Коллеги

Последний шепот затих, и красная лампочка камеры погасла. Атмосфера на площадке, секунду назад вибрировавшая интимной близостью, резко опала, сменившись привычным пост-съёмочным хаосом. Кэтрин Зета-Джонс, не говоря ни слова, одним стремительным движением сняла наушники. Тонкие провода соскользнули с ее плеча, и она, не глядя по сторонам, ринулась в сторону гримерки. Она чувствовала на своей спине тяжелый, вопрошающий взгляд. Она знала, чей он. Леди Гаги. Стефани Джоанн Анджелины Джерманотты.  Гага не сводила с нее глаз, испытывая полное недоумение. На протяжении всей съемки Кэтрин вела себя странно — ее отстраненность была почти осязаемой, а в глазах читалось что-то тревожное, смущенное и неловкое одновременно. Этой энергии не место было в умиротворяющем АСМР. С присущей ей королевской грацией, Гага медленно поднялась с кресла, мягко поблагодарила команду и, позволив ассистенту помочь снять аппаратуру, плавно направилась следом. Ей требовались разъяснения. Дверь в гримерку была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет и доносилось прерывистое дыхание. Стефани постучала костяшками пальцев, звук получился сухим и четким. — Могу пройти? — голос прозвучал тихо, но ясно. Кэтрин стояла спиной к двери, опершись ладонями о туалетный столик так, будто только он и удерживал ее на ногах. Ее плечи напряженно вздымались. На стук она резко обернулась, и в ее широко раскрытых глазах застыла паника, смешанная с изумлением. — Да… Проходите, — выдохнула она, голос дрогнул. Уголки губ Стефани дрогнули в легкой, обволакивающей улыбке. Она переступила порог и, убедившись, что их разговор останется конфиденциальным, закрыла дверь, с щелчком повернув замок. Кэтрин замешкалась, попытавшись сделать вид, что все в полном порядке, и опустила глаза, начав нервно копаться в содержимом своей сумки. Стефани не спеша подошла к пуфику напротив и плавно опустилась на него, скрестив лодыжки. Она сидела молча, но ее присутствие заполнило собой все пространство маленькой комнаты. Наконец, Кэтрин, не в силах больше выносить это молчаливое ожидание, медленно подняла на нее взгляд. Их глаза встретились в пойманном зеркалом отражении. — Скажите, Кэтрин… — начала Джерманотта, голос был полным невысказанного участия. — Что-то не так? — Зета-Джонс почувствовала, как новая волна паники сжимает ей горло. Она выпрямилась слишком резко, отчего в висках застучало, а пальцы сами потянулись поправлять несуществующие складки на платье. Ее взгляд, беспокойный и несфокусированный, забегал по поверхности стола, выискивая спасительную точку опоры. В ушах стоял звон, заглушающий все, кроме бешеного стука собственного сердца. — Нет… — выдавила она, слово прозвучало хрипло, неестественно громко в застывшей тишине комнаты. — Нет… Все… — Слова застревали в горле, превращаясь в сдавленный шепот. Она физически чувствовала, как сердце колотится где-то в области кадыка, мешая дышать и говорить. — П…прекрасно, — она слогтнула комок, с мучительной ясностью осознавая, как дрожь в голосе выдает все ее смятение. В отчаянной попытке скрыться, она снова уткнулась в открытую сумку, делая вид, что ищет нечто крайне важное. Она снова облокотилась на столик, но на сей раз лишь одной рукой, перенося на нее всю тяжесть тела. Дрожащими пальцами она поправила прядь, укрываясь за волосами, словно за непроницаемой ширмой, стараясь скрыть от проницательного взора женщины свое залитое краской смущения лицо. Стефани же оставалась воплощением спокойствия, наблюдая за этой немой пантомимой отчаяния. На ее устах медленно расплылась понимающая, почти нежная улыбка, а в уголках глаз обозначились лучики крошечных морщинок — следы иронии и безмерной снисходительности. Она медленно поднялась с пуфика и без малейшей спешки приблизилась к актрисе, сокращая дистанцию между ними до сантиметров. Воздух в гримерке сгустился, наполнившись тихим трепетом и напряженным ожиданием. Прежде чем окончательно стереть невидимую черту личных границ, Гага слегка, почти по-кошачьи, склонила голову набок. — Могу ли я?.. — голос прозвучал тише, но в напряженной тишине каждое слово отозвалось отчетливым, гулким эхом. Кэтрин бросила на нее один-единственный, судорожный взгляд, полный чего-то невысказанного. И кивнула. Едва заметно. Джерманотта плавно, с бесконечной бережностью, коснулась ладонями напряженных плечи и мягко, но неотвратимо развернула все хрупкое тело лицом к себе. Кэтрин замерла, когда их лица оказались разделены лишь дыханием. На мгновение ее взгляд, полный немого вопроса, приковался к глазам Стефани — глубоким, бездонным, в которых тонули все тревоги. Но выдержать эту напряженную близость она не смогла — ресницы дрогнули, и взор смущенно опустился вниз, к тонким линиям паркета, почувствовав, как по шее разливается предательский жар. Уголки губ Стефани дрогнули в едва уловимой, но невероятно теплой улыбке. Она плавно подняла руку. Кончики пальцев едва коснулись непослушной пряди парика, отводя за ухо. Движение не закончилось — ладонь мягко легла на пылающую щеку актрисы, и в застывшей тишине прозвучал сдавленный, прерывистый вздох Кэтрин. Взгляд Стефани, изучающий, скользнул по чертам, задержавшись на приоткрытых губах, а затем поднялся обратно, чтобы встретиться с опущенными глазами. Ладонь вновь плавно спустилась на напряженное плечо, оставляя на коже ощущение тепла, которое проникало глубже ткани. — Волнение выглядит на вас совсем неуместно, — тихо произнесла Стефани, в голосе не было упрека, лишь спокойная констатация и безмерное понимание. — В чем причина? — Кэтрин, повинуясь беззвучному приказу, подняла на нее взгляд. Длинный, трепетный выдох вырвался из ее груди — и с этим выдохом рухнула последняя застава ее обороны. Отрицать стало бессмысленно. — Я... сама не совсем понимаю, — прошептала она, ее рука, движимая внезапным порывом, поднялась, чтобы прикрыть ладонь Стефани на своем плече, сжимая ее с немой мольбой о поддержке. — Солидный возраст за плечами... а я дрожу, словно девочка, перед той, кто значительно младше меня. — Горькая, самоироничная усмешка тронула ее губы, и она вновь опустила ресницы, пытаясь скрыть навернувшуюся влагу стыда. — Зрелище, должно быть, довольно нелепое. — Улыбка на лице Стефани не исчезла, напротив, она стала еще глубже, еще лучезарнее. Она мягко покачала головой, и в этом плавном движении заключалась вся вселенная утешения и принятия. — Чувства не измеряются паспортными годами, — это был шепот, полный такой нежности, что слова казались почти осязаемыми. Ее ладонь вновь поднялась, чтобы прикоснуться к щеке. — Позвольте себе их. Все в полном порядке. — Пальцы Джерманотты неотвратимо повернули голову женщины, заставляя ее вновь встретиться с этим пронзительным, обнажающим душу взглядом. — Позвольте мне помочь вам это понять, — тихо выдохнула Гага, приближая свое лицо так близко, что их носы почти соприкоснулись, а дыхание сплелось в единое. Кэтрин почувствовала его тепло на своих губах. — Осмелюсь предположить, наши Майклы... не станут нам противиться. — И она прикоснулась к ее губам в поцелуе, который был не столько страстью, сколько безмолвным ответом на все вопросы. Медленное, вопрошающее прикосновение, растворяющее тревогу, стыд и сомнения, превращая их в тихое, сияющее откровение. Запертая дверь гримерки отсекла внешний мир, оставив лишь это хрупкое, рождающееся между ними понимание. Кэтрин застыла, пораженная реальностью происходящего. Прикосновение этих губ — тех самых, что долгие годы манили ее в тревожных снах и дневных фантазиях, — парализовало волю. Перед ней была не просто коллега, но Воплощенный Авторитет, живой символ всего, что она боготворила в мире искусства. Ее сознание судорожно пыталось анализировать происходящее, но тело уже приняло решение — веки сомкнулись, колени подкосились, и она полностью растворилась в этом поцелуе.  Щемящий укол совести — «Майкл...» — пронзил ее, но был мгновенно сметен волной иррациональной, но неоспоримой логики: «Ее Майкл коллекционирует мои фильмы. Мой Майкл слушает ее альбомы на повторе. Они бы не посмели возмущаться, даже если бы узнали…». И эта мысль перерезала последние нити сомнений. Ее ответный поцелуй стал не просто разрешением, а требованием, властным и жадным. Пальцы Стефани, что заскользили по ее спине, были не просто прикосновением, а целенаправленным исследованием. Они нашли крошечную молнию, и металлический щелчок расстегнутой застежки прозвучал оглушительно. Кэтрин вздрогнула, инстинктивно пытаясь отпрянуть, но ее руки, будто принадлежащие другой женщине, уже опустились вдоль тела, освобождая плечи от ограды. Ткань с шепотом сползла на пол. Прохладный воздух, обжег обнаженную кожу, заставив пройти табору мурашек. Стефани сделала шаг назад, ее взгляд — методичный, лишенный поспешности, — скользнул вниз, изучая каждую деталь: изгиб талии, контур бедер, прикрытых лишь призрачной паутиной кружев, тщательно подобранных для съемок и теперь ставших частью иного, более интимного спектакля. В ее глазах читалось не просто желание, но благоговейное, почти художественное оценивание. Охваченная внезапным приступом робости, Кэтрин инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту. Но Стефани, не нарушая зрительного контакта, мягко обвила ее запястья своими пальцами. Ее прикосновение было одновременно нежным и не допускающим возражений. — Не стоит, — ее голос звучал низко и хрипло, но каждое слово было отчеканено и ясно. — Не прячьтесь. Все в полном порядке. — Стефани позволила своему взгляду, тяжелому и обволакивающему, вновь совершить неторопливый путь по всей фигуре Кэтрин. Та, повинуясь незримому приказу, опустила руки и замерла, пытаясь совладать с прерывистым ритмом своего дыхания. Каждый мускул в ее теле был напряжен мелкой, почти звенящей дрожью, а щеки, под слоем профессионального макияжа, пылали таким сокрушительным румянцем, который не в силах была скрыть ни одна гримерная уловка. — Вы смущены, — вновь констатировала Гага, и в ее низком, бархатном голосе звучала не укоризна, а сокровенная, почти интимная констатация факта. Затем ее собственные пальцы — изящные, уверенные — поднялись к почти невидимой застежке на ее плече. Раздался тот же щелчок, тихий и неумолимый, и тяжелая ткань серого платья, повинуясь гравитации, бесшумно соскользнула с ее тела. Ее кожа, бледная и сияющая в полумраке комнаты, казалась почти сверхъестественной на фоне платиновых волос. Это было тело, лишенное всякой притворной стыдливости, прекрасное в своей уверенной наготе. Кэтрин застыла в изумлении. Ее глаза, широко раскрытые, с почти болезненной жадностью впивались в открывшееся зрелище. Ее взгляд, нервный и восхищенный, судорожно скользил по хрупким ключицам, плавному изгибу талии, бедрам, укрытым кружевом ослепительной белизны. Она ловила каждую деталь, каждый отблеск света на коже, словно боялась, что видение вот-вот исчезнет. Ее поглощенное, почти гипнотическое созерцание прервал тихий, влажный от сдерживаемой страсти голос Стефани. — Так Вам легче? — Она сделала небольшой, но полный значения шаг вперед, так что между их обнаженными телами остались лишь сантиметры прохладного воздуха. — Мы на равных. — Она мягко обвила руками шею Кэтрин, ее пальцы сплелись в тугой узел у нее на затылке. Приближившись так близко, что их губы снова парили на грани соприкосновения, она прошептала, и ее дыхание было теплым и сладким.  — На съемках Вы сказали… что хорошо владеете руками… На ее губах играла едва уловимая, но безошибочно вызывающая ухмылка. — Продемонстрируйте мне, пожалуйста. — Слова вызвали в Кэтрин мгновенную, почти болезненную волну жара, сжигающую остатки сомнений. Воздух с шумом покинул ее легкие, превратившись в короткий, сдавленный стон, в котором растворились все запреты. Внутри нее что-то безвозвратно оборвалось — рухнули последние укрепления рассудка, и она окончательно отдалась стихии, что так долго пыталась сковывать. Ее руки, еще недавно трепетные и неуверенные, теперь двигались с поразительной целеустремленностью. Пальцы нашли крошечный крючок на спине Стефани с безошибочной точностью. Тихий щелчок расстегнутой застежки прозвучал оглушительно, возвещая о падении последней преграды. Резким, почти порывистым движением она сбросила с плеч женщины ажурные лямки, и тонкая ткань бюстгальтера бесшумно соскользнула. В ответ она встретила низкий, прерывистый выдох Стефани, и та, всем телом, горячим и обнаженным, прижалась к Кэтрин в порыве внезапной слабости и стремительного возбуждения. Но ладони Зеты-Джонс уже не знали остановки. Они скользнули вперед, сжимая упругую грудь, и одновременно, с властной нежностью, стали направлять Джерманотту к гримерному столику, подчиняя ее своему желанию. Твердый край стола врезался в бедра Гаги. Она позволила телу опуститься на прохладную лакированную поверхность, инстинктивно раздвинув ноги в немом, но откровенном приглашении, впуская женщину. И актриса приняла это, как законную территорию, встав между ее коленями. Губы Кэтрин, обжигающие и влажные, обрушились на шею Стефани волной жадных, безостановочных поцелуев. Они оставляли на ее бледной коже влажные следы, спускаясь к изящным ключицам, которые напряженно выгибались под напором ласк. Леди ответила тихим, мелодичным стоном, запрокинув голову в акте полного самоотречения, обнажая уязвимую линию горла. Ее ладони позади уперлись в стол, пальцы судорожно впились в гладкое дерево, открывая еще больше своей кожи, еще больше себя.  Не замедляя движения, Кэтрин опустила голову ниже, к ее груди, а руки поползли вдоль трепетного тела, чтобы сомкнуться на бедрах. Она сжала их с такой силой, будто стремилась впитать в себя каждую молекулу этого существа и притянула Стефани ближе к краю стола, к источнику собственного пламени, жадно ловя каждый вздох, каждый судорожный трепет тела, полностью отдавшегося на волю ее губ и прикосновений. Дыхание Кэтрин сплелось с трепетным биением сердца Стефани, создавая напряженную паузу перед новой лаской. Ее губы, лишь на мгновение оторвавшись от кожи, вновь обрели цель. Сначала — лишь легкое касание, окутавшее напряженный кончик груди. Воздух, горячий от ее страсти, заставил нежную кожу ареолы сжаться в мгновенном ответе. Затем явилось прикосновение — влажный кончик языка, скользящий по самому краю, едва касаясь, вырисовывая контур. Это было бесконечно медленное, почти мучительное предвкушение. Каждое движение было выверено: плавные круги, сужающиеся к центру, легкие покачивания, прерываемые внезапными остановками, когда она лишь чувствовала горячую кожу под дрожащими веками. И наконец, язык коснулся центра. Не сразу взяв, а сначала лаская всю поверхность ареолы широкими, томными движениями, смачивая ее, подготавливая. Стефани выгнулась, ее стон застрял в горле, превратившись в хриплый, надорванный звук. Пальцы Кэтрин, все еще сжимавшие ее бедра, впились в плоть чуть сильнее, ощущая, как под кожей бегут судорожные волны наслаждения. Только тогда ее губы сомкнулись вокруг. Язык задвигался быстрее — настойчиво скользя по сверхчувствительному кончику, то уплощаясь, то заостряясь, то совершая быстрые, вибрирующие удары, от которых все тело под ней вздрагивало, теряя последние остатки контроля. И в то время как ее рот творил эту сладкую пытку, ладони начали свое шествие. Медленно, с гипнотической неотвратимостью, они скользнули выше — туда, где кожа особенно тонка и уязвима, где каждый нерв ждал прикосновения. Движение было плавным. Пальцы плыли вверх, к источнику скрытого жара, к верхнему краю последней, ничтожной преграды. Они достигли цели. Кончики пальцев Кэтрин коснулись ажурного кружева, впиваясь в эластичный край. Она впилась в ткань и потащила ее вниз. Шепот скользящего шелка и кружева по коже слился с прерывистым дыханием. И вот — последняя завеса пала, обнажив сокровенную, трепетную и влажную плоть, теперь полностью отданную на милость женщины.  Сознание Стефани плыло в огненном тумане, но воля, отточенная годами дисциплины, еще не была полностью сломлена. Ее пальцы, скользнувшие в гущу искусственных прядей, вплелись в них с властной нежностью, направляя движение, рожденное инстинктом. Она медленно перенаправила голову Кэтрин к своей правой груди. Зета-Джонс, повинуясь этому безмолвному приказу, безропотно приняла новую цель. Ее губы сомкнулись, а язык возобновил свою сладкую, методичную пытку — томные круги, сменяющиеся целенаправленными вибрациями. И в тот же миг, в синхронности,пальцы ее правой руки нашли свою собственную цель. Кончики прикоснулись к клитору.  Двойной натиск — влажный, требовательный рот на груди и дразняще-невесомые пальцы ниже — вызвал в Стефани судорожную волну конвульсий. Ее рука в волосах Кэтрин сжалась сильнее, уже не направляя, а цепляясь. Другая ее рука, движимая глубинным инстинктом, прильнула к собственной левой груди, сжимая и пощипывая напряженную плоть, пытаясь распределить невыносимое наслаждение. Кэтрин, чувствуя, как тело под ней сотрясается от нарастающей бури, она усилила давление пальцев. Это стало последней каплей. Джерманотта выгнулась в немом крике, ее позвоночник образовал совершенную дугу, а из сомкнутых губ вырвался сдавленный, жалобный стон, в котором растворились все остатки контроля. — Кэтрин... — прошептала она, и в звуке ее имени смешались мольба, благодарность и полная капитуляция. Женщина медленно подняла голову, отрываясь от груди. Ее губы приоткрылись в такт тяжелому дыханию, но пальцы продолжали кружение, не давая Стефани и секунды передышки. Их взгляды встретились. Глаза Гаги были потемневшими от желания, в них плескалась готовая выплеснуться через край страсть и животная откровенность. Она пыталась удержать этот взгляд, но стыдливый румянец залил ее щеки, и она, побежденная, смущенно отвела глаза, прежде чем выдавить из себя едва слышный, обжигающе-интимный шепот. — Не томите... — Из груди Кэтрин вырвался звук, похожий на тихий стон торжества — сдавленный, глубокий, идущий из самой глубины души. Уголки ее губ, влажных от поцелуев, изогнулись в едва уловимой, но безошибочно властной ухмылке. Все еще пытаясь перевести дух, она спустила Стефани с стола, заставив ее вновь ощутить твердость пола под ослабевшими ногами. Не прерывая зрительного контакта, актриса опустилась перед ней на колени, и этот жест был исполнен поклонения, полной отдачи. Ее ладони, скользнувшие по внутренней поверхности бедер, настойчиво раздвинули их, открывая взору сокровенную плоть, трепетную и сияющую влагой желания. Певица ощутила на своей обнаженной, невероятно чувствительной коже пьянящее тепло дыхание. Этот невесомый, но властный предвестник прикосновения вызвал в ее теле мелкую, неконтролируемую дрожь. Колени подкосились, она едва удержала равновесие, опершись ослабевшими ладонями о край стола позади. Все ее существо сосредоточилось в ожидании, в этом пространстве между ног. Робкое, почти невесомое прикосновение кончика языка, который прильнул к самому эпицентру ее чувственности. Джерманотта резко выгнулась, ее пальцы впились в темные волосы, не столько направляя, сколько отчаянно цепляясь за них, как за единственную нить, связывающую ее с реальностью. Язык начал свои первые движения. Медленные, томные, почти ленивые вдоль всех изгибов и складок, смачивающие и разогревающие. Она изучала, считывая каждый ответный трепет, каждую пульсацию. Ритм ласк постепенно нарастал, становясь более уверенным, более целенаправленным, фокусируясь на клиторе, который отзывался на каждое прикосновение.  — Б-быстрее... — выдохнула Стефани, в голосе, хриплом от страсти, звучала не просьба, а нетерпеливая, властная команда. Парадоксальным образом, даже в этой позе полнейшего самоотречения, стоя на ослабевших ногах, она пыталась дирижировать действиями женщины. И эта последняя, тщетная попытка сохранить контроль над нарастающим хаосом была интимнее и откровеннее любой, самой пламенной страсти. Кэтрин послушно ускорилась, превратив все в серию быстрых, вибрирующих касаний. — Чуть... — новый стон, на этот раз с нотой внезапной остроты, сорвался с ее губ, когда актриса, уловив пик напряжения, слегка, почти игриво, зажала ее клитор между зубами. Боль, острая и мгновенная, тут же растворилась в волне сладкого огня. — Плавнее... — продолжила она, голос дрожал. Женщина немедленно сменила тактику. Язык вновь стал широким и плоским, она принялась ласкать медленными, томными, нежными движениями, словно сглаживая и заливая теплом только что причиненную остроту. Она покрывала всю область влажными линиями, то слегка надавливая всей поверхностью, то едва касаясь кончиком, заставляя Стефани терять ощущение времени и пространства, погружаясь в чистое ощущение. — Да... — продолжительный, сдавленный стон вырвался из ее груди, когда Кэтрин нашла тот самый, идеальный ритм — не быстрый и не медленный, а проникающий в самую суть. — Вот так... — Физическая дрожь, похожая на разряд тока, прошла от макушки до пят. Она окончательно отпустила последние нити контроля, позволив голове беспомощно запрокинуться, а пальцам разжать свою хватку в волосах. Ее бедра начали едва заметно, но настойчиво двигаться в такт языку, и тихие, прерывистые стоны стали ее единственными словами. Кэтрин, чувствуя, как все тело над ней замирает в преддверии кульминации, удвоила усилия. Ее движения стали еще более влажными, еще более настойчивыми и безошибочно точными, ведя Стефани к неизбежному, ослепительному финалу. Кэтрин ощутила под своими губами и пальцами начало кульминации  — тонкие мышечные спазмы, бегущие по внутренней поверхности бедер, судорожное трепет живота, учащенную пульсацию, становившуюся все более хаотичной.Ее ладонь, скользнувшая с бедра вниз, была не просто жестом, а ритуалом. Пальцы — указательный и средний — приблизились к влажному входу. Само проникновение было не вторжением, а погружением в пылающую плоть, которая, казалось, сама втягивала их в себя. Ответное движение тела — дугообразный изгиб позвоночника, от которого грудь взметнулась вверх, а шея напряглась в натянутых сухожилиях. Глубокий, рвущийся наружу стон был едва подавлен прижатой к губам ладонью — отчаянной попыткой сохранить хоть каплю приватности. Когда пальцы Кэтрин достигли предельной глубины, она замерла, позволив Стефани полностью ощутить эту полноту. Внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг них, словно пытаясь удержать, поглотить. И тогда она начала движение. Пальцы выходили почти полностью, до самых кончиков, заставляя Стефани скулить от потери, и затем с той же  нежностью погружались обратно. Каждое движение было глубоким, достигающим самой сокровенной точки. Ритм оставался плавным, почти медитативным, растягивая наслаждение до грани возможного. Они вели свою собственную работу — изгибались, находили скрытые чувствительные зоны, совершали легкие вибрирующие движения в самой глубине. Каждый толчок заставлял бедра Стефани непроизвольно дергаться, ее сдавленные стоны сливались в непрерывную, хриплую молитву.  Она была полностью захвачена, опутана, пронзена этим ритмом. Мир за дверью перестал существовать. Осталось только это — горячий язык на коже, глубокие движения в ней, и нарастающая волна, готовая вот-вот разбиться о берег сознания, сметая все на своем пути. Кэтрин ощутила под своими губами и пальцами тот предел, за которым уже нет возврата. Еще два глубоких, вымеренных толчка — и внутренние мышцы Стефани сомкнулись вокруг ее пальцев болезненным спазмом. В этом сжатии была вся вселенная — и мольба, и сопротивление, и полное принятие. Ее бедра затряслись в судорожном ритме, а приглушенный стон прорвался сквозь сжатые пальцы у рта, обещающий скорый взрыв. И тогда актриса ускорила темп, подчиняясь этой немой мольбе. Ее пальцы задвигались быстрее — все так же глубоко, но теперь с настойчивой, неумолимой энергией, каждый толчок достигая самой сокровенной точки. Язык совершал быстрые, вибрирующие движения, фокусируясь на клиторе. Тело Стефани выгнулось так, что казалось, вот-вот разорвется на части. Из ее горла вырвался сдавленный, надрывный крик, который она безуспешно пыталась задавить ладонью. И в нем, ясно и отчетливо, прозвучало. — Кэтрин… — Имя, сказанное, как признание, как единственная реальность в мире, рассыпавшемся на удовольствие. Ее тело билось в конвульсиях оргазма, внутренние мышцы пульсировали вокруг пальцев бешеной, неконтролируемой рябью, а по бедрам и животу пробегали судорожные волны. Казалось, сама плоть плакала от переполнявших ее ощущений. Но женщина не останавливалась. Она чувствовала, как Гага пытается отстраниться, ее тело, перегруженное ощущениями, инстинктивно стремилось к передышке. Но она была безжалостна в своей нежности. Ее язык сменил тактику — теперь это были не резкие вибрации, а широкие, плоские, успокаивающие движения, ласкающие перевозбужденные нервы. А ее пальцы внутри замедлили ход, но не остановились полностью, совершая глубокие вращательные движения, продлевая спазмы и помогая певице пройти через каждую стадию затухающего экстаза. Она удерживала ее в этом состоянии — между болью и наслаждением, между сознанием и его потерей, — позволяя ей тонуть в волне, не давая ей вынырнуть слишком быстро. Каждый новый, более слабый спазм, каждое судорожное вздрагивание бедер встречалось ее терпеливым, настойчивым прикосновением. Она чувствовала, как пульсация внутри постепенно стихает, переходя в легкую, почти незаметную дрожь, как дыхание Стефани из прерывистых всхлипов превращается в глубокие, ровные вздохи. Только когда тело окончательно обмякло, став тяжелым и податливым в ее руках, Кэтрин медленно, бережно извлекла свои пальцы. Она подняла голову, ее подбородок блестел в полумраке комнаты, а во взгляде, устремленном на обессиленную Стефани, читалась глубокое, безмолвное понимание. Они обе знали — что-то между ними изменилось безвозвратно. Джерманотта выдохнула — долго, глубоко, всем существом, и в этом выдохе растворилось последнее напряжение. На ее запекшихся губах расцвела томная, сияющая улыбка, а из груди вырвалось легкое хихиканье — звук чистой радости, рожденной полным удовлетворением. Зета-Джонс медленно поднялась с колен, ее движения были плавными, исполненными нежной уверенности, словно каждое мышечное волокно хранило память о только что пережитом блаженстве. Ее ладони, все еще влажные и горячие, мягко обвили талию женщины, притягивая ее к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был совсем иным — не жадным и требовательным, а благодарным. Это было тихое, почти ленивое соединение, медленное исследование, обмен дыханием и теплом. Языки едва касались друг друга, не спеша, словно наслаждаясь вкусом друг друга и спокойствием, наступившим после бури. Первой отстранилась Стефани, ее губы с легким, едва слышным звуком оторвались от губ женщины. В ее глазах, теперь ясных и бездонных, плескалась ласковая, но хитрая игривость. Легким, но безошибочно властным нажимом она мягко развернула Кэтрин, меняя их позиции с интимной точностью. Теперь та оказалась прижата бедрами к тому же краю стола, но спиной к Гаге. Ее ладони легли на столешницу, пальцы инстинктивно вцепились в гладкий лак, предвкушая новое развитие сценария. Руки Леди скользнули по обнаженной талии вверх. Ее пальцы, прохладные на разгоряченной коже, с легкостью нашли крошечную застежку бюстгальтера. — Вы действительно… мастерски владеете руками, — протянула она, низкий, бархатный голос прозвучал прямо в самое ухо, горячий шепот, от которого по коже побежали мурашки и в животе зародилась знакомая трепетная слабость. Кэтрин вздрогнула, ее веки сомкнулись, пытаясь скрыть новую волну нарастающего возбуждения, смывающую недавнее умиротворение. Раздался тихий, но властный щелчок, возвестивший о падении преграды на ее теле. Бюстгальтер ослаб и безжизненно соскользнул с ее плеч вниз. Стефани одним легким, почти небрежным движением сбросила его на пол, куда ранее упало ее собственное белье. — А я… певица, — сказала она с легкой, самоироничной усмешкой, в голосе зазвучали ноты озорного вызова. — И у меня, поверьте, не менее развита мелкая моторика. Голос — не единственный мой инструмент. — Резким, но точным рывком она стянула шелковое нижнее белье с ягодиц женщины, обнажая их прохладному воздуху гримерки. Кэтрин резко вжалась в стол, ее пальцы с силой вцепились в его край. Стыд, предвкушение и смутная надежда на продолжение смешались в ней, пока она стояла, полностью отдаваясь во власть этой женщины, чьи искусные, знаменитые руки теперь готовились к собственному выступлению. Ладонь Стефани легла на изгиб поясницы. Плавным движением она увеличила давление, заставляя спину выгнуться в идеальной, покорной дуге. — Расслабьтесь, — голос прозвучал как приказ, тихий, но наполненный такой уверенностью, что дрожь послушания пробежала по коже женщины. В то время как ее левая рука удерживала и направляла, пальцы правой начали свое тайное шествие. Они скользили по обнаженным бокам, чуть касаясь ребер, ощущая под кожей учащенный пульс. Каждое движение было почти ленивым, но каждое прикосновение зажигало крошечные огоньки, заставляя тело актрисы трепетать в немом ожидании. Она уже не могла скрыть свою реакцию — мурашки бежали вслед за пальцами, а дыхание становилось все более прерывистым. — И выгнитесь еще, — снова прозвучало повеление, и на этот раз в нем была едва уловимая нотка одобрения. Кэтрин с покорностью, смешанной со стыдливым наслаждением, опустила голову, подчиняясь. Ее поза стала еще более уязвимой, еще более откровенной. Она не могла ослушаться. Воля Гаги была тугой, протянутой через все ее существо, и малейшее движение отзывалось сокрушительным эхом. И тогда она почувствовала это — целенаправленное, точное прикосновение пальцев Стефани к ее клитору. Не грубое, но и не нерешительное. Изучающее. Дрожь, пробежавшая по телу, была уже не тонкой рябью, а настоящей судорогой.  Певица наклонилась так близко, что ее губы почти касались раковины уха Зеты-Джонс, а шепот был горячим и влажным. — Расставьте ноги шире, Кэтрин, — прошептала она.  Из горла жензины вырвался сдавленный звук, нечто среднее между стоном и мольбой. Ее ноги, уже ослабевшие и непослушные, с трудом раздвинулись, подчиняясь приказу. Она чувствовала, как ее ягодицы и бедра обнажаются еще больше, и новый, жалобный всхлип вырвался наружу, когда давление на клитор усилилось. В этом жесте, в этой позе полной покорности, было нечто бесконечно интимное и постыдное, от чего перехватывало дыхание и темнело в глазах. Правая рука Джерманотты, до этого момента лишь намечавшая путь легкими касаниями, наконец обрела окончательную цель. Пальцы скользнули вниз по трепетному изгибу бедра с неспешной грацией. Достигнув сокровенного места между ног, рука замерла, ощущая исходящий от плоти жар. Кончик указательного пальца предпринял неторопливое, исследовательское движение вдоль всей влажной щели. Этот медленный, собирающий скольжение был одновременно и лаской, и пыткой. Он не столько стимулировал, сколько демонстрировал полное владение ситуацией, собирая доказательства возбуждения, как неопровержимую улику. Тело Кэтрин ответило на это мощной, неконтролируемой волной трепета, пробежавшей от копчика до затылка. На губах Стефани расцвела улыбка — знающая, почти хищная. Она прильнула губами к вспотевшей коже за ухом Кэтрин, и ее шепот прозвучал как обжигающий поцелуй. — Вам осталось четыре года до шестидесяти, — констатировала она, и в голосе звенела холодная, отточенная сталь факта. Ее палец повторил свой дразнящий путь, вызывая новый, еще более сильный спазм. — А Вы так… заводитесь от тридцатидевятилетней? — Наивность в тоне была столь же искусной, сколь и безжалостной. Не дав Кэтрин возможности найти ответ в своем помутневшем сознании, Стефани приступила к главному. С неумолимой медлительностью, с ощутимым давлением, она ввела внутрь первую фалангу своего пальца. Позвоночник Кэтрин выгнулся в неестественной, почти болезненной дуге, ее шея напряглась, а из груди вырвалось нечто среднее между хрипом и стоном. Ее таз инстинктивно рванулся навстречу, в отчаянной попытке поглотить палец глубже, получить больше этого мучительного наполнения. Но рука Стефани, лежащая на ее клиторе, оказалась не только источником блаженства, но и железным капканом, не позволяющим сдвинуться ни на миллиметр, удерживая ее в состоянии мучительного, неразрешимого напряжения. Над этим безмолвным противостоянием Гага тихо усмехнулась, наслаждаясь каждой деталью — беспомощной дрожью в бедрах, подавленными стонами, абсолютной властью, которую она испытывала над этим зрелым, опытным телом, теперь полностью ей подчинившимся. И тогда, сохраняя ту же методичную, неспешную точность, она ввела вторую фалангу. Это движение, такое же неумолимое и растянутое во времени, заставляло Кэтрин ощущать каждый сдвиг, каждое сопротивление и последующее подчинение собственных мышц, сжимающихся вокруг непрошенного, но желанного вторжения. Дыхание актрисы превратилось в серию коротких, хриплых вздохов, каждый из которых обжигал ее сомкнутые губы. Нажим у ее клитора стал не просто давлением, а сфокусированной точкой боли-наслаждения, вокруг которой выстраивалась вся ее реальность. Круги, которые выводил палец Стефани, утратили всякую плавность, превратившись в быстрые, вибрирующие касания, отзывавшиеся в глубине ее живота судорожными спазмами. Мышцы ног окончательно ослабели, превратившись в непослушную дрожащую массу: она держалась лишь за счет того, что ее тело было зажато между неподвижной твердостью стола и податливой, но властной силой Стефани. И тогда палец внутри нее проник глубже — ощутимо изменил внутреннее пространство, достигнув предела. И не останавливаясь, не давая ей осмыслить эту новую полноту, Гага начала движение. Это был выверенный, почти механический ритм: палец выходил почти полностью, до самого входа, заставляя ее внутренние мышцы судорожно сжиматься впустую, и затем, с той же неумолимой точностью, погружался обратно, до самой глубины. Каждое возвращение было ударом по самому центру ее чувственности, заставляя ее все сильнее вжиматься в край стола. Актриса внеазпно с силой вжала ладонь в рот, пытаясь задавить рвущийся наружу вопль. Позор от собственной беззащитности смешивался с ослепительным экстазом, и эта гремучая смесь готова была разорвать ее изнутри. И все это усугублялось жгучим, унизительным знанием — знанием того, чьи это пальцы, чья воля, отточенная годами выступлений перед миллионами, теперь с такой точностью разрушала ее, Кэтрин, до основания. От этого целенаправленного натиска ноги окончательно предательски подкосились. Она держалась, лишь вцепившись ногтями в край стола, ее тело стало тяжелым и податливым в руках Стефани, захлебывающимся в волнах накатывающего удовольствия. Она понимала, что теряет контроль над звуками, и этот стыд был почти так же силен, как и наслаждение. Особенно — и эта мысль пронзила ее, — зная, чьи именно это пальцы, чья воля так безжалостно ведет ее к краю. Авторитет, талант, сама аура Леди Гаги делали каждое прикосновение в тысячу раз острее. Стефани, чувствуя, как каждое волокно в теле актрисы напряжено до предела, прильнула к ее спине всей своей грудью.  — Тише, —  шепот был обжигающе горяч и влажен, он проникал прямо в ухо. — Тише, моя дорогая. Мы же не хотим, чтобы нас прервали. — В ее собственном голосе проскальзывала хриплая нота, выдавая ее собственное возбуждение. И тогда она добавила второй палец. Вторжение было более широким, растягивающим, заполняющим ее до предела.  Ритм пальцев внутри ускорился, становясь еще более глубоким и настойчивым. Кэтрин издавала лишь короткие, влажные всхлипы, которые она давила в своей ладони, кусая собственную кожу. Ее дыхание было сдавленным, прерывистым. Сдерживаться было мучительно, почти невозможно. Глухое, отчаянное мычание рвалось из ее горла, а бедра, предав последние остатки стыда, начали сами, жадно и требовательно, двигаться навстречу каждому толчку, умоляя о большем. Стефани усмехнулась — низко, глубоко, чувствуя эту полную, тотальную капитуляцию каждой клеткой своего существа. И тогда, сохраняя этот безупречный, разрывающий ритм, Стефани ввела третий палец. Ощущение было шокирующим, почти невыносимым. Это было не просто проникновение — это было окончательное разрушение личных границ, властное заполнение всего внутреннего пространства. Внутри возникло непривычное, растягивающее чувство полноты, граничащее с болью, но та странным образом лишь подстегивала наслаждение, делая его острее, животнее. Ее внутренние мышцы, уже измученные экстазом, судорожно сжались вокруг трех пальцев, пытаясь одновременно и принять это, и сопротивляться. В сознании Кэтрин на мгновение пронеслась мысль: «Это слишком», — но тело, уже не подчинявшееся разуму, ответило новой волной влажности и мощным, непроизвольным спазмом, приветствуя эту новую, шокирующую интенсивность. — Чувствуете? — шепот был горячим и влажным, он проникал прямо в сознание, смешиваясь с гулом в ушах. Ее пальцы внутри задвигались с обновленной силой. Ритм  перешел все границы простой страсти. Теперь это было неистовство, отточенное до совершенства — каждое движение, вбивающее пальцы вглубь, было безжалостным, точным и методичным. Кэтрин, ее тело, превратившееся в сплошной оголенный нерв, больше не могло противостоять этой шквальной атаке. Ноги окончательно подкосились, и она с глухим, сдавленным стоном рухнула грудью на холодную, лакированную поверхность стола. Всякая возможность сдерживаться испарилась. Из ее пересохшего горла рвались громкие, надрывные звуки — среднее между рыданием и хриплыми стонами, голос плоти, доведенной до предела и забывшей о стыде. Услышав это, Стефани, не прерывая своего разрушительного темпа, мгновенно сменила тактику. Ее левая рука, чьи пальцы лишь мгновение назад выводили виртуозные круги на ее клиторе, резко переместилась и с силой прижалась к губам, глуша эти откровенные звуки. Ладонь была влажной от ее же собственного возбуждения, и этот терпкий  вкус, смешанный с соленым привкусом собственных слез, стал для Кэтрин последним доказательством ее полной капитуляции. Ее пальцы, скользкие и жаркие, двигались внутри Кэтрин с такой силой и скоростью, что отдельные толчки слились в один непрерывный, низкочастотный гул, вибрирующий в самой основе ее существа. Каждое проникновение было глубоким и властным, достигая самой сокровенной точки и ударяя по ней с такой интенсивностью, что это было похоже на серию точных, безошибочных разрядов, поджигающих нервные окончания один за другим. Острая, почти болезненная вспышка тут же тонула в накатывающей волне сокрушительного удовольствия, создавая порочный, замкнутый круг, из которого не было ни малейшего желания вырваться. Кэтрин была не в силах что-либо поделать. Она чувствовала, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются в бесплодных попытках сомкнуться вокруг пальцев, которые растягивали и заполняли ее. Воздух выходил из ее легких короткими, хриплыми выдохами прямо в ладонь. Ее сознание заволакивало белой, густой пеленой, сквозь которую пробивались лишь обрывки мыслей, тонущие в физической реальности этого разрушительного соития — влажность, обжигающий жар, сладостная боль, давящая полнота и всепоглощающее, пугающее своей силой наслаждение, которое поднималось из самых потаенных глубин ее существа.  Наступил миг, когда время потеряло свою линейность, сжавшись в ослепительную точку абсолютного бытия. Волны, до этого накатывавшие с неумолимой последовательностью прилива, внезапно обрушились единой, сокрушительной лавиной, сметающей на своем пути последние островки сознания. Тело Кэтрин, уже давно переставшее быть послушным инструментом ее воли, изогнулось в дугу немого, трансового экстаза. Звук, рванувшийся из самой глубины ее существа, застрял в горле, разбившись о непроницаемую преграду из пальцев Стефани. Внутри все обратилось в сплошную, пульсирующую вспышку света — ослепительный вихрь, испепеляющий мысль, стыд, саму память, оставляя лишь первозданную, животную суть переживания. Ее внутренние мышцы, долго и тщетно пытавшиеся противостоять натиску, наконец сдались, сомкнувшись вокруг пальцев Стефани в чередующемся ритме бесконечных, неконтролируемых конвульсий. По всему ее телу, от кончиков пальцев ног до корней волос, прокатилась мелкая, неудержимая дрожь, заставившая затрепетать даже тяжелый стол. В ушах стоял оглушительный, ни с чем не сравнимый звон, а перед зажмуренными веками плясали ослепительные искры, выжигающие зрение.  И сквозь этот сладостный хаос, она  начала ощущать, как Стефани замедляет свой яростный ритм. Ее движения из властных толчков превратились в нежные, почти покаянные вращения, помогая Кэтрин пройти через каждую, даже самую малую, волну затухающего экстаза, не позволяя ему оборваться слишком резко, слишком грубо. Пальцы внутри двигались теперь с медитативной медлительностью, продлевая последние, слабеющие спазмы, словно выжимая из самой глубины ее существа остатки блаженства, до самой последней, драгоценной капли. Только когда ее тело окончательно обмякло, став тяжелым, разбитым и безвольным, Стефани с бесконечной бережностью извлекла свои пальцы. Ее ладонь, так долго давившая на губы, оторвалась, оставив на них влажный отпечаток.  Воцарилась тишина — густая, насыщенная, звенящая, нарушаемая лишь прерывистыми, хриплыми всхлипами Кэтрин, пытавшейся вдохнуть в опустошенные легкие воздух. Она лежала на столе, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пульсация медленно отступает, оставляя после себя лишь призрачное эхо и бездонную, оглушительную пустоту. Стефани не произносила ни слова. Ее руки легли на влажные, горячие плечи Кэтрин, и в этом прикосновении не было ни триумфа победителя, ни снисходительности. В нем читалось лишь тихое, безмолвное понимание всей глубины случившегося и тяжесть взаимно разделенного греха. Они обе, не сговариваясь, знали — они перешли не просто физическую грань. Они перешли рубеж, за которым нет пути назад к прежним условностям и ролям. И в этой звенящей тишине, среди развалин собственных защит, рождалась новая, хрупкая, опасная и до головокружения живая реальность.