилась, чуть не опрокинувшись. Наступила мертвенная тишина, нарушаемая только шипением пара из перегретого мотора. Весь народ на ярмарке замер, завороженный видом упавшего генеральского отпрыска и железного монстра над ним. — Видите, как послушен механизм! Остановился мгновенно! Безопасность — прежде всего! Теперь представьте, друзья мои, такие экипажи, летящие по нашим проспектам вместо вонючих неспешных лошадей! Представьте скорость! Прогресс! — А Виктор Никифоров, небрежно спрыгнув с подножки, даже не взглянул в сторону упавшего. Он поправил цилиндр, откашлялся и, сияя, продолжил свою речь, как будто только что не совершил наезд. Первыми опомнились Гоша и Мила. — Юрка! — дико крикнул Гоша, срываясь с места. Они бросились к другу, поскользнувшись и чуть не падая. Мила, ругающаяся матом на машину от страха, упала на колени рядом с ним. Юрочка лежал на боку, глаза его были закрыты, из разбитой в кровь брови сочилась алая струйка, чудовищно яркая на фоне белого льда. — Всё хорошо, Мила, он дышит… дышит, смотри, дышит! — всхлипнул обидой Гоша, бессознательно пытаясь стереть кровь рукавицей. — Ах да… Несчастный случай. Мальчик, кажется, помешал демонстрации. Неловко. Эй, люди! Помогите поднять юного сорванца, дайте ему понюхать спирту! — А Никифоров, наконец-то заметив суету и повернув голову, лишь слегка нахмурился, как человек, которого отвлекли во время важного дела. Но «люди» не двигались. Они смотрели то на бледное лицо Юрочки, то на чёрное, дымящееся чудовище, то на улыбающегося богача. В их глазах читался первобытный, суеверный ужас. Тишина, тягучая и ледяная, длилась, возможно, всего несколько секунд, но показалась вечностью. Её разорвал чистый, резкий звук стали, режущей лёд. Быстрый, неумолимый ритм. Из-за спины оцепеневшей толпы, откуда только что доносились смех и музыка шарманки, вынырнула, как тень, одинокая фигура на коньках. Он скользил не так, как все — не для забавы, а для эффективного патруля, каждый толчок мощный, точный, несущий его вперёд без видимых усилий. Это был городовой, обласканный вниманием дам, дежуривший на ярмарке. Его появление было подобно удару хлыста по застывшей картине. Лицо — будто высеченное из тёмного янтаря, с высокими скулами и особенным, отличающимся разрезом глаз, которые в эту секунду были сужены до двух точек холодного, оценивающего угля. Та чудная, загадочная красота, о которой шептались барышни, теперь казалась красотой обнажённой сабли — опасной и безжалостно функциональной. Он врезался в пространство между дымящимся автомобилем и группой людей вокруг Юрочки, резко остановившись, забрызгав ледяной крошкой полы пальто Никифорова. — Отойти. Не толпиться. Ему нужен воздух. — Первым делом его взгляд, быстрый, как у сокола, пронзил Гошу и Милу. Голос его был низким, без тени паники, но с такой железной интонацией приказа, что Гоша автоматически отпрянул, а Мила, воспротивившись всё же, отползла на коленях, но не оторвала рук от плеча Юрочки. — Рассосаться! Не создавать давку! Кто видел фельдшера или аптекаря — ведите сюда немедленно! Остальные — НАЗАД! — Затем городовой повернулся к толпе. Он не кричал. Его слова, отчеканенные и громкие, резали морозный воздух лучше мегафона. В его манере было что-то от пастуха, разворачивающего стадо, — неоспоримая власть, рождённая знанием опасности и ответственностью. — Жандарм… Инородец… Смотри, как командует… — Испуганные люди зашевелились, отступая, нашёптывая. И только потом он обратился к Никифорову. Он не стал кланяться, не проявил и тени подобострастия перед богачом. Он просто встал строго напротив, блокируя собой вид на лежащего мальчика. — Господин Никифоров. Вы управляли экипажем? — Его вопрос повис в воздухе. — Я? Нет, конечно. Демонстрировал публике достижение техники. Управлял наёмный водитель. Несчастный случай, офицер. Мальчик не посмотрел по сторонам. — Никифоров смерил его высокомерным взглядом, но встретил абсолютно непроницаемый, служебный взор. Городовой даже бровью не повёл в эту секунду, медленно, как бы фиксируя, перевёл тёмный, тяжёлый взгляд на бледного, трясущегося извозчика за рулём, потом обратно на Никифорова. — По правилам безопасности общественных гуляний на льду Невы, утверждённым Градоначальником, — заговорил он монотонно, словно зачитывая параграф, — любое механическое самоходное устройство требует отдельного разрешения и огороженного пространства для демонстрации. Вашего разрешения при вас нет. Ваше устройство вышло за пределы отведённой зоны. Сбило человека. Вы — ответственное лицо. — Да что вы цепляетесь к формальностям! — вспыхнул Никифоров, но в его голосе впервые прозвучала трещинка. — Вы видите, это будущее! Прогресс! — Я вижу пострадавшего человека, не последнего человека в городе, — отрезал жандарм, и в его ровном голосе впервые промелькнула сталь. — Прогресс подождёт. — Он повернулся на коньках спиной к ошеломлённому Никифорову — жест немыслимой дерзости для простого городового — и снова склонился над Юрочкой. Его движения стали другими — быстрыми, но удивительно мягкими. Он снял грубую рукавицу и двумя пальцами осторожно прикоснулся к шее мальчика, проверяя пульс. Потом наклонился, прислушиваясь к дыханию. — Сознание терял? — спросил он у Милы, не глядя на неё. — Н-нет… вроде нет… Он глаза открыл, — выдавила из себя Мила, зачарованная этой странной смесью жестокости и внезапной нежности в действиях полицейского. Юрочка действительно лежал с открытыми глазами, смотря в молочно-белое небо. Взгляд был мутным, потерянным. Но когда над ним склонилось скуластое, строгое лицо в уланке, его зрачки медленно сфокусировались. — Не двигайся, — тихо, но очень чётко сказал жандарм. Его лицо было так близко, что Юрочка увидел золотистые крапинки в его карих глазах и тонкий шрам у брови. — Голова кружится? Тошнит? — Юрочка, не в силах вымолвить слово, слабо помотал головой. Больше от страха и стыда, чем от симптомов. Полицейский кивнул, словно поставил галочку в невидимом формуляре. Он выпрямился и рывком снял с себя шинель. Под ней оказался простой тёмный мундир. Он, не колеблясь, накрыл шинелью Плисецкого. — Доставь его до тёплого помещения. Медленно. На санях. Ты, — он ткнул пальцем в Гошу, — беги к главной будке, скажи, чтоб выслали носилки и дежурного фельдшера. По улице Фурштадтской, дом три, участковый врач. Доложить, что я, городовой Алтын, прошу. Быстро. — Гоша, парализованный до этого, сорвался с места как ошпаренный. — Демонстрация окончена, — полицейский снова встал лицом к ситуации. Его взгляд скользнул по автомобилю, по Никифорову, по толпе, объявил он на всю ярмарку. — Всем спокойно разойтись. Экипаж — заглушить и не двигать до прибытия техинспектора. Он был всего лишь 19-летним «винтиком», сыном аула, верным жандармом империи. Но в этот момент, на этом зыбком льду, он был единственной силой, которая навела порядок в хаосе, отведя угрозу от пострадавшего и поставив на место слепую немецкую мощь прогресса. И в его спокойных, решительных действиях читалась не просто служба, а какая-то личная, непонятная другим инвестиция — будто судьба этого бледного аристократа, рискнувшего выйти на лёд, была ему, почему-то небезразлична.