Двое против всего мира

Тишина в гостиной была особенной: плотной, уютной, налитой вечерним покоем. Пьер устроился на диване, поджав под себя ноги, и говорил. Он говорил уже около часа. О новом скандале в мире моды — Эта женщина называет платьем мешок из мешковины!; о идиотском решении муниципального совета перекрасить скамейки в парке — В цвет горохового пюре, Уильям, ты представляешь?; о наглости римского бариста, который назвал его капучино «слишком французским». Речь его лилась легко, изящно, пересыпанная язвительными замечаниями и метафорами. Он был в своей стихии. Уильям сидел в кресле рядом, лицом к камину. Он курил трубку, изредка подносил к губам бокал виски. Кивал иногда. Издавал короткие, нейтральные звуки: «М-м», «Угу», «Неудивительно». Для Пьера этого всегда было достаточно. Достаточно, чтобы чувствовать, что его слушают. Что его блеск, его слова, его само существование здесь и сейчас – имеют аудиторию. Единственную, которая понастоящему что-то значила. Но потом что-то изменилось. Кивки Уильяма стали реже. Его взгляд, обычно хотя бы направленный в сторону Пьера, даже если рассеянный, теперь был прикован к языкам пламени в камине. Они танцевали там, завораживающе, и, казалось, утащили за собой всё его внимание. Его дыхание стало ровнее, глубже. Он не просто слушал вполуха –он ушел. Погрузился куда-то в себя, в свои мысли, в ту внутреннюю тишину, которую так ценил и в которую Пьер никогда не мог проникнуть. И Пьер замер. Его речь споткнулась на полуслове. «…et puis il a dit que…» он замолчал. На секунду. Тишина, обычно заполненная его голосом, вдруг оглушительно обрушилась на него. Она была тяжелой, чужой, враждебной. Его нога, поджатая под собой, начала нервно подрагивать. Он почувствовал странное, холодное сжатие в груди. «Он больше меня не слушает». Мысль пронзила его, острая и неприятная, как заноза. Он быстро, почти панически, начал искать новую тему. Что-то яркое. Что-то, что обязательно привлечёт внимание. — …A propos, tu sais ce que m’a écrit Madrid aujourd’hui? — его голос прозвучал чуть громче, чуть натянутее. Уильям медленно перевёл на него взгляд. Глаза были теми же, но взгляд… скользнул по нему и снова уплыл в сторону огня. Он просто кивнул. Без интереса. Сжатие в груди Пьера стало тугим узлом. Он сделал глоток вина, но оно казалось безвкусным. Он заговорил снова – о политике, о чём-то остроумном, что сказал на прошлой неделе Вашингтон, пытаясь его поддеть. Он жестикулировал немного более размашисто, улыбался немного более ярко. «Regarde-moi. Écoute-moi. Reste.» Но Уильям не смотрел. Он смотрел в огонь, и его лицо в отблесках пламени казалось усталым, древним и бесконечно далёким. Он мог думать о чём угодно: о завтрашних деловых встречах, о давно забытой битве, о чём-то, что было важнее, интереснее, значимее, чем поток сознания утомлённого павлина на его диване. Страх, холодный и липкий, заполз под рёбра Пьера. «Il se lèvera. Il dira qu'il est fatigué. Что у него дела. И уйдёт.» А он останется здесь один. Со своим невысказанным анекдотом, со своей незамеченной язвительностью, со своим голосом, который больше никому не нужен. Ведь если даже Уильям, который терпел его веками, находит его скучным… то кто тогда он? Просто шум. Фон. Ничто. Он замолчал снова. На этот раз надолго. Просто смотрел на профиль Уильяма, на его руку, лежащую на подлокотнике кресла. Сердце билось часто и глухо, как барабан в пустом зале. И тогда Уильям пошевелился. Он медленно повернул голову. Его взгляд был не рассеянным, а каким-то… возвращённым. Глубоким. Он смотрел на Пьера, но не так, как раньше – как на источник раздражающего, но привычного фонового шума. Он смотрел видяще. Видя его напряжённую позу, его слишком блестящие глаза, его стиснутые на коленях пальцы. — Пьер, — сказал он тихо. Его голос был низким, хрипловатым от долгого молчания и дыма. Пьер вздрогнул. «C’est ça. Il va partir.» — You've been talking for two hours ,— продолжил Уильям. Не с упрёком. С констатацией. — А я слушал. Первые сорок минут – о моде. Потом полчаса – о городском планировании. Потом двадцать минут – о глупости других. The last ten... you were just talking to talk.  Пьер открыл рот, чтобы возразить, защититься, но не нашёл слов. Это была чистая правда.  — И знаешь что? — Уильям отхлебнул виски. — Мне не стало скучно. Даже в последние десять минут. Потому что я слышал не только слова. Я слышал, что ты устал. Что ты зол на весь мир. Что ты… боишься. — Он поставил бокал. — Ты боялся, что я уйду, если ты остановишься?  Пьер не ответил. Он просто смотрел на него, и его горло болезненно сжалось. Он кивнул. Едва заметно. Уильям вздохнул, звук был усталым, но мягким. — Idiot peacock. Я не уйду. Я могу слушать твою болтовню ещё сто лет. И молчать ещё двести. Потому что твой голос…он сделал паузу, подбирая слова, что давалось ему мучительно трудно,…это звук того, что мой мир ещё не окончательно замер. Пока ты говоришь – всё в порядке.  Он поднялся с кресла. Но не чтобы уйти. Он подошёл к дивану, сел рядом с Пьером, отнял у него бокал и поставил на стол. Затем просто обнял его за плечи и притянул к себе. Пьер сопротивлялся секунду, потом обмяк, уткнувшись лицом в его плечо. — Так что можешь молчать, — прошептал Уильям ему в волосы. — Или говорить. Я всё равно никуда не денусь. C’est un fait acquis. И они сидели так в тишине. Но теперь эта тишина была другой. Она не была пустотой, которую нужно срочно заполнить звуком. Она была пространством. Общим. Безопасным. И Пьер, наконец, перестал дрожать. Потому что понял: Уильям слушает даже тогда, когда кажется, что не слушает. И уходит только в своих мыслях, но не от него. Никогда от него. И в этом молчаливом знании было больше уверенности, чем во всех его самых блестящих монологах, вместе взятых.