Блёстки

Хан Джисону нравился Ли Минхо. И это был непреложный факт. Еще с третьего класса, когда хмурый сонный пятиклассник подхватил за ворот пиджака споткнувшегося о порог школы Джисона и спас того от мучительного позора и разбитого носа. С тех пор их пути в школе частенько пересекались, несмотря на то что, помимо них, тут еще училось почти две тысячи человек. Просто Джисон рос самым неуклюжим парнем на планете, а Минхо словно был создан для того, чтобы в самых неловких ситуациях спасать его от падений. Где это только не происходило — разумеется, в классах и коридорах школы, в столовой, на парковке, на лестнице, в библиотеке и пару раз даже в туалетах, а один раз и вовсе в бассейне, в котором Джисон, совершенно не умевший плавать, вполне мог ненароком утопиться. Минхо неизменно крепко подхватывал его, помогал собрать рассыпавшиеся вещи и книги и, наградив тихим «Аккуратнее» и по-кошачьи вкрадчивой улыбкой, растворялся по своим делам в толпе. Джисон даже не всегда успевал сказать ему спасибо. Они знали друг друга уже больше шести лет. И слова «спасибо» и «аккуратнее» были единственными, что они друг другу говорили. Ведь, если не считать моментов неуклюжести Джисона, то их миры ну вообще никак не пересекались. Минхо был на два года старше, а еще чертовски красивым и популярным. Его отец был известным в городе депутатом, а мама — ведущей вечерних новостей на главном канале. Он всегда был с иголочки одет, приезжал в школу на собственном байке, отлично учился, занимался танцами, играл в футбол, был президентом школы, участвовал в организации практически всех школьных мероприятий, занимался волонтерством и все выходные проводил в приютах для животных. Казалось, он прекрасно общался со всей школой и еще половиной города. А еще обожал кошек. В общем, классический главный герой любой дорамы и этой жизни. А Джисон… был просто Джисоном. Уверенным школьным середнячком, да и то потому, что Чан и Чанбин, парни из параллели Минхо, однажды случайно услышали, как Джисон наигрывает на гитаре в музыкальном классе, увидели в нем какой-то там потенциал и взяли его в свою группу и компанию. По большей части они просто зависали вместе в выделенной им школой кладовке, которую они гордо прозвали «студия», и пытались создавать музыку. Насколько это возможно, когда у тебя есть только треть нужного оборудования. Ну ладно. Две третьих. Ведь за последние пару лет отчаянных подработок они купили почти всё, что хотели. И такими темпами вполне могли до того, как Чан и Чанбин закончат школу, выпустить свой первый полноценный альбом. Ведь их музыка и песни… правда нравились людям в Интернете, да, не очень многим, но всё-таки. Это удивляло и очень вдохновляло. Ну Джисона так точно. В его обычной рутине дом-школа-подработка-студия-дом музыка занимала удивительно много места. И с каждым годом её становилось всё больше и больше. Как и мыслей и чувств к Минхо в нем самом. Джисон видел, как Минхо растет и меняется. Как становится еще более мужественным и красивым. Слышал, как ломается и меняется его голос. Чувствовал, как становятся крепче и уверенней его руки и его хватка, когда Минхо очередной раз ловил его. И всё это Джисону пугающе сильно нравилось. В его голове и сердце не было даже крошечного пространства для других парней или девушек, там всё было занято Минхо. Но справедливости ради стоит сказать, что Джисон никогда и никому в романтическом плане интересен не был, что неудивительно, ведь кого может заинтересовать кто-то вроде него, поэтому его влюбленность в Минхо не была ни для кого проблемой. Даже для Джисона. Ведь эти чувства совсем не тяготили его, а, наоборот, были опорой и большим вдохновением. В самые сложные и трудные жизненные моменты у Джисона всегда были музыка, Чан, Чанбин и его любовь к Минхо. Они делали его сильнее. Помогли ему справиться с разводом родителей, внезапно обнаружившимся тревожным расстройством и боязнью людей, повлекшими за собой долгую и мучительную депрессию, и даже с болезнью и потерей любимой бабушки, которую Джисон просто обожал. В такие моменты Джисон уходил в себя, писал очень много мелодий и текстов, даже на уроках в школе и переменах. А Чан с Чанбином изо всех сил оберегали его от окружающего мира и людей, не позволяя делать Джисона объектом травли и насмешек, хотя некоторые из них очень даже пытались. Особенно Хёнджин, которому Джисон почему-то не давал покоя с момента своего появления в школе, однако двадцать килограммов мышечной массы Чанбина и острый язык Чана были и для этой занозы в заднице весомым аргументом. В самые тяжелые дни Джисон красил ногти стащенными у мамы блестящими лаками, чтобы добавить в свою жизнь хотя бы немного цвета и яркости, а еще очень любил наблюдать за Минхо. Не так сильно и пристально, чтобы можно было счесть это сталкингом. Но как будто бы довольно много для простой симпатии. Джисону просто нравилось видеть Минхо. Как тот ест, учится, танцует, играет, улыбается, смеется и общается. И как в те моменты Джисону хотелось быть кем-то из его друзей. Чтобы вот так ненавязчиво болтать, шутить, обсуждать новости, друг друга подкалывать и уже в следующий момент вести философские споры о самых сложных в мире вещах. Но… всё их взаимодействие ограничивалось лишь «аккуратнее» и «спасибо». А еще валентинками, разрисованными нежно любимыми Джисоном блестящими ручками, которые тот анонимно отправлял Минхо через школьную почту раз в году, 14 февраля. И всё. Джисону очень хотелось бы сблизиться с Минхо, но он так и не решался. Нет, даже не собирался. Ведь… кто он и кто Минхо? К тому же новые знакомства, пусть Минхо он формально знал, всё равно чертовски его пугали. Да и быть сторонним наблюдателем — тоже ведь хорошо, да? Джисон убеждал себя, что это именно так. И до какого-то момента всё складывалось идеально, пока в один прекрасный день классная руководитель не попросила Джисона задержаться после занятий и не огорошила его новостью о том, что Джисона привлекают к общественным работам. На добровольно-принудительных началах с ударением на второе слово. И не просто на общественные работы, а на подписание приглашений для осеннего бала. Вместе с Ли Минхо. Зачем? Почему он? Ведь у них в школе всегда было так много энтузиастов, а Джисон никогда не входил в их число и ничем подобным не занимался… В его голове было так много вопросов, но, разумеется, учителю Джисон задать их не решился. Ему было так беспокойно и тревожно. Просто страшно. И он понятия не имел, как дождаться завтрашнего дня. И уж тем более как пережить его. Особенно после слов Чана: «Ты же знаешь, что Минхо сам назначает тех, кто будет помогать ему?» Минхо правда хочет, чтобы ему помогал Джисон? Но почему? Это так сильно смущало. Джисон почти сутки был как на иголках. Не мог нормально спать, есть, учиться и даже в свой заветный блокнот со стихами не записал ни слова. Может, ему стоило прикинуться больным? Жаль, что эта мысль пришла Джисону ровно в тот самый момент, когда он переступал порог класса, в котором его ждал Ли Минхо. А еще список студентов, огромная стопка листов и целая гора разноцветных блестящих ручек. — Привет, — улыбка сидящего за одной из парт и уже начавшего подписывать приглашения Минхо и его не-«аккуратнее» еще сильнее смутили Джисона, однако он попытался взять себя в руки и как можно спокойнее и дружелюбнее ответить: — Привет. — Иди сюда, — Минхо похлопал по соседнему рядом с собой сиденью, явно приглашая Джисона подсесть к себе, хотя в их распоряжении был целый класс. — Я уже разделил списки на две половины и начал, так что присоединяйся. Сынмин написал для нас образцы. Наверное, отказаться и сесть за другую парту было бы крайне невежливо, поэтому Джисон на плохо гнущихся ногах подошел к Минхо и буквально рухнул по соседству. Минхо, с улыбкой наблюдающий за ним, лишь подмигнул Джисону и снова вернулся к приглашениям, больше не терзая Джисона своим вниманием. Так было легче. Как и Минхо, избавившись от школьного пиджака и отбросив его на заднюю парту, Джисон закатал рукава белой рубашки, взял красную ручку с блёстками и приступил к приглашениям. Удивительно, но сосредоточиться на них было легко. И успокоиться — тоже. Минхо молчал и не предпринимал никаких попыток завести разговор. От него так знакомо, почти по-родному пахло ванильными булочками из столовой и еще клубничным бальзамом для губ (у Минхо — самый любимый). Скрипели ручки. Шуршала бумага. Джисон писал и дышал. И внезапно поймал себя на мысли о том, что… ему так спокойно и хорошо. Как уже давно не было. Он здесь, в этом классе, с Минхо. Наверное, это был сон. Но нет. В реальность внезапно ворвались голос и хруст позвонков с удовольствием потягивающегося Минхо: — Хочу сходить за колой. Будешь? — он вопросительно посмотрел на Джисона, снова даря ему эту одну из своих крошечных и сражающих наповал улыбок. Мог ли Джисон хоть в чем-то отказать ему после такой улыбки? Нет. Даже если бы Минхо предложил сейчас ему пойти и скинуться с девятого этажа. Но, слава богу, это была лишь кола, поэтому Джисон почти спокойно кивнул и пробормотал себе под нос: — Да. Ведь ему и правда хотелось пить. А еще Джисон обожал колу. Настоящую, с сахаром, а не эту псевдополезную zero. И Минхо купил ему именно такую и даже заботливо банку для Джисона открыл. — Спасибо, — это слово сорвалось с губ Джисона так привычно и знакомо, что они, не сговариваясь, захихикали. — А у тебя красивый почерк, — Минхо взял одно из приглашений, внимательно разглядывая его. Внутри Джисона что-то странно дрогнуло. Отняв банку с колой от губ, он отставил её подальше, чтобы не дай бог не задеть и не опрокинуть её и не испортить результаты их двухчасовых трудов. Хотя, может, как раз-таки стоило? Минхо как-то слишком внимательно разглядывал этот чертов лист и почерк Джисона. Неужели?.. Но, к величайшему облегчению Джисона, приглашение вернулось в стопку. Или он слишком рано обрадовался? — И красивый маникюр, — Минхо всем телом развернулся к нему, с улыбкой глядя на руки Джисона. Золотые блёстки — его любимые. Особенно после заваленного теста по естествознанию и мошенника с сайта продажи подержанных вещей, который кинул их с Чаном и Чанбином на очень большие, бережно зарабатываемые ими троими почти полгода деньги и так и не отправил микрофон, который был Джисону, Чану и Чанбину отчаянно нужен для записи нового микстейпа. После такого Джисон хотел видеть на своих ногтях только солнце. Яркое и искрящееся. А Минхо обратил внимание на это. И не только. Потому что его следующим вопросом было: — Тебе нравятся блёстки? Откуда он?.. Щеки Джисона начали заливаться мучительной краской, но он всё же нашел в себе силы выдавить: — Д-да?.. — хотя это было похоже не на утверждение, а на вопрос. — Мне тоже, — улыбка на губах Минхо стала еще шире. Его руки легли на парту, и Джисон внезапно увидел на его ногтях… золотые блёстки? Что? Как? Откуда? Почему он раньше никогда не замечал? Не обращал внимания? Был слишком далеко… — Правда? — брови Джисона удивленно взлетели вверх. — Правда, — кивнул Минхо, глядя на Джисона так пристально, что у него по коже побежали мурашки. — А знаешь, что мне еще нравится? И у Джисона не было ни одного-единственного варианта, кроме как послушно спросить: — Что? Слава богу, что он успел прикусить язык и ничего не сболтнул о кошках. Ведь речь сейчас шла не о них. Совсем не о них. — Блестящие ручки, твой почерк, подписанные ими валентинки, которые я получаю каждый год, а еще… — Минхо резко подался вперед, оказываясь лицом к лицу с Джисоном, так близко, что их кончики носов буквально прикасались друг к другу. — Мне нравятся твоя улыбка, твои глаза, твои песни и маникюр с блёстками, потому что он тебе, Хан Джисон, нравится. И ты, Хан Джисон, мне тоже нравишься. Очень. Уже целых шесть лет. — А затем взял и накрыл пересохшие распахнутые в немом изумлении губы Джисона своими. Да, Хан Джисону нравился Ли Минхо. Это был непреложный факт. И, оказывается, это было очень взаимно. P.S. А поцелуи со вкусом не-zero колы, клубничного бальзама для губ и ванильных булочек из столовой внезапно оказались самыми сладкими и самыми лучшими в мире. P.P.S. …Несладко пришлось лишь Ким Сынмину, ведь колу в тот день они всё-таки разлили и все приглашения на следующий день пришлось заново писать ему самому.