Трещина

1986 год. Меня зовут Оливия. Я учусь в 11 классе в одной из школ Хоукинса, штат Индиана. В этой школе моё имя почти ничего не значит. Я учусь, сдаю контрольные и ухожу домой. Иногда кажется, что если я однажды не приду, этого никто и не заметит. Мои родители владеют компанией по производству стекла. Они всегда где-то между звонками, встречами и командировками. Спрашивают, как у меня дела, не глядя в глаза — не потому что им важно, а потому что так надо. Я отвечаю: «нормально». Это тот ответ, который их устраивает. В одиннадцать лет, когда я получила плохую отметку, я попыталась рассказать об этом родителям. Они ответили что-то в духе: «Исправишь», — прежде чем им поступил очередной звонок. С момента моего поступления в школу большую часть времени я была предоставлена сама себе. Обычно я смотрела романтические комедии и девчачьи мелодрамы — про сотни красивых девушек, которые обязательно встречали того самого. Слушала музыку. Depeche Mode. Моей любимой композицией была Stripped. Я уделяла огромное количество времени своему внешнему виду. До подросткового возраста моя незаметность меня почти не волновала, но в старшей школе мы наконец познали искусство буллинга, и я — тихая девочка, которая ни с кем не общалась и только училась — стала лёгкой мишенью. Родители бы мне не помогли. А ругаться с ними было плохой идеей. Я решила, что проблема во внешности, и начала каждый день тратить по несколько часов на уход за собой. Спорт — доступный благодаря домашнему спортзалу, который никто не использовал — занимал время и помогал избегать родителей, появлявшихся дома лишь в семь утра по понедельникам и четвергам. Далее — диета. Я почти не меняла рацион: повара и так прекрасно справлялись. Единственное — вафли на завтрак сменила яичница. Парикмахер и маникюр раз в две недели. Душ каждый день. Плюс макияж. Этого оказалось достаточно. Позже, когда в газету попала семейная фотография с родителями и мной, темой для обсуждения стало состояние родителей. Решив, что это отличная возможность, я перестала скрывать водителя, который подвозил меня в школу. Издёвки прекратились сразу. После пары отказов некоторым парням и нескольких диалогов с другими девушками меня наконец оставили в покое. Но ненадолго. В тот вечер я возвращалась домой пешком. На этой неделе Боб взял отпуск, и, чтобы лишний раз не тревожить родителей, я решила идти сама. Было уже поздно, но я шла медленно — не потому что устала, а просто наслаждалась тишиной и лёгкой вечерней прохладой. Где-то впереди раздался резкий звук. Он не был похож ни на взрыв, ни на хлопок, ни на удар. Я даже не знаю, с чем это сравнить — будто что-то разорвалось, но не вещь. Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как незнакомая машина резко тормозит у старого здания недалеко от школы. Фары мигнули, свет дёрнулся, машина рванула с места на высокой скорости — и в следующую секунду автомобиль исчез. Я остановилась. Сердце стукнуло где-то в горле. Сначала я решила, что мне показалось. — Чёрт… — выдохнула я сама себе. Дальнейшие мысли были проще: авария. Может, влетели внутрь здания. Может, пьяные. Или под наркотой — в Хоукинсе и не такое бывало. Любопытство пересилило, и я подошла ближе. На месте, где должна была быть машина, не было дыры, но и пусто не было. В стене тянулась странная трещина — слишком большая, слишком неровная. Она выглядела не как разрушение, а как рана. Края были тёмными, влажными, будто что-то сочилось изнутри. Запах ударил в нос. Что-то вроде металла и ржавчины — видимо, от машины. И что-то ещё. Резкое. Электрическое. Так я простояла несколько минут. Просто смотрела. В голове боролись две мысли: уходи и а если там кто-то умирает? Я решила, что это кровь. Что они пробили стену, а внутри темно. Что нужно хотя бы посмотреть. Позвать на помощь, если что. — Я только гляну, — прошептала я, не зная, кому именно. Трещина была холодной на ощупь. Слишком холодной. Когда я приблизилась, кожу на руках покрыли мурашки, а внутри что-то неприятно сжалось, будто организм понял раньше меня. Как только я оказалась внутри, воздух стал густым и тяжёлым. Свет исчез почти сразу, будто его выдернули. Здание было тем же самым — и одновременно гнилым, перекошенным, обросшим чем-то липким. Паутина тянулась от стен к потолку — толстая, живая. Мне казалось, что она двигалась, когда я дышала. — Эй? — мой голос прозвучал глухо, будто я говорила сквозь воду. Мне стало трудно дышать. Я сделала несколько шагов вперёд, сама не понимая зачем. В голове билась одна мысль — найти людей. Но никого не было. Ни криков, ни голосов, ни следов аварии. Только ощущение, что за мной смотрят. И это было не место для людей. Паника накрыла резко, словно волна. Я развернулась и побежала. Спотыкаясь, задевая паутину, чувствуя, как что-то липкое цепляется за одежду. Сердце билось так сильно, что казалось — оно сейчас вырвется наружу. Трещина была там же. Я вывалилась обратно, упав на колени и содрав ладони. Воздух снаружи показался слишком ярким, слишком настоящим. Меня трясло. Я обернулась и увидела, как трещина медленно стягивается, будто её никогда и не было. Через минуту на стене остался только тёмный след. Я не стала бежать за помощью и не стала никому ничего рассказывать. Я просто встала и пошла домой. В ванной я долго мыла руки, но запах не исчезал. Ночью я не спала — мне казалось, что в тишине слышится тот самый щелчок. Я ещё не знала, что это был только первый раз. И что тот мир уже заметил меня. Ночью я так и не смогла нормально уснуть. Каждый раз, когда я закрывала глаза, темнота становилась слишком плотной. Не той, что бывает в комнате, а другой. Густой, тянущейся. Мне снились обрывки из воспоминаний: стены школы без окон, потолок, заросший паутиной, и щелчок. Один и тот же звук, ровный, будто отсчитывающий время. Я просыпалась резко, с ощущением, что кто-то стоит совсем близко. Сердце колотилось, простыня была влажной от пота, а в горле стоял ком. Я включала свет, садилась на кровати и прислушивалась. Дом был по прежнему пустым и тихим. Часы показывали три часа ночи. Потом — четыре. Когда я всё же задремала, сон был неглубоким и рваным. Мне казалось, что стоит пошевелиться — и я снова окажусь там. Утром я выглядела так, будто не спала вовсе. Под глазами залегли тени, голова гудела. Я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя не только усталость, но и то липкое ощущение, которое будто осталось на коже. Запах всё ещё мерещился — слабый и металлический. Я решила списать это на воображение. В школе всё было как обычно. Но будучи напуганной, только теперь я заметила, как громко здесь всегда было. Как давил потолок. Как часто лампы моргали — не одновременно, а по очереди, будто кто-то проверял их на прочность. На уроке я впервые поймала себя на том, что не слушаю учителя. Вместо этого я смотрела на трещину в стене — тонкую, почти незаметную. Я была почти уверена, что раньше её там не было. Она тянулась от угла доски вниз, теряясь за шкафом. Мне стало не по себе. Я отвела взгляд, но ощущение не исчезло. Оно было таким же, как ночью, так, будто за мной наблюдают. Всё повторилост, когда на перемене я шла по коридору и вдруг почувствовала холод, резкий и неуместный. Люди вокруг были в футболках, а мне показалось, что температура упала на несколько градусов. Я остановилась и обернулась. Ничего. Но ощущение не пропало. В столовой я не смогла есть. Шум ложек о подносов раздражал, запах еды казался слишком резким. А когда кто-то засмеялся слишком громко, я вздрогнула так сильно, что несколько человек обернулись. Мне пришлось сделать вид, что всё в порядке. Мне всё время казалось, что стоит мне остаться одной — и что-то проявится. Не обязательно покажется, просто даст о себе знать. В одном из коридоров я снова услышала этот звук, он повторился где-то далеко. — Возьми себя в руки, — прошептала я себе, но слова прозвучали неубедительно даже для меня самой. Когда я наконец вышла из школы, я поймала своё отражение в стекле входной двери и на секунду мне показалось, что за моей спиной кто-то стоит. Я резко обернулась. Пусто. Я пошла дальше, убеждая себя, что это просто последствия стресса. Что я испугалась, что мозг дорисовывает лишнее. Это было бы логично и удобно. Но где-то глубоко внутри я уже знала — дело не только в этом. Той ночью я была там, где не долдна была быть. И что-то оттуда пошло за мной. Он чувствовал её ещё до того, как она поняла, что кто-то наблюдает. Этот страх — чистый и не смешанный с хитростью, не окрашенный корыстью или ложью. Давным-давно он не ощущал ничего подобного: дети и простые люди боялись поверхностно, либо за близких, либо за выгоду. А теперь — она. Искренне поглощенная чистым страхом. Щелчок раздался вдалеке, тихий и ровный, как отсчет времени. Ветер в трещине дрожал, лампы мерцали, и воздух будто на секунду стал гуще. Генри почувствовал ее сразу, но вмешиваться не стал. Ей нужно было испытать это самостоятельно. Он наблюдал, как её маленькие привычки сопротивляются панике. Как сердце бьется слишком громко, а руки дрожат. Каждый её шаг, каждый вдох отдавался в нём эхом в его ушах. Щелчки повторялись, едва различимые, но на них она реагировала, она дрожала, сжимала кулаки, ее дыхание ускорялось. Эта девочка — первая за долгое время, кто по-настоящему боится. Боится искренне, без попытки контролировать ситуацию, без хитрости. И он решил: пока он занят другими, пусть она испытывает свой страх. Пусть подпитывает его энергию, раз сама его нашла. Пусть учится распознавать границы между реальным и тем, что выходит за пределы. Каждое напоминание о той ночи, каждый шепот, каждый слабый звук будет наполнять ее новой волной страха. Я шла по коридору дома, пытаясь отвлечься от тревоги, которая постепенно отступала. Всё снова казалочь прежним: знакомые стены, привычные тени и тихие звуки дома. Я почти забыла ту ночь — ту странную, пугающую трещину, исчезнувший автомобиль, щелчки и густой воздух. Но вдруг всё изменилось. Сначала мелькнул холод. Он пробежал по спине, заставляя сердце биться быстрее. Лампы на потолке замигали, но не погасли. Тот самый звук, тои щелчок раздался теперь близко, почти за моей спиной и я замерла, дыхание сбилось, ноги подкосились. И вдруг мир вокруг дрогнул. Стены в комнате вытянулись и стали темнее, словно кто-то наложил на них фильтр. Пол слегка колыхался под ногами. — Оливия. Низкий голос прозвучал тихо, ровно, но каждое слово прошло сквозь меня, до самого сердца. Я резко обернулась, молясь, чтобы сзади никто не оказался. В дверном проёме стоял он. Высокий и спокойный человек с лицом, которое не выражало ни гнева, ни злости. Он смотрел прямо на меня внтмательным, слишком внимательным взглядом, от которого становилось не по себе. Мужчина не приближался, не делал резких движений. Он просто смотрел на меня. Я не могла сказать ни слова. Горло пересохло, а тело дрожало от страха, которого она я испытывала раньше. Он сделал шаг, почти неслышный. — Ты боишься, — сказал он тихо. — Я… я… — я попыталась выговорить, но слова застряли в горле. — Я не понимаю… вы знаете, что происходит вокруг? Он слегка наклонил голову, словно оценивая меня. — Знаю, — сказал он ровно. — Ч-чего вы хотите? — голос дрожал. — Почему вы здесь? Он сделал ещё один медленный шаг, но не приблизился слишком. — Меня зовут Генри, — сказал он наконец, его голос был почти человеческим, но с оттенком чего-то… чуждого. — И я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. — Я… ничего не понимаю, — шептала я, ощущая, как паника поднимается снова. — Я просто… простите, я… я не думала, что всё так обернется. Он слегка улыбнулся, но улыбка была не радостной, а изучающей. — Оливия, хочешь, чтобы я говорил с тобой честно? Сама того не осознавая, я кивнула. — Так получилось, что страх даёт мне энергию. Я сделала шаг назад, спина уткнулась в стену. Сердце стучало так, что казалось, его слышит весь дом. — Обычно я сам нахожу жертв, которые любезно отдают мне эту энергию, — продолжил он, снова сделав шаг вперёд. — Только вот их страха было мало. Он приблизился ещё, навис надо мной. — Я думал, что дело в количестве людей… но после твоего визита осознал, что качество гораздо важнее. Твой страх настолько чист, что может заменить десяток человек. Представляешь? — Прошу… отпустите меня, — выдавила я наконец. Он чуть нагнулся, чтобы быть на уровне глаз. Слишком близко, чтобы почувствовать тепло, но не так близко, чтобы можно было дотянуться. Всё тело дрожало, каждый мускул тянулся, будто предчувствуя что-то. Он смотрел на меня минуту, затем тихо сказал: — Ты останешься здесь. Своей жизнью и своим телом. Но теперь часть твоего страха — моя. Не беспокойся, я не буду обижать тебя, лишь иногда навещать. Я не знала, что он имел в виду, ведь находилась дома. Но вскоре после этого он исчез.