Коллеги

Двадцать восемь дней. Они растянулись не линейной чередой дат в календаре, а превратились в единое переживание, где время утратило привычную текучесть. Каждая минута обладала невыносимой тяжестью, каждая часовая стрелка будто увязала во времени. Кэтрин, словно вернувшаяся в подростковые года, оказалась в плену ожидания.  Она ждала сообщение.  От неё.  От Стефани. Её смартфон — источник одновременно и влечения, и страха. Жест повторялся десятки раз в сутки: рука тянулась к устройству, экран загорался, пальцы находили иконку мессенджера с мышечной памятью и взгляд неизменно падал на одно имя: Стефани Джерманотта. Диалог оставался пустым. Чистое поле. Она вглядывалась в эту пустоту, и в глубине грудной клетки возникало знакомое сжатие — смесь тупой надежды и тревоги. И всякий раз, с резкостью осознав действия, она швыряла телефон прочь — на диван, в глубь сумки, в тёмный ящик прикроватной тумбы, лишь бы не не повторить их вновь. Мысли налетали в самые неуместные моменты: в промежутке между глотками утреннего кофе, поверх строк читаемого сценария, в предсонной тишине. Воспоминания являлись обрывками с повышенной чувственной детализацией: текстура кожи, влажное тепло шёпота, разрезающего воздух у самого уха, бездонный взгляд, несущий в себе целый свод неозвученных обетов. «Я напишу Вам». Внутри что-то судорожно сжималось, и она обрубала мысль на корню. Все дни Кэтрин заполняла свой график до состояния мысленной непроницаемости: деловые встречи, изматывающие тренировки в спортзале, неспешные прогулки с Майклом, долгие, обстоятельные звонки детям — всё, чтобы не оставить ментальному пространству ни малейшего шанса для вторжения. Но ожидание, изгнанное из сознания, не исчезало. Оно мигрировало в подкорку, витало в атмосфере её дома. Минуты текли неестественно, переходили в часы, часы — в неотличимые друг от друга дни. Неделя. Вторая. Третья. Чат оставался немым укором, памятником её минутной слабости. Неужели… всё это была ложь?  Вопрос, зародившийся как шёпот сомнения, постепенно оброс плотью, превратился в навязчивую, неотвязную мысль. Неужели вся эта сложная игра взглядов, эти рассчитанные прикосновения, эта искусственно созданная в коридоре иллюзия интимности — были лишь финалом спектакля? Вежливым, безупречно исполненным социальным манёвром, чтобы сгладить острые углы, деактивировать неловкость и с достоинством отступить, сделав вид, что происшедшее имело какую-то личную значимость? Возможно, для Леди Гаги обмен контактами был таким же рутинным, ничего не значащим жестом, как размашистая подпись на промо-фото? Мысль о том, что она, Кэтрин Зета-Джонс, могла стать всего лишь эпизодом, была не просто обидной — она была унизительной до глубины души. И тогда к томительному ожиданию стала подмешиваться иное, — горечь. Горькое, едкое, разъедающее изнутри разочарование. Но оно было направлено не на Стефани, а внутрь, на себя. Она испытывала ярость к собственной наивности, к тому, что позволила мимолётному, хоть и сокрушительному, безумию той ситуации проникнуть так глубоко под кожу. Злилась на своё тело, отзывавшееся на воспоминания предательской дрожью. Злилась на свои пятьдесят шесть лет прожитой жизни, накопленной мудрости и опыта, которые оказались беспомощным щитом против простой, девичьей трепетности. Это саморазочарование подкатывало к горлу, окрашивая мир в приглушённые, постные тона, лишая привычные радости их вкуса и яркости. Так продолжалось. День за днём. До одного момента. 31 октября. Хэллоуин. Тот самый АСМР-ролик был наконец выпущен в мир. Он всплыл на всех платформах, как тщательно спланированный, подсвеченный хэллоуинской эстетикой видеоролик. Для зрителей это был лишь очередной безупречный продукт от Netflix — команда обрушила его на все возможные площадки, сопровождая хитроумной рекламой сериала, обыгрывавшей «неожиданный дуэт» и «гипнотическую химию». Для двух женщин, чьи лица крупным планом заполнили кадры, — это было иное. В это самое время Кэтрин Зета-Джонс находилась в Испании, в родовом поместье, куда вся семья — она, муж, взрослые дети — слетелась, чтобы отметить Хэллоуин в тёплой, семейной атмосфере, вдали от городской суеты. Воздух в огромной столовой был наполнен ароматами праздничного ужина. За длинным, массивным столом шумела её семья. Майкл, её Майкл, оживлённо жестикулировал, рассказывая историю, в которой смешивались факты и вымысел. Взрослые дети — сын, с окрепшими, как у отца плечами, и дочь, с мудростью, как у матери в глазах, — спорили и смеялись, их голоса переплетались в знакомую, успокаивающую колыбельную. Это был не просто ужин — это был ритуал. Ритуал принадлежности, защищённости, нерушимого покоя, выстроенного за столько лет совместной жизни. Казалось, ничто не могло проникнуть сквозь это, сквозь этот кокон семейного тепла. Но именно в этот момент телефон, лежавший на столе рядом,  издал неслышную вибрацию. Экран вспыхнул. Синеватый проблеск разрезал теплый свет. Кэтрин, поглощённая разговором, скользнула взглядом по источнику. Рефлекторно. Без интереса. Очередное уведомление — вероятно, от менеджера или от стороннего приложения. Она не стала даже поворачивать голову, её внимание мгновенно вернулось к жесту дочери, к смеху, рвущемуся из её груди. Ровно пятнадцать минут спустя, когда смех немного утих и разговор перешёл в более спокойное, философское русло, телефон завибрировал снова. Тот же резкий свет ворвался в пространство. На сей раз Кэтрин, уже слегка раздражённая этим вторжением, позволила взгляду задержаться. И он застыл. На экране, поверх нейтральной заставки, горело имя.  Стефани Джерманотта.  Всё внутри Кэтрин резко оборвалось. Она не прочитала текст сообщения. Она даже не попыталась разглядеть его. Её сознание зафиксировало только одно — факт вторжения этого конкретного имени в её личный, священный семейный вечер. Она медленно подняла одну бровь. В её глазах на мгновение вспыхнула многослойная реакция: острый, почти яростный укол раздражения, быстрое, колючее удивление и, подспудно, та самая предательская, знакомая слабость, что пробегала по спине пару месяцев назад. Она протянула руку и одним точным движением, нажала на боковую кнопку. Экран погас. Она переместила устройство чуть дальше, будто отодвигая физическое воплощение угрозы или соблазна. «Неужели она в самом деле вообразила, — пронеслось в её голове, — что я брошу семейный праздник и побегу читать ее сообщение?» Она сделала глубокий, осознанный глоток вина, позволив терпкости заполнить рот, перевести дух. Она заставила себя рассмеяться в ответ на очередную реплику мужа, её губы растянулись в улыбку, которой не было в глазах. Она положила свою ладонь поверх его руки на столе — жест владения, успокоения, возвращения к реальности. Она продолжила вечер. Ела, пила, участвовала в беседе. Но тёплый, мягкий свет свечей, ложившийся на лица её детей, вдруг стал слишком ярким, обнажающим. Веселье и шум за столом превратились в отстранённый фон, через который она слышала лишь собственные мысли. Она физически оставалась здесь, в Испании, за этим столом, но её ментальное присутствие раскололось. Часть её, большая и ответственная, вела праздник. Другая, маленькая, тёмная и упрямая, оказалась захвачена в плен.  Чёрт. Она вернулась.  В самую сердцевину её внимания, в центр её психического пространства. И попытка выдворить эту тень, это настойчивое, немое присутствие обратно за пределы осознания, казалась теперь невозможной задачей. Праздник продолжался, но Кэтрин уже праздновала его в одиночестве, в компании своего самого неожиданного и нежеланного гостя. Она подавляла в себе всё: щемящее любопытство, внезапно оживившийся интерес, и яростно отрицала тот факт, что где-то в самых скрытых от самой себя уголках души, её охватила дикая, нерациональная радость от этого знака. Что она…скучала? Что всё это время ждала. Признать это означало сдаться, капитулировать перед частью себя, которую она годами считала уснувшей или вовсе несуществующей. Или… может, эта часть была куда сильнее? Быть может, другая Кэтрин, та, что жила до славы, до брака, до этого незыблемого статуса леди-легенды, уже рвалась с места, готовая схватить телефон и погрузиться в этот зов с головой. Но годы, наслоившиеся, и гордость — не та, что демонстрируют, а та, что носят внутри, — держали её недвижимой. Они были сильнее любого мимолётного порыва. И тогда, ровно через тридцать минут, когда беседа за столом вновь обрела ритм уютного, ни к чему не обязывающего потока слов, телефон издал отчётливый, настойчивый гул, разрезавший теплоту вечера. Звонок. Разговор за столом замер на полуслове. Майкл, подняв бокал, остановил движение. Дети, только что смеявшиеся, обернулись. Все взгляды, как по команде, переместились с лица Кэтрин на источник звука, лежащий рядом с её тарелкой. И она увидела. На экране, ярко горящем в полумраке столовой, было крупно выведено имя:  Стефани Джерманотта.  Инстинктивно, ещё до того, как осознала свой поступок, она резким движением накрыла телефон ладонью и забрала его себе, подальше от всеобщего обозрения. Её движение было быстрым, но от этого не менее заметным. Именно это и привлекло внимание её сына, Дилана. Его взгляд, молодой и проницательный, задержался на её руке и вернулся к её лицу. — Мам, — начал он, голос прозвучал громче, чем требовала тишина, — кто это звонит в такое время? Ты обычно отключаешь звонки за ужином. — Кэтрин заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, лишь формальным сокращением мышц. Она провела взглядом по родным лицам: по заботливому и слегка озадаченному лицу мужа, по нахмуренному лицу сына, по выразительному взгляду дочери, Кэрис, в котором уже читался немой упрёк. — Ты же обещала, что сегодня вечер — только для семьи. Без звонков, — тихо, но с чёткой, не терпящей возражений интонацией произнесла девушка. Её слова висели в воздухе тяжёлым обвинением. Кэтрин на мгновение закрыла глаза, собираясь с силами, чувствуя, как подступает жар к щекам. — Кэрис, милая, это… этот звонок… По работе. Очень важный, — выдавила она, голос прозвучал чужим, хриплым, с дрожью, которую она не смогла подавить. Она снова, украдкой, глянула в телефон, который теперь лежал на коленях, но продолжал настойчивую вибрацию. Женщина обвела всех быстрым взглядом — в нём смешались виноватое извинение, глухое раздражение на ситуацию и та самая, непонятная им, отчаянная решимость. — Мне… нужно ответить. Всего на пару минут. Простите меня. — Не дожидаясь ответа или кивка, она встала. Движение было резким, лишённым обычной плавности. Она схватила телефон, пальцы с такой силой впились в корпус, что казалось, стекло вот-вот треснет. Не оглядываясь на застывшую семью, она быстрыми, отрывистыми шагами направилась к выходу из столовой, к широкой каменной лестнице, что вела вниз, в тихие залы первого этажа. Она не стала ждать, пока двери за ней закроются, пока она окажется в полном уединении. Уже на третьей ступеньке вниз, всё ещё физически ощущая на своей спине тяжесть множества глаз и гробовое молчание, оставшееся наверху, она провела дрожащим пальцем по экрану и поднесла телефон к уху. Леди Гага находилась в гуще подготовительного хаоса, предваряющего её собственную, масштабную хэллоуинскую вечеринку. Прошлый месяц стал для неё почти мучительной агонией отложенных намерений. К собственному глубочайшему досадованию и чувству, граничащему с предательством данного себе слова, она оказалась втиснута в график, не оставлявший ни секунды для чего-то, что не было связано с работой. Мировое турне, съёмки, бесконечные промо-интервью и запуск новой главы её карьеры — всё это, будучи захватывающим, действовало как вакуум, высасывающий любое личное пространство. Обещанный для Кэтрин Зеты-Джонс  «разговор» превратился в призрачную надежду, которая становилась ложной с каждым новым перелётом. В её голове, отчаянно искавшей выход, созрела мысль. Не откладывать. Пригласить сейчас. Это казалось идеальным решением: естественно, смело и снимало груз вины за затянувшееся молчание. Поймав момент, она уединилась за тяжёлым бархатным занавесом, отделяющим сцену от служебных помещений, и достала телефон. Добрый вечер, Кэтрин. Надеюсь, не побеспокоила Вас поздним сообщением. Увидела Вашу локацию в Stories — Вы, оказывается, тоже в Испании. Я сейчас в Барселоне, готовлю хэллоуинское представление для фанатов. Если у Вас найдётся вечер и желание окунуться в немного безумия, буду искренне рада видеть Вас здесь в качестве моей личной гостьи. Её тут же окликнули — возник неотложный вопрос по поводу осветительных приборов. Она сунула телефон в карман, бросив на экран последний взгляд. Прошло пятнадцать напряжённых минут согласований, прежде чем она снова смогла выдохнуть и проверить чат. Сообщение было доставлено. Но статус «прочитано» отсутствовал. Лёгкая тень недоумения скользнула по её лицу. Не раздумывая долго, она набрала новое сообщение, более прямое. Сложно объяснить всё текстом. Можно я позвоню? И снова её поглотила реальность — на этот раз требовалось её личное присутствие для выбора костюмов. Ещё полчаса пролетели в переговорах. Когда она, наконец-то, вырвалась на свежий воздух, в тихий внутренний дворик, отгороженный от грохота высокой каменной стеной, уже начало темнеть. Она стояла, опираясь спиной о прохладный камень, и смотрела на экран. Оба её сообщения, одно за другим, висели в чате невостребованными посланиями. Воздух был холодным и влажным, но внутри у неё зарождалось иное, более неприятное чувство — тревожное, липкое ощущение игнорирования. Она сжала телефон в ладони так сильно, что края корпуса впились в кожу. Палец, движимый внезапным, почти импульсивным решением, сам нашёл кнопку вызова. К чёрту правила и условности. К чёрту это тягостное ожидание. Ей нужна была ясность. Любая. Будь то живой голос, вежливый отказ или даже гудки, обрывающиеся на автоответчик. Это было бы горько, но дало бы вернуться в реальность. Это означало бы, что мост либо существует, либо рухнул с концами, но не висит в подвешенном состоянии неопределённости. В трубке зазвучали ровные, отмеряющие пустоту, гудки. Она стояла неподвижно, не замечая, как ветер треплет её неприбранные пряди. Она не считала время, — её сознание было свернуто в точку ожидания. И вдруг связь установилась. На другом конце не было ни «алло», ни фонового шума. Был лишь звук дыхания — чуть сбивчивого, как у человека, застигнутого врасплох и не успевшего приготовиться. Стефани замерла. Весь шум подготовок, музыка, даже собственный стук сердца — всё отступило, оставив лишь эту тишину, наполненную чужим присутствием. — Кэтрин… — вырвалось у неё, сдавленно, будто выплескивание всего несказанного за это время: вины, нетерпения, надежды и глухой, щемящей неуверенности. В нём не было ни капли привычной уверенности— только голая, уязвимая вопросительная интонация. На другом конце провода повисла тяжёлая пауза, нарушаемая лишь приглушённым, неровным биением чужого пульса в динамике. Кэтрин стояла в непроглядной темноте самой дальней, нежилой комнаты. Ладонь упиралась в холодную, пыльную столешницу старого комода. Она выдохнула — долго, дрожаще. — Добрый вечер, Стефани… — голос прозвучал в трубке хрипло. В нём не было ни приветливости, ни безразличя — лишь усталое, обнажённое признание факта связи. Джерманотта сильнее вцепилась в корпус телефона. Несмотря на ледяной ветер, бьющий в лицо, и камень в груди, её губы сами собой дрогнули, сложившись в слегка видимую улыбку — реакцию на голос, прорвавшего месячную плотину молчания. Она резко обернулась, её взгляд пронзил полутьму пустого служебного коридора, выхватывая лишь контуры ящиков и коробок. Движимая глубинным инстинктом, она шагнула вперед и мягко, но плотно прикрыла за собой массивную дверь, отсекая себя от внутреннего пространства. Мысль пронеслась чётко и тревожно: Лишь бы никто не подслушал. Лишь бы ни одно слово не долетело до Майкла… Абсурд. Почему она, Стефани Джерманотта, прячется, как провинившийся подросток? — Вы не заняты? — просипела она,  голос вышел сдавленным, лишённым воздуха, полным неловкой, ребяческой надежды. Кэтрин плавно подняла свободную руку и впилась пальцами в волосы у виска, сжимая их, пытаясь через боль вернуть себе рассудок. — Нет… — ответ прозвучал слишком быстро. Её глаза, уже адаптировавшиеся к мраку, метнулись к чёрному прямоугольнику открытой двери, ведущей в жилую часть. Лишь бы Майкл не вышел. Лишь бы дети не решили поискать… Абсурд. Почему она, у себя дома, чувствует себя преступницей, тайком говорящей по телефону? — Что-то случилось? — выдавила из себя Кэтрин, стараясь вложить в фразу оттенок обыденной, светской заботы, в то время как её рука уже предательски спустилась ниже и кончики пальцев коснулась обнажённой кожи шеи. — Помните наш последний разговор? — голос Стефани в трубке прозвучал тихо, застенчиво. Она не сказала «то интервью», не напомнила о «асмр». Она сказала «последний разговор», как о чём-то сугубо личном, существующем только между ними. Кэтрин в ответ молча кивнула в непроглядную тьму. Жест был абсолютно бессмысленным, но физически необходимым, подтверждающим связь с реальностью этого диалога. Она закусила нижнюю губу, а ладонь на шее сомкнулась в слабое кольцо сзади, будто пытаясь удержать что-то внутри или сдержать дрожь. — Да… да, я помню, — прозвучал ответ, в нём отозвался тот самый, тщательно скрываемый трепет. Она сделала паузу, собираясь с духом, чтобы произнести следующую фразу. — Но я в Испании. — Это не проблема, — ответ Стефани прозвучал мгновенно, разрезая её слова. В её голосе не было и тени сомнения, лишь спокойная решимость. — Я в Барселоне.  Кэтрин издала короткий, сухой звук — не смех, а скорее сдавленный выдох, в котором была горькая ирония. — Я в Майорке, — поправила она. И в этих трёх словах заключалась не просто географическая отдалённость, а целая вселенная препятствий: море, семейные обязательства, здравый смысл, сама логика её жизни. Улыбка, игравшая на губах Стефани, не погасла. Напротив, она стала глубже, увереннее, почти победной в своей непоколебимой настойчивости. — И это не проблема. Я пришлю за Вами самолёт и машину. — Кэтрин инстинктивно вытянула свободную руку, её взгляд наткнулся на бледное пятно собственного запястья и тонкий, едва уловимый блеск металла браслета часов. Она поднесла руку ближе к лицу, и слабый отсвет экрана телефона выхватил из мрака циферблат. Без пяти шесть. Время, которое обычно текло незаметно, внезапно обрело вес. — Во сколько все…— ее шепот был настолько тихим, что скорее напоминал выдох, чем осознанную речь. — Начинается в девять, — прозвучало в ответ с той стороны. Голос Стефани был ровным, лишённым сомнений. Но затем, после почти незаметной заминки, в нём проступила иная, более мягкая нота, осторожная и вопрошающая. — Вам будет удобно? Кэтрин снова, с физической болью, метнула взгляд в тёмный провал двери. Оттуда, из другого мира, доносился смутный гул голосов, обрывок смеха, звон бокалов — звуковая карта её настоящей, законной жизни. Её свободная рука непроизвольно поднялась и прилипла ко лбу, пальцы впились в кожу, пытаясь сдавить вихрь мыслей. Другая рука, сжимавшая телефон, напряглась до дрожи. Она не могла. Не могла просто исчезнуть. Не в этот вечер. Не из этого дома. Ладонь бессильно сползла с лица, описав  жест полной растерянности, и беспомощно опустилась. Внутри неё сходились в смертельной схватке две реальности. Одна — тёплая, безопасная, предсказуемая. Другая — ослепительная, опасная, манящая, зовущая прыгнуть в неизвестность. Секунды превращались в минуты. — Кэтрин? Голос Стефани прозвучал снова, на этот раз тише, с оттенком неуверенности, будто она уже начала сомневаться в самой связи, в реальности этого разговора. Кэтрин крепко зажмурилась, отрезая себя от внешнего мира — и от тёмной комнаты, и от коридора, и от циферблата на руке. Она видела только внутреннюю битву, исход которой был уже предрешён, оставалось лишь произнести вслух. С тяжёлым, сдавленным выдохом, в котором растворились последние остатки воли и трезвости, она произнесла. — Хорошо… — слово вышло тихо, но не дрогнуло. — Я буду готова через час. — По другую сторону, в пронизывающем ветре, лицо Стефани озарила беззвучная вспышка — смесь облегчения и ликования. Она бегло взглянула на время на своём экране, ум моментально начал прокручивать цепочку действий: транспорт, безопасность, детали. Она снова прижала трубку к уху, голос приобрёл новое качество — тёплое, энергичное, полное сфокусированной решимости. — Отлично. Я пришлю за Вами машину. Пришлите мне адрес. — И в этот самый миг, когда её слова ещё висели в пространстве между ними, из прямоугольника двери, ворвался резкий, отчётливый, пронизанный недоумением и обидой, голос.  — Мам? Ты что, куда-то собралась? Сейчас? В праздник? Серьёзно? Кэтрин вздрогнула всем телом. Глаза, широко раскрытые от ужаса, уставились на силуэт дочери, застывший в дверном проёме как живое воплощение её совести и разбитого доверия. Всё внутри неё оборвалось, сжалось в ком. Стыд, паника — всё слилось в один слепой, рефлекторный порыв. Её палец, не слушаясь, дёрнулся и нажал на красную кнопку на пылающем экране. Связь с Стефани, с её голосом, с её планами, оборвалась мгновенно и безжалостно. Не было ни «до свидания», ни объяснений, ни даже звука отключения. Теперь осталась она и безмолвный, тяжёлый взгляд Кэрис, ее дочери, который Кэтрин теперь должна была встретить здесь, в темноте, одна. У Стефани наступила тишина, настолько внезапная, что она на мгновение оглушила её больше любого шума. Она медленно отвела телефон от уха, уставившись на экран, где секунду назад пылало имя и теперь была лишь тёмная поверхность. Между её бровей легла недовольная складка. Из груди вырвался тяжёлый, сдавленный выдох, в котором смешались досада, недоумение и щемящая тревога. Она с силой, почти швырком, сунула телефон в карман брюк, будто пытаясь физически изолировать источник этих эмоций. Оглядевшись, она развернулась и, открыв дверь, шагнула обратно в здание. Но теперь её присутствие стало едва заметным. Она отдавала команды, кивала на вопросы техников, но её взгляд постоянно возвращался к карману. Каждые несколько минут её рука тянулась к телефону, палец автоматически касался экрана, зажигая его. Она проверяла чат. Пустота. И в этой пустоте упрямо висела надежда: Она напишет адрес. Кэтрин стояла, словно вкопанная, взгляд, лишённый фокуса, судорожно скользил по силуэту дочери, вырисовывавшемуся в дверном проёме. Черты были до боли знакомыми, но в них читалось теперь нечто чуждое и осуждающее. Дочь молча протянула руку. Раздался мягкий щелчок, и комната залилась светом центральной люстры. Он обнажил всё: бледное, испуганное лицо ее матери, и главное — лицо самой Кэрис. Оно было не просто огорчённым — оно было поникшим. Все линии, обычно оживлённые улыбкой или интересом, обвисли. Губы были плотно сжаты, а в глазах, широко открытых, стояло взрослое, глубокое разочарование. — Мама… — голос девушки прозвучал тихо. Она сделала пару шагов вперёд, преодолевая порог. — Это правда настолько срочно? Нельзя… перенести? — Кэтрин сжала губы, чувствуя, как под этим взглядом тает её внутренняя броня. Боль, которую она видела в глазах своего ребёнка, — была острее любой возможной критики. Медленно, с усилием, она обхватила ладонями холодные пальцы дочери. В этом прикосновении не было силы — лишь попытка передать тень того успокоения, которого не было в её собственной душе. Она кивнула. Один раз. Плавно. — Извини, любовь моя, — прошептала она, голос сорвался на хрипоту, выдав ком в горле. Рука поднялась, и кончики пальцев, дрожащие и нежные, коснулись щеки дочери, начав совершать мелкие, круговые поглаживания — усталый, заученный материнский жест. — У нас ещё есть время сегодня. — Ты вернёшься к ночи? — Кэрис не отводила взгляда, впиваясь в глаза матери, выискивая в них крупицу правды, проблеск прежних, нерушимых обещаний. — Мы же договаривались. Всей семьей. Пойти на набережную. — Плечи женщины ссутулились под невидимой тяжестью. Она отвела глаза, уставившись в пол. Битва внутри разгоралась с новой силой. Собрав всю свою волю, она заставила себя поднять взгляд и снова встретиться им с дочерью. — Я не знаю, милая, — выдохнула она, в этой честности была своя жестокость. Она чувствовала, как от этих слов в груди что-то обрывается. — Но я постараюсь. Обещаю, что буду стараться изо всех сил.  Девушка глубоко, шумно вдохнула, губы задрожали, попытались растянуться в нечто, напоминающее улыбку, но получилась лишь жалкая, печальная гримаса. Глаза, так похожие на её, на собственные глаза Кэтрин, наполнились влажным, предательским блеском. — Я понимаю, — прошептала она так тихо, что слова были едва слышны, это было больше похоже на движение губ. — Всё… в порядке. Я… я тобой горжусь, мама. — И тогда, прежде чем Кэтрин смогла что-либо ответить, смягчить или соврать, девушка шагнула вперёд и обняла её. Не по-взрослому, а по-детски, крепко, по-настоящему, зарывшись лицом в её шею, в складки одежды. Женщина замерла. Она оцепенела. Её тело стало деревянным. В сознании, со скоростью вспышки, пронеслись обжигающие мысли: ОСТАТЬСЯ. Это непростительно. Бросить их, свою плоть и кровь, ради… ради чего? Ради чужого, смутного обещания, данного в полумраке коридора? Но немедленно, как хорошо отлаженный механизм защиты, включилась рационализация. Мысли потекли по накатанной: Это просто разговор. Деловой, необходимый. Нужно прояснить ситуацию после того АСМР, чтобы избежать неловкости. Ничего особенного не произойдёт. Мы просто коллеги. Две профессионалки, которые обсудят рабочий момент и разойдутся. Она закрыла глаза, на миг позволив себе утонуть в этом знакомом, родном тепле, в запахе дочери. С глубоким, внутренним вздохом, словно прощаясь с какой-то частью себя, она обняла дочь в ответ. Но это объятие было уже иным. В нём не было материнской всепоглощающей нежности. Она обнимала её, а ум уже прокручивал список дел: что надеть, какие вещи взять, сколько времени займёт дорога, какие слова сказать мужу. Объятие стало не утешением, а формой откладывания — отсрочкой расплаты за тот выбор, который она уже, по сути, сделала. 19:00 Ровно через час и пять минут Кэтрин уже неслась в абсолютной тишине по ночному шоссе, заточённая в салон огромного лимузина с тонированными до черноты стёклами. Она сидела, откинувшись на холодную кожу сиденья, но её поза была лишена расслабленности: каждый мускул оставался в напряжении. Взгляд был прикован к сиянию экрана телефона, где горели строки чата со Стефани. Время, прошедшее с момента того телефонного разговора, сжалось, превратилось в таймлапс. Она успела сделать все: быстрый, почти скребущий душ, который должен был смыть не столько пот, сколько липкое чувство предательства; тщательный подбор одежды; сложную укладку; макияж — маску спокойствия и уверенности, нанесённую поверх истинного лица. Она произнесла перед мужем и детьми тщательно продуманную ложь — «экстренный созыв ключевых членов каста по проекту, возникли форс-мажорные правки». Она раздала воздушные, ничего не значащие обещания —«попробую отпроситься», «постараюсь вырваться пораньше»— и рассыпала поцелуи, которые оставляли на её губах привкус лжи. Но в самой глубине, в том месте, где живёт необманывающее знание, она понимала — обратной дороги не будет, точно не в эту ночь. Разум цеплялся за выстроенную легенду, но под ним нарастало тревожное, интуитивное понимание истинной природы этого побега. Она пыталась подавить это чувство, заглушить его логикой, но оно лишь крепчало, прорываясь сквозь тонкую плёнку самооправданий. А её глаза снова и снова возвращались к одному конкретному сообщению, отправленному Стефани уже после их разрыва связи:  Выберите что-то удобное для поездки, но пусть под верхним слоем будет… намёк на откровенность. Я подготовила для вас небольшой сюрприз в духе вечера, но ткань просвечивает.  Эти слова, прочитанные при свете её собственной спальни, вызвали не просто румянец — они спровоцировали прилив жара, от которого стало душно, а ладони мгновенно покрылись влагой. Для верхней одежды она остановилась на безупречно скроенных чёрных брюках, самых удобных из всех своих лабутенов, и свободной темной рубашке из тяжёлого шёлка. Сверху — длинное, прямое чёрное пальто, тончайшие кожаные перчатки. В компактную, но вместительную сумку она положила отобранные украшения — массивное золотое колье, несколько колец, набор браслетов. Туда же отправился минимум косметики и главный элемент маскировки — карнавальная полумаска, покрытая чёрным бархатом и инкрустированная мельчайшими чёрными стразами, призванная скрыть её лицо от папарации. Причёска была безупречной — объёмные, живые волны, закреплённые с видимой небрежностью. И самое главное — основа. Бельё. Она надела самое сексуальное, самое дорогое, самое откровенно-прекрасное из того, чем владела. Чёрное кружево на шёлковой подкладке, которое было скорее как то, которое не хочется надеть даже для мужа. А сейчас.. Оно было на ней.. Просто… чтобы чувствовать себя увереннее. «Для кого это? Для неё? Это смешно. Это полный абсурд», — мысль была отрезана на корню, но факт выбора, сам акт его совершения, висел в воздухе её сознания неразрешённым вопросом. Она ехала, перемещая взгляд с экрана, где маячили эти двусмысленные строчки, на мелькающий за стеклом мир.  Дорога до частного терминала аэропорта заняла менее получаса. Там её уже ожидали несколько человек в тёмной, строгой одежде, молча сопроводивших её по пустынной, освещённой прожекторами, взлётной полосе к ждущему частному самолету. Сорок пять минут полёта. Стойкий стюард предложил шампанское. Она, после секундного колебания, кивнула. Хрустальный бокал стал в её руке не напитком, а инструментом — дозой храбрости, жидким оправданием. Она сделала несколько мелких глотков, ощущая, как холодные пузырьки щекочут горло и рассеивают, хоть и ненадолго, самый острый край внутренней дрожи. И вот она уже в Барселоне. Другой автомобиль, другая, но столь же безликая команда встречающих. Теперь вектор движения изменился. Она ехала не «от», а «к». К эпицентру. На мероприятие. С каждым поворотом колёс, с каждым приближающимся километром, груз сомнений, стыда и запретного возбуждения становился плотнее. Обратного пути не существовало. Она сама же шла в руки соблазну, убеждая себя, что это — необходимость, деловой этикет, скучная рутина светской жизни. Но под слоями шёлка, кружева и самообмана её сердце отстукивало настойчивый и пугающе живой ритм, против которого логика была бессильна. Стефани стояла в глубокой тени у чёрного, служебного входа, откуда в ночную тишину сочился приглушённый, басовитый гул праздника. Осенний воздух был холоден, но она не ощущала его — вся её чувствительность была сфокусирована на дальнем конце пустынной аллеи, где должна была появиться пара фар. Она выглядела великолепно. Платье, облегающее каждый изгиб, имело прозрачную телесную основу. Трёхмерные, бархатистые, бордовые розы, нежные, фарфоровые пионы пудрового оттенка, извилистые лианы, шитые серебряной нитью и усыпанные стразами, которых не было заметно. Со спины ниспадал пушистый, многослойный шлейф из дымчатого тюля, волочащийся по полу. Плечи и гордая линия ключиц, были обрамлены объемными тканевыми цветами. На голове возвышался убор из белоснежных перьев, чья устремлённая вверх форма напоминала одновременно и крылья ангела, и настороженные уши. Она была воплощённым сном о Хэллоуине — прекрасным, пугающим и абсолютно не от мира сего. Вдалеке, за поворотом, разрезая тьму, возникли два света. Сердце Стефани совершило один-единственный, оглушительно громкий удар где-то в основании горла, а затем словно остановилось, замерло в тишине. Она инстинктивно выпрямила спину. Длинный, чёрный лимузин приближался беззвучно, и остановился в нескольких метрах от входа, в полосе между светом фонаря и глубокой тенью. Наступила пауза. Проползла одна мучительная минута. Другая. Ни одна дверь не открылась. В тишине она слышала только бешеную дробь собственного сердца, отдававшуюся болью в висках. Она забыла как дышать. За тонированным стеклом, в салоне, сидела Кэтрин. Она не двигалась, её широко раскрытые глаза были прикованы к ослепительному видению, стоящему в ночи. «Слава всем богам за тонировку», — промелькнула в её сознании короткая, истеричная мысль. Перед ней стояло нечто, превосходившее любые ожидания — существо невероятной, болезненной красоты, откровенное до дерзости и пугающее своим совершенством. Этот вид парализовал. Она пыталась собрать воедино осколки своей воли, призвать ту решимость, что привела её сюда, но внутри была лишь пустота, заполненная удушающим страхом, сжимавшим горло тисками. Её пальцы вцепились в металлическую ручку двери. Она сделала глубокий, шумный выдох, зажмурилась и отчаянно, покачала головой, будто пытаясь стряхнуть последние остатки здравого смысла.  Дверь распахнулась.  Стефани вздрогнула всем телом. Но это был водитель. Он вышел, обошёл машину и остановился у пассажирской двери. Его движения были лишены суеты, выверены. Он открыл дверь и замер в почтительном, но нейтральном полупоклоне, создавая проход. Кэтрин кивнула ему, не отрывая взгляда от мелкой трещины на асфальте у своих ног. Ещё одна вечность пролетела в замкнутом пространстве салона — вечность внутренней битвы между бегствов и магнетизмом того, что ждало снаружи. И она подчинилась. Медленно, с видимым усилием, она вышла. Высокий каблук глухо стукнул о камень, приняв на себя вес её тела и её решения. Она всё ещё не поднимала глаз на Стефани, но кожей спины, лицом, всем существом чувствовала её взгляд. Он был не просто пристальным — он был физически ощутимым, полным такого напряжённого, трепетного ожидания, что казалось, даже ее перья на её голове застыли, боясь малейшим шорохом разрушить хрупкий момент. Кэтрин пробормотала «спасибо» в сторону водителя и медленно развернулась лицом к ней. Сделала первый, крошечный, нерешительный шажок. Потом второй. И пошла. Не походкой звезды на красной дорожке, а тяжёлой, вымеренной. Она плавно приблизилась, к женщине на платформах-стрипах, из-за которых та возвышалась над ней, делая Кэтрин маленькой, хрупкой. Её избегал прямого контакта: он скользил по рельефу платья, задерживался на цветах у горла, на бледной коже открытых плеч. — Привет… — выдохнула Зета-Джонс. Это одно слово, вырвавшееся тихим, надтреснутым шёпотом, стало актом капитуляции и одновременно прорывом. — Привет, — отозвалась Стефани, голос прозвучал чуть приглушённо, будто она только сейчас вспомнила, как нужно формировать слова вне сцены. Она машинально скользнула большим пальцем по экрану смартфона, который всё ещё был зажат в её ладони. Яркие цифры выжгли в темноте время: 20:28. — Нам следует поторопиться, скоро начало. — произнесла она уже более собранно, возвращая себе часть контроля. Её взгляд скользнул по силуэту женщины рядом, выхватывая детали, оценивая готовность. Та в ответ лишь молча кивнула, её глаза всё ещё были прикованы куда-то в сторону,  избегая встречи. Стефани опередила её движение, легла ладонью на массивную дверь, металл бесшумно поддался внутрь. Гостеприимным жестом она пропустила Кэтрин вперёд, та снова, рефлекторно кивнула и переступила порог первой. Звук её каблуков резко контрастировал с тишиной улицы, отдаваясь эхом. Пропуская её, Джерманотта не смогла сдержать едва уловимой улыбки.  Мило.  Оказавшись внутри, Зета-Джонс на мгновение замерла, давая глазам адаптироваться к другому свету. Её взгляд обежал стерильное пространство служебной зоны: голые стены, перевитые чёрными жгутами кабелей, металлические стойки с одеждой, мелькающих ассистентов с серьёзными лицами.  — Пойдёмте, Кэт… — начала Стефани, делая шаг вслед за ней, голос сорвался, споткнувшись о слишком короткую, слишком личную форму имени. Она слышала, как оно сорвалось с губ само по себе. Быстро, с видимым усилием над собой, она добавила, сделав голос формальнее. — …рин. — Но было уже поздно. Даже в тусклом свете коридора было видно, как по её щекам, под слоем тональной основы и хайлайтера, расползается предательская, алая волна смущения. Это был редкий, неуместный и оттого бесконечно откровенный румянец. Они двинулись дальше, вглубь лабиринта служебных помещений, по направлению к гримёрным комнатам. Гага шла чуть впереди, её платье с шуршащим шлейфом задавало маршрут и темп. Актриса невольно отставала, её внимание рассеянно цеплялось за мелькающие детали: коробки с реквизитом, экраны мониторов, лица незнакомых людей. Стефани обернулась через плечо, чтобы проверить, та ли за ней, и взгляд прямо встретился с блуждающим взором Кэтрин. Та вздрогнула и замерла на месте, её поза показывала смущение пойманного врасплох ребёнка. — Не отставайте, — тихо произнесла она, но с такой интонацией, что слова прозвучали не как просьба, а как мягкий, но непререкаемый инструктаж. Сократив дистанцию до нуля, рука плавно, без суеты, обвила локоть Кэтрин под пальто. Прикосновение было нарочито лёгким, едва ощутимым через слои ткани, но в нём читалась безусловная руководящая нить. — Позвольте. — Актриса не стала сопротивляться. Она позволила вести себя, её шаги автоматически подстроились под ритм певицы. Они миновали несколько закрытых дверей, из-за которых доносились обрывки смеха и музыки, и свернули в более оживлённое крыло. Здесь коридоры заполняли танцоры в полуготовых, экстравагантных костюмах, визажисты, техники. При виде Кэтрин Зеты-Джонс, идущей под руку с Леди Гагой, в толпе пробежала волна сдержанного ажиотажа. Глаза расширялись, брови уползали под чёлку, кто-то замирал с открытым ртом, кто-то с благоговейным восторгом шептал её имя. На неё сыпались уважительные кивки, смущённые улыбки. Этот поток немого, но безошибочного узнавания, это аура почтения, исходившая от этих молодых, талантливых людей, будто постепенно возвращали актрису к самой себе. Её спина выпрямилась ещё больше, плечи расправились. Она начала отвечать на приветствия — лёгким, царственным наклоном головы, тенью привычной осанки. И вот они дошли до конца. Коридор упирался в единственную, более массивную, чем другие, дверь. На ней не было ничего лишнего, лишь лаконичная, стильная табличка из матового металла с гравировкой:  LADY GAGA.  И в тот же миг вся та уверенность, что только что начала теплиться в актриса, испарилась. Она замерла перед этой дверью, чувствуя, как внутри всё сжимается в тяжёлый ком. Стефани, не проронив ни слова, протянула свободную руку, повернула ручку. Дверь бесшумно отворилась внутрь. И тогда она снова совершила тот же, теперь уже ритуальный жест — мягко освободила локоть женщины и пропустила её вперёд. Но на этот раз это был не просто жест вежливости. Она впускала её не в служебное помещение, а в самое сердцевину своей вселенной, своего творческого «я», в пространство, куда имели доступ лишь избранные. И этот шаг вперёд, который предстояло сделать Кэтрин, казался теперь самым значительным и пугающим за весь вечер. И она сделала, вновь оказавшись наедине с ней. В замкнутом, изолированном пространстве. Чёрт возьми. Женщина прикусила внутреннюю сторону губы до лёгкой боли, пытаясь через физическое ощущение вернуть себе контроль,  взгляд, лишённый фокуса, заскользил по интерьеру комнаты, словно ища точку опоры в предметах: туалетный столик, зеркало в раме, диван. Пространство было роскошным, но теперь оно сжималось, наполненное лишь её присутствием.  — Вы нервничаете, — прозвучало как тихое, бесспорное утверждение. Стефани мягко, но окончательно повернула маленький рычажок на двери.   — Я просто… очень устала. Перелёт, дорога, — выдохнула Кэтрин с видимым усилием, голос звучал прерывисто. Она упорно смотрела в сторону.  — Тогда посмотрите на меня, — тихо, но с непоколебимой настойчивостью потребовала Джерманотта. Она начала движение — плавное, бесшумное скольжение, беззвучно сокращая ту дистанцию, что ещё оставалась между ними. Актриса застыла, всё её сознание сузилось до области за спиной, где каждой частичкой своей туши она ощущала приближение. Кожа вспомнила всё — каждый мурашек, каждый вздох. Она медленно, неохотно развернулась.  Стефани уже стояла так близко, что Кэтрин ощущала ее дыхание. Пришлось откинуть голову, чтобы встретиться с взглядом. Эта поза — задрать подбородок, обнажить линию горла — в одно мгновение стёрла всю её царственную осанку, сделав её не просто уязвимой, а подчинённой пространству между ними. — Вы злитесь на меня, — вновь констатировала Стефани. Её глаза, обычно такие яркие и игривые на сцене, сейчас были глубокими и невероятно серьёзными. Они скользили по лицу женщины, изучая каждый скрытый жест, читая правду сквозь тонкий слой самообладания. Лёгкая, сосредоточенная складка легла между её бровей.  — Нет… это не так, — прошептала Кэтрин,  голос выдавал больше, чем отрицали слова. Она поникла, опустила веки.  Стефани подняла руку.  Движение было медленным, преднамеренным. Кончик её указательного пальца, мягко, невесомо коснулся линии подбородка женщины. Прикосновение было твёрдым и в то же время бережным. Она мягко направила, заставив лицо вновь подняться навстречу своему взгляду. Кэтрин позволила этому простому, властному касанию вести себя, будто её собственная воля на миг растворилась, уступив место этому безмолвному приказу. — Мы вернёмся к обещанному разговору, — проговорила Стефани, слова прозвучали не как предложение, а как декларация, ставящая точку в неопределённости. — Я всё объясню. И мы всё проясним. — Она опустила руку, не задерживая контакт дольше необходимого для передачи сообщения. Но ощущение на коже — осталось, как живой шрам от этого момента. Кэтрин молча кивнула. Её губы, почти рефлекторно, растянулись в вежливую, безупречную, но пустую улыбку. Гага в ответ улыбнулась по-настоящему. Улыбка была искренней, освещающей всё её лицо, и в ней читалось не только облегчение, но и какая-то чистая радость от того, что связь, наконец, восстановлена. Её взгляд отвлёкся и переместился в сторону, к стоящей у стены вешалке. На ней висел длинный, строгий чехол из чёрного бархата. — А теперь, — произнесла она, голос приобрёл новые, деловые и энергичные обертоны, — вернёмся к подготовке. — Стефани уверенным, ритуальным движением подошла и взяла чехол. Молния расстегнулась и из тёмного нутра, явилось платье. Это был не просто предмет гардероба, а произведение искусства в глубоком чёрном цвете, дышащее самой сутью высокой моды. Силуэт облегал воображаемые формы, обещая безупречное прилегание по корпусу и бёдрам, а ниже колен взрывался расширением — роскошным «русалочьим» подолом. Его основу составляли бесчисленные слои тончайшего чёрного фатина и дымчатого тюля, сформировавшие объёмную, воздушно-невесомую нижнюю юбку и длинный, струящийся, шлейф-хвост. Верх платья продолжал игру контрастов: длинные, полупрозрачные рукава и сложная асимметрия наложенных друг на друга пластов. Талия, подчёркнутая кроем, визуально вытягивала фигуру, устремляя её ввысь. Кэтрин замерла. Воздух, казалось, вытеснился из её лёгких. Чистый, немой восторг перед красотой объекта смешался в её груди с  ужасом от осознания щедрости, продиктованной таким глубоким, пугающим вниманием. — Вы думаете, что угадали мой размер? — выдавила она, в голосе, сквозь слабую попытку иронии, явственно проступила дрожь — смесь защиты и потрясения. Стефани ответила лишь лёгкой, знающей ухмылкой. Её взгляд скользнул по силуэту Кэтрин, будто считывая параметры, известные ей наизусть. — Я не думаю, — парировала она. — Я знаю. — И протянула платье вперёд. Женщина приняла его. Её пальцы скользнули по фактурной поверхности. Взгляд блуждал по сложной геометрии кроя, по тонкости отделки. Оно было… Абсолютным. — Это… — голос сорвался на полуслове, не в силах найти слова.  — Вам нравится? — в вопросе, неожиданно, прозвучала трепетная, почти робкая нота. — Мне, наверное, следовало посоветоваться… я… — в этой неуверенности внезапно проглянула не Леди Гага, а Стефани Джерманотта, сомневающаяся женщина.  — Мне безумно нравится, — В утверждении не было ни тона преувеличения или вежливости. Кэтрин подняла глаза, и в их тёмной глубине плескалась глубокая признательность. — Но вам не следовало… —  — Это моя попытка… искупить вину, — тихо проговорила Стефани, наблюдая, как волны чистого эстетического наслаждения омывают лицо женщины. — За то, что я буквально вырвала Вас без предупреждения.  — У вас… получилось, — прошептала Кэтрин, пальцы снова, уже почти жадно, погрузились в шёлковую гладь подкладки. С бережностью она разложила платье на спинке кресла, давая ткани свободно ниспасть. Без лишних слов или колебаний, приступила к раздеванию. Движения были не быстрыми: пальто, откинутое на спинку дивана, перчатки, снятые одна за другой, рубашка, расстёгнутая сверху донизу и соскользнувшая с плеч. Каждый слой, падая, обнажал новый, более интимный. Стефани, увидев начало этого процесса, резко, судорожно отвернулась. По её щекам, внразлился не румянец, а настоящий, обжигающий жар, от которого закружилась голова. Ей хотелось смотреть. Всем своим существом женщины, пленённой этой конкретной, зрелой красотой. Но она не позволила себе. Не из страха, а в силу внутреннего обета — негласного договора с Майклом и, что важнее, жёсткого обещания, данного самой себе. «Не будет», — прозвучало в её сознании как приказ. И главное — она не желала нарушить хрупкие, ещё не очерченные границы личного пространства Зеты-Джонс. Не желала превращать этот жест доверия и преклонения в нечто вульгарное, наблюдаемое украдкой. Кэтрин осталась стоять в центре комнаты лишь в нижнем белье — в том самом, изысканном и откровенном, выбранном ею с таким внутренним, мучительным противоречием. И принялась натягивать платье. Ткань зашелестела, скользя по её коже. Она почти натянула его, когда Стефани, сбитая с толку тишиной и не рассчитав время, инстинктивно обернулась — проверить, не нужна ли помощь.  И застыла. Через полупрозрачные, наслоенные пласты тюля и фатина на верхней части платья, ещё не застёгнутого до конца, с сокрушительной ясностью проступали очертания груди, подчёркнутые кружевом бюстгальтера. Это был не просто силуэт под тканью. Это была эстетика, доведённая до болезненной остроты, красота, помноженная на знание. Знание о том, что скрывается под тканью, о том выборе, который Кэтрин сделала, собираясь сюда. На лице Стефани вновь вспыхнул пожар стыда и запретного влечения. Она с силой рванула взгляд в сторону, уставившись в стену, чувствуя, как её собственное сердце бешено бьётся, угрожая вырваться из груди. Кэтрин, чье а восприятие обострено до чуткости, мгновенно уловила перемену в атмосфере комнаты. Её взгляд метнулся в сторону женщины. Та скользила зрачками по стенам, её осанка, обычно такая уверенная, была скована неестественной неподвижностью. Слой профессионального тонального средства маскировал долю физиологической реакции, но не всё: на изгибах скул и у тонких висков проступал лёгкий, но неоспоримый розоватый отсвет, который никак не мог быть частью макияжа. Уголки губ актрисы дрогнули, складываясь в едва заметную, глубоко понимающую улыбку — улыбку женщины, распознавшей следы собственного воздействия. Это случилось в тот самый миг, когда она наконец натянула платье на себя, ощутив, как ткань окончательно обволакивает её тело. Стефани, будто получив беззвучный сигнал, плавно перевела взгляд обратно. Её фокус упал на спину Кэтрин, где зияла открытая, непристёгнутая молния — маленький пробел в безупречности, приглашение. — Вам помочь? — выдохнула она, шёпот был чуть хрипловатым. Сделала небольшой, осторожный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Женщина кивнула, не оборачиваясь, позволив жесту говорить за себя. — Да, пожалуйста… — Джерманотта медленно, с неторопливостью, преодолела оставшиеся сантиметры. Одна её рука поднялась и мягко, но с безошибочной уверенностью легла на линию талии Зеты-Джонс. Ладонь прижимала ткань, фиксируя её, и в то же время ощущала под тончайшими слоями тюля и шёлка тёплый, живой изгиб тела. Другая рука, пальцы которой были чуть влажными от внутреннего волнения, нашла бегунок застёжки. Чем сильнее и ощутимее становилось давление её ладони на талию, тем настойчивее и ярче из глубин памяти женщин всплывали воспоминания: упругость другой плоти под пальцами, прерывистая ритмика чужого дыхания у самого уха, густая, осязаемая плотность воздуха в той гримёрке.  Нет.  Хватит.  Они мысленно отгоняли эти ощущения, концентрируясь на чисто механическом действии. Молния поддалась с тихим, скользящим звуком, поднявшись до самой верхней точки. Стефани мгновенно отступила шаг назад, разрывая контакт. Её взгляд на долю секунды встретился с её собственным отражением в зеркале — она видела там не артистку, а смущённую, растерянную женщину, — а затем непроизвольно скользнул к отражению Кэтрин, будто ища в нём подтверждения или осуждения. Та, не комментируя этот немой диалог, подошла к своей сумке. Её движения были экономичными и точными. Она достала оттуда украшения, создававшие идеальный, архитектурный контраст с воздушностью платья. Карнавальную полумаску, и карандаш для губ. Гага наблюдала. Она не просто смотрела — она впитывала. Её взгляд был пристальным, оценивающим каждое движение, каждый поворот запястья, каждый взмах кисти. Процесс этого превращения, этого собирания образа, был исполнен такой внутренней, нерушимой грации, такого отточенного годами до автоматизма мастерства и глубокого, врождённого достоинства, что она физически не могла оторваться. Это была магия иного, более высокого порядка — не взрывная и эксцентричная, как у нее, а тихая, созидательная, уверенная в своей силе. Кэтрин с привычной аккуратностью надела каждое украшение: тяжёлое колье легло на ключицы с ощутимым весом; браслеты защёлкнулись на запястьях с тихими щелчками; кольца скользнули на пальцы. Каждый элемент не просто дополнял наряд — он вступал с ним в сложный диалог, создавая напряжённую игру матового и блестящего, твёрдого и мягкого, тяжёлого и невесомого. Она поднесла маску к лицу. В момент, когда бархат коснулся кожи, а резинка скрылась в волосах, «Кэтрин Зета-Джонс» — публичная икона, леди-легенда — частично растворилась. Её место заняла таинственная, безымянная, элегантная фигура в маске, чьё происхождение и намерения были скрыты. Завершающим штрихом она чётко, уверенными движениями подвела контур губ тёмным карандашом, усиливая их естественную выразительность. Она выпрямилась во весь свой, теперь казавшийся ещё более внушительным, рост и плавно развернулась, чтобы вновь встретиться со взглядом Стефани. Та простояла несколько секунд, заворожённая, с чуть приоткрытым от немого, абсолютного восхищения, ртом. В её глазах отражалось не просто одобрение, а благоговейный трепет перед завершённой эстетической идеей. Поймав себя на этой нескрываемой реакции, она смущённо, виновато, опустила взгляд, словно уличённая в том, что заглянула куда не следовало. — Пойдёмте, Кэтрин… — тихо произнесла она, в голосе теперь звучало не только нетерпение, но и новое, глубокое, почтительное признание. — Не будем задерживаться.  Кэтрин Зета-Джонс была не просто красива. Она была великолепна. Платье, с его облегающим лифом и взрывным, летящим подолом, лепило её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, визуально вытягивая силуэт в безупречную линию. Высокие каблуки полностью исчезли под роскошным каскадом тюля, создавая иллюзию, будто она не идёт, а парит, скользит над полом. Укладка, с её объёмными, идеально уложенными волнами, добавляла образу царственности, элегантности. Маска придавала загадочности, отстранённости, превращая её в прекрасную и недоступную незнакомку. А макияж, с его кульминацией в виде безупречно очерченных губ, все завершал. Это был не просто удачный образ. Это было… восхитительно. И Стефани, стоя перед этим живым, дышащим произведением искусства, к созданию которого она сама приложила руку (и не только;)), ощущала смесь чувств: жгучую гордость соучастника, трепет ценителя и то самое, глубинное, запретное влечение, которое теперь, облачённое в столь совершенную эстетическую форму, становилось ещё более мучительным.  Всё было приведено в состояние готовности. Техники закрепили на Гаге последние элементы сложной аппаратуры: миниатюрные микрофоны, невидимые наушники-мониторы, датчики. Ассистенты мягко, но с настойчивостью проводили гостью в предназначенную для неё зону — на приватный, огороженный барьером балкон, нависающий над залом. С этого балкона позже, во время запланированной части вечера, Леди Гага должна была вести диалог с фанатами. Кэтрин опустилась в глубокий, мягкий, обитый тёмной кожей, диван. Вид отсюда был безупречным. Внизу, под ней, была толпа людей на танцполе — сотни, тысячи тел. Пространство всего клуба было материализованной философией альбома «Mayhem» — тщательно срежиссированным, дорогостоящим хаосом. Архитектура интерьера напоминала внутренности кристалла. Стены, лишённые плавных линий, состояли из ломаных плоскостей, подсвеченных изнутри. С потолка и со стен свисали деформированные конструкции. Повсюду висели инсталляции из переплетённых оптических волокон. Сама сцена походила на алтарь, обрамлённый гигантскими экранами. Воздух был насыщен мощной энергией контролируемого безумия, распада и преображения, что и составлял альбом. И тогда, без малейшего предупреждения, свет погас. Единым, мгновенным щелчком всё погрузилось в абсолютную, тотальную, давящую тьму. На несколько секунд воцарилась тишина, настолько громкая от своего собственного напряжения, что в ушах звенело. И затем — врезалось интро. Сложный ремикс "Bloody Mary X Disease", сплетённый из промышленного гула, искажённых сэмплов голоса и баса, бившего такой частотой, что он отзывался вибрацией. Звук покатился по залу, отражаясь от поверхностей. Коллективный рёв восторга вырвался из тысячи глоток и слился со звуком. Кэтрин не выдержала. Она поднялась с кресла, подошла к самому краю балкона и облокотилась о барьер, подавшись всем телом вперёд. Так, заворожённая, она простояла больше часа, а может, и полтора. Выступление было не просто зрелищным — оно было сокрушительным. Работа с аудиторией представляла собой гипнотическое доминирование, где каждый взмах руки Леди Гаги, каждый брошенный в толпу взгляд был безошибочной командой, немедленно исполняемой тысячами. Композиция номера, света и тьмы, подача, чистота вокала, взрывавшегося в кульминационных моментах хриплой, рвущейся из груди мощью, — всё было выверено и при этом дышало дикой, необузданной жизненной силой. Она исполнила несколько ключевых треков, но в каждый вложила не просто технику — она вложила клочья собственной души, выворачивая себя на публику.  Гага, в вихре этого тщательно отрепетированного безумия, на долю секунды — украдкой бросила взгляд вверх, в тёмный, загадочный квадрат балкона. И тут же, резко отвела его, не позволив ни камерам, ни вниманию фанатов проследить за траекторией. Но этого мгновенного контакта хватило. Она увидела. Увидела, как та, перед чьим талантом она сама испытывала благоговение, стоит, прикованная к барьеру, и смотрит на неё. Смотрит не взглядом приглашённой знаменитости, а с тем самым немым, всепоглощающим восхищением, в котором читалось признание не просто обычного артиста. Она поймала этот взгляд, и что-то внутри неё — глубоко, под всеми слоями, — ёкнуло, коротко и ярко. Но железная дисциплина, выкованная годами, взяла верх. Она вернула фокус обратно, в океан лиц, в море протянутых рук, в голодные, ждущие её взгляды. — А сейчас, — голос, слегка охрипший от напряжения и предыдущих песен, прозвучал в микрофон, усмиряя нарастающий гул, — я исполню для вас. Для вас, моих единственных… — Она сделала театральную паузу, давая залу взорваться градом предположений и восторженных криков. — «Vanish Into You». Потому что я… безумно, до боли, люблю вас. — Зал взорвался новым, ещё более мощным витком экстатической благодарности. В этот момент бесшумно выкатили рояль. Гага плавно скользнула и аккуратно села за него. На гигантских, окружающих сцену, экранах возникло изображение её рук. Крупным планом. Каждый изгиб пальцев, каждый контакт с клавишей. Кэтрин впитывала. Она, казалось, физически не могла, не имела морального права оторваться. Это была уже не ослепляющая мощь поп-хита, а нагота. Интимность, обнажённая до дрожи, до мурашек. Леди Гага коснулась клавиш. Первые, чистые, пронзительные ноты мелодии полились в зал. Она начала петь. Голос преобразился. Это был уже не инструмент непокорной мощи, а шёпот. Признание. Мольба. Исповедь. Фанаты, будто повинуясь единому порыву, подняли вверх телефоны. И в темноте зала вспыхнули крошечные огоньки-фонарики, покачивающихся в такт укачивающему ритму. Тысячи голосов, сначала робко, а затем всё увереннее, подхватили знакомые слова, превратив зал в поющий хор. И Кэтрин Зета-Джонс, стоя на своём возвышении в великолепном чёрном платье, скрытая бархатной маской, сама не удержалась. Её губы, невидимые никому, дрогнули. Сначала беззвучно, лишь повторяя форму слов. Затем в лёгкий, едва слышный, предназначенный только ей самой, шёпот. Она начала подпевать. Слова этой песни, её поэзия о растворении, о слиянии, о бегстве в другого человека, обретали в этот миг для неё новое, двойное, пугающе личное и актуальное значение. Леди Гага отдалась песне полностью. Она пела, закрыв глаза, вжимаясь пальцами в клавиши, отдавая через музыку и поэзию не абстрактную любовь к фанатам, а какую-то сокровенную, наболевшую, может быть, даже стыдную часть себя самой. И в этом акте полного творческого и эмоционального самоотречения, в этой щемящей, невыносимой красоте момента, когда артист растворялся в музыке, а музыка — в тысячи других, заключалась подлинная магия. Магия, перед которой не могла устоять ни одна душа в этом огромном зале. И уж тем более — не могла устоять та душа, что наблюдала за всем этим с высоты, в гордом одиночестве, за бархатной маской, со всем своим грузом прожитых лет, незыблемого статуса и тех самых, запретных, внезапно оживших и забившихся в такт музыке, чувств.  Когда финальный аккорд окончательно растворился в пространстве, уступив место сначала тишине и затем — внезапно нахлынувшему валу оваций, Гага медленно поднялась с табурета. Она стояла, слегка согнувшись, одна рука всё ещё лежала на крышке рояля. Она позволила аплодисментам омыть себя, впитала их. И подняла руку — ее фирменный жест. — Маленькие монстры — голос прозвучал негромко, с сокровенной интонацией, которую не слышали в первом, энергичном акте. — Вы даже не подозреваете, какая сила таится в вашем единстве. Вы — не публика. Вы — живая стихия. Тот самый первозданный хаос, из которого я высекаю искры смысла. Тот самый гул, который превращаю в музыку. Вы — и муза, и армия, и единственная настоящая семья. Каждый ваш вздох, который я слышу… это не просто поддержка. Это — подтверждение. Подтверждение того, что это всё не зря. Потому что вы не просто принимаете это. Вы… возвращаете. Умножаете. Превращаете в эту… невероятную энергию, что сейчас витает здесь. Спасибо. Просто… спасибо. За то, что вы есть. За то, что позволяете мне оставаться собой. Самой странной, самой громкой, самой… настоящей. — Она сделала паузу, и по её лицу, освещённому теперь более мягким светом, пробежала тень задумчивости и расцвела тёплая улыбка. — Хэллоуин. Ночь, когда маски — не притворство, а продолжение личности. И знаете, мне невероятно… приятно. Приятно просто расслабиться и повеселиться вместе с вами, мои дорогие, безумные, прекрасные маленькие монстры. Я невероятно рада встречать этот тёмный праздник именно здесь, именно с вами. — Она сложила ладони в символ сердца, поднесла их к своим губам, расправив их вновь, поцеловала пальцы, задержав на секунду и «кинула» поцелуй в самую гущу толпы. Ее правая рука снова поднялась в ее жесте. Ответом ей стало поднятые руки, повторяющих его, и новый виток оглушительного возгласа. Она грациозно развернулась и скрылась в тени кулис, оставив зал.  Кэтрин, наблюдая за её уходом, не смогла подавить мягкую, непроизвольную улыбку, тронувшую её губы. Была в этой сцене какая-то чистая химия  — превращение личной боли и силы в публичное исповедальное действо и получение взамен волны безоговорочной любви. Её взгляд, словно отпущенный на волю, сам собой скользнул по ликующем лицам внизу. И там, среди этого хаотичного восторга, он выхватил компанию двоих. Мужчины и женщины, стоявшие чуть в стороне, не танцевали и не кричали. Они смотрели. Прямо на неё. На балкон. Их головы были склонены друг к другу в немом, интенсивном шепоте, а взгляды, неотрывные, были прикованы к её фигуре. Папарацци? Слишком проницательные поклонники? Неважно. Кэтрин, не изменяя выражению лица, плавно подняла руку в изящном жесте — помахивание, отстранённый кивок в ответ на замеченное внимание. Она плавно отступила, растворяясь в тени балкона, разрывая зрительный контакт. Она вернулась к своему дивану, где уже на столике стояли изысканные закуски  и серебряное ведёрко с шампанским, от которого струился лёгкий холодок, она даже не заметила, как стол накрыли. За кулисами, Гага прислонилась к прохладной стене, ловя ртом воздух. Ассистент сунул ей в руку бутылку с водой. Она сделала несколько долгих, жадных глотков, чувствуя, как влага смывает сухость с горла. Техники отсоединили от неё микрофоны, сняли наушники, освободив от технологической цепи, связывавшей её со сценой. Сбросив это бремя, она глубоко, полной грудью вдохнула и, кивнув на вопросы в глазах ожидающей команды, решительно направилась прочь — в сторону VIP-сектора. Её путь лежал по скрытым от глаз служебным коридорам. Она плавно обогнула основное зрительное пространство, поднялась по узкой, освещённой лишь аварийными светильниками, лестнице, на второй этаж и отворила дверь, ведущую на тот самый балкон. Их взгляды встретились мгновенно. Кэтрин замерла. Стефани застыла в дверном проёме. Молчание длилось доли секунды, но было насыщенным. Кивок Джерманотты был краток и многозначителен — и приветствие, и вопрос о разрешении войти. Кэтрин ответила едва уловимым, но безошибочным наклоном головы. Получив этот молчаливый знак, певица направилась сначала к перилам балкона. Умные камеры, следящие за движением в VIP-зоне, мгновенно поймали её образ и вывели на экраны. Волна восторженного, визгливого ликования прокатилась по танцполу. Её лицо озарила широкая, открытая, сияющая улыбка, и она помахала рукой — размашистый, объединяющий жест.  В динамиках мощно грянула песня «Monster». Энергия в зале, и без того высокая, взметнулась выше. Леди Гага окинула всех заботливым взглядом, будто проверяя обстановку и  плавно развернулась. Её взгляд снова нашёл Кэтрин. Неспешно, с той же грацией, она пересекла пространство и опустилась на диван. Рядом. Сократив дистанцию до интимных сантиметров.  — Как Вам выступление, Кэтрин? — Гага произнесла это тихо, почти шёпотом. Её голос всё ещё нёс в себе лёгкую хрипоту — напряжения связок, выплеска адреналина на сцене. Но теперь в нём проступали иные обертоны: усталость, смешанная с неуверенностью, и та тихая, вопрошающая нота, которую она приберегала лично для Кэтрин. Та ответила улыбкой. Идеальной, отполированной, непринуждённой. В её глазах, однако, мелькнула вспышка чистого, нефильтрованного огонька, мгновенно взятого под контроль. — Это было… поистине великолепно, — прозвучал ответ. Слова были формальными, но произнесены с такой весомой искренностью, что любая тень лести в них растворилась без следа. Это была не комплимент, а констатация факта, произнесённая с почтительным потрясением. Стефани лишь кивнула в ответ, делая медленный, немного дрожащий вдох. Её тело постепенно возвращалось к спокойствию. Она чувствовала лёгкую дрожь в кончиках пальцев и едва ощущаемую пульсацию в висках. Её взгляд скользнул по низкому столику. Он остановился на бутылке шампанского, торчавшей из серебряного ведёрка, где лёд уже подтаял. Движение её руки было отработанным: пальцы обхватили влажное горлышко, большой палец нашёл упор — один лёгкий, уверенный поворот, и раздался приглушённый хлопок. — Будете? — голос теперь был чуть громче, но всё так же мягок. Кэтрин ответила кивком,  движение было чуть скованным, будто каждое действие требовало сейчас от неё дополнительных усилий. Стефани, наклонившись вперёд, медленно наполнила два хрустальных бокала. Золотистая жидкость пенилась, искрилась, ловила отблески света от эффектов. Она протянула один бокал, и Кэтрин приняла его. Актриса тут же поднесла его к губам и сделала несколько быстрых, мелких глотков, почти не чувствуя вкуса. Ей нужно было действие, физическое ощущение, которое отвлекло бы от другого, более сильного — от того, как близко находилась женщина рядом, как от неё исходило тепло, как её запах смешивался с ароматом шампанского, создавая дурманящую ауру. — Утолили жажду? — спросила певица, всё ещё держа бутылку за горлышко, её взгляд упал на алый, влажный полумесяц, оставленный помадой Кэтрин на тонком краю хрусталя. Зета-Джонс позволила себе слабую, робкую улыбку. Она избегала прямого взгляда, и допила остатки одним долгим глотком, словно пытаясь смыть комок, застрявший в горле, или залить холодком тлеющие внутри угли смущения и напряжения. — Поговорим? — продолжила Джерманотта, не отводя пристального внимания. Она мягко подвинулась на диване ещё на несколько сантиметров, сократив и без того минимальную дистанцию. Теперь складки её платья почти касались колен женщины. — Я не уверена, что нам… что это уместно, — начала Кэтрин, голос, обычно такой собранный и отчётливый, прозвучал тихо, с лёгкой, предательской дрожью. Она инстинктивно отодвинулась.  Однако Стефани была быстрее и решительнее. Её рука мягко, но без возможности сопротивления, забрала пустой бокал. Кончики их пальцев встретились на прохладном стекле — мимолётное, но жгучее прикосновение. — Но Вы всё же приехали. — прошептала она, в голосе звучала железная логика, против которой не было готовых аргументов. Она снова принялась наливать, медленно, заставляя струйку шампанского тянуться.  — А Вы меня позвали. Лично, — парировала Кэтрин, в ответе, наконец, проступила нотка твёрдости, словно она обрела почву под ногами. Она взяла наполненный бокал обратно, и теперь её взгляд поднялся и встретился со взглядом Стефани прямо, без уклончивости.  — А Вы не отказали.  — Между нами.. есть… нечто.. — Попыталась оправдаться Кэтрин, но слова застряли в горле.  — …и это «нечто» следует навсегда забыть? Возможно, — мгновенно дополнила Стефани. Она сделала легкое, небрежное движение плечом. Бутылка с чуть более громким, чем необходимо, стуком вернулась на столик. Взгляд певицы ускользнул, уставясь в какую-то точку на полу. — Я сама… я не могу дать этому объяснение. Не понимаю, что именно сподвигло тогда, — проговорила она, в голосе зазвучала растерянность без прикрас, чистая, обнажённая неуверенность. Она взяла свой бокал и откинулась на спинку дивана, создав внезапную физическую дистанцию. — Не знаю, какими мотивами мы руководствовались. — У нас у обеих, Стефани, есть обязательства. Семьи, — тихо произнесла Кэтрин, но с неопровержимой чёткостью. — Это так. И всё же, мы… — начала Джерманотта, голос стал тише, словно сдавленный тяжестью этих самых обязательств. Она искала слова, которые не хотели складываться в предложение. Но Кэтрин перебила её. Резко. — Мы — коллеги. Исключительно.у — Разве между коллегами возможно это «нечто» подобное? — голос Стефани сорвался в беззвучный шёпот, обнажая всю глубину. Слова просто выдохнулись, поникшие. Её взгляд потускнел, утратив фокус, будто отражая внутреннюю пустоту, наступившую после откровенного вопроса. Кэтрин застыла в немой тишине. Она уставилась на женщину напротив, но её сознание отчаянно анализировало сам фундамент их отношений. Воздух между ними сгустился, стал звенящим от неозвученных мыслей. Даже настойчивый, басовитый гул басов со стороны танцпола, растворился, превратившись в фоновую, беззвучную вибрацию. Их мир сузился до размеров этого балкона, где каждая была скована цепями одного и того же чувства — острой, гнетущей вины перед мужьями.  Кэтрин сделала резкий, короткий выдох. Без предупреждения, её рука совершила механическое движение — она поднесла бокал к губам и опрокинула его, осушив до дна. Стефпни вздрогнула от внезапности, её пристальный взгляд мгновенно переместился на резкую линию подбородка женщины, на лёгкое движение гортани. Пустой бокал опустился на стеклянную поверхность столика. И только тогда Кэтрин подняла глаза. Всё светское притворство, вся защитная полировка с них осыпалась, обнажив усталую решимость. — Пожалуй, стоит начать с чего-то более крепкого, — голос прозвучал низко и ровно, без вопросительной интонации. Она сделала паузу, собирая слова в твёрдые, неопровержимые аргументы. — Без… предварительного анализа произошедшего между нами, — Кэтрин чётко выговаривала каждый слог,— мы не сможем восстановить нормальное… профессиональное взаимодействие. — Она почти физически ощущала, как строит барьер из  деловых терминов, пытаясь отгородить ими эмоциональную путаницу. — Эту неловкость необходимо устранить.  Уголки губ Стефани дрогнули, натянувшись в подобие улыбки. — Я заберу микрофон, — проговорила она, голос звучал приглушённо. Она медленно поднялась с дивана. — И распоряжусь, чтобы нам принесли… — Она намеренно оборвала фразу на полуслове, передавая инициативу выбора.  — Виски, — ответила Кэтрин без малейших колебаний. Выдержав краткую паузу, во время которой её взгляд будто оценивал внутренние запасы собственной смелости, добавила. — Или текилу. — Она откинулась на спинку дивана, глаза зафиксировались на Стефани, наблюдая за малейшей реакцией. — Решайте сами. Что Вам в данный момент больше подойдёт. — Джерманотта ответила безмолвным, но выразительным кивком. В этом простом движении головы заключалось гораздо больше, чем просто согласие на напиток: это было принятие условий предстоящего тяжёлого разговора, молчаливое признание, что путь назад уже отрезан. Повернувшись, она двинулась к двери, в осанке читалась собранность — уверенность в выборе встретить неопределённость лицом к лицу, вооружившись хотя бы хрустальным бокалом и крепким алкоголем. ~~~ Стефани шагнула в полумрак своей гримёрки, и дверь с мягким стуком затворилась за её спиной, отсекая пустоту коридоров. Взгляд, привыкший к неонам, мгновенно выхватил из темноты тусклый прямоугольник экрана на туалетном столике. Телефон. Она оставила его здесь перед выходом, намеренно отрезав себя от мира, чтобы полностью отдаться сцене. Она подошла ближе. Экран, уловив движение, вспыхнул, осветив её черты холодным синеватым светом. Уведомление. Сообщение от Майкла: «На конференции. Люблю тебя». Краткость этих слов, их будничная, укоренённая нежность вызвали у неё непроизвольную, сокровенную улыбку. Пальцы, действуя на автомате, коснулись стекла, разблокировали его и вывели на клавиатуру. Ответ родился легко, отточенный годами подобных диалогов: «Горжусь тобой. Сейчас будет основная часть. Люблю тебя». Она отправила, и палец на мгновение замер над экраном, будто ощущая исходящее от сообщения тепло. И в эту секунду совершенной тишины она услышала вибрацию. Лёгкое, настойчивое жужжание раздалось чуть правее. Любопытный взгляд скользнул по поверхности кресла. Там, в полутьме, лежала сумка — строгая, из дорогой кожи. Кэтрин Зеты-Джонс. Стефани потянулась к ней, не раздумывая. Сумка оказалась в её руке. Замок поддался без сопротивления, расстегнувшись. Внутри, среди мелочей, лежал телефон. И он вибрировал. Экран пылал в глубине сумки, освещая её изнутри. На нём пульсировало: «Доченька». Простое слово. Обычный звонок. Но оно ударило в Стефани с физической силой, сжав ей горло внезапным приступом нежности. Она сама так отчаянно хочет когда-нибудь стать матерью. Представить это ощущение — маленькие ручки, доверчиво обвивающие шею, этот безусловный свет… Возможно, это и есть та самая, самая тёплая гавань в жизни. Она задержала дыхание. С аккуратностью, уложила сумку оьратно, поправила ремешок, закрыла замок. Положила всё на место, с точностью восстановив, будто ничего не трогала. Ни свой, ни телефон Кэтрин, она не взяла. Сознание чётко обозначило этот момент: сейчас они с Кэтрин были свободны от устройств, от напоминаний о других ролях. Это был шанс. Первый и, возможно, последний чистый промежуток, лишённый внешнего шума, где можно было что-то решить и наконец поставить точку. Усталость от этой изматывающей неопределённости, от постоянного балансирования на лезвии, пересилила всё. Она не собиралась упускать этот шанс. Стефани резко развернулась, и платье шелестнуло вокруг её ног. Рука уверенно легла на ручку. Выйдя в коридор, она снова стала «Леди Гагой» — осанка выпрямилась, маска собранности мгновенно натянулась на лицо. К ней тут же приблизилась ассистентка, деловито протягивая микрофон. — Ваш микрофон, — произнесла девушка тихим, почти беззвучным голосом. Гага кивнула, принимая оборудование. Её пальцы привычным жестом проверили выключатель, нашли шероховатость кнопки. — Благодарю. Вы принесли то, что я просила? —  голос прозвучал низко, без посторонних интонаций.  — Всё выполнено в точности, как Вы указали, — так же тихо и чётко ответила ассистентка и, встретив утвердительный кивок, растворилась в полутьме коридора. На губах Стефани появилась улыбка. Та, что бывает у человека, сделавшего сложный выбор и теперь несущего его последствия. Она сжала микрофон в ладони, ощущая его твёрдые грани, сделала глубокий, очищающий вдох и направилась обратно. К балкону, к хрустальным бокалам, что ждали её на столике, и к Кэтрин, с которой теперь предстояло говорить начистоту.  ~~~ Вернувшись на балкон, Стефани вновь погрузилась в оглушительный гул ночного клуба. Звуковая волна — глухой, сокрушительный удар басов, пронзительные возгласы, тысячеголосый хор, выкрикивавший слова её же песен, — накрыла её с головой, ощутимая почти физически, как давление тёплой воды. Внизу, под перилами, танцпол пылал единым, мерцающим организмом, пульсирующим в такт. На мгновение её взгляд скользнул по этому живому вулкану энергии, а затем медленно переместился на фигуру, застывшую на диване. Кэтрин сидела, слегка склонившись над низким столиком, с видимой, почти наивной сосредоточенностью доедая что-то с маленькой фарфоровой тарелки. В её движениях, в этой поглощённости простым актом утоления голода, была неприкрытая, трогательная обыденность. Картина, столь далёкая от гламурного блеска премьер и отточенных светских улыбок, пронзила Стефани внезапным и острым чувством. Необъяснимая, щемящая нежность подступила к горлу, заставив углы её губ непроизвольно дрогнуть. Чтобы скрыть это предательское движение, ей пришлось слегка, почти незаметно, прикусить нижнюю губу. В сознании метнулась смущённая мысль: Почему? Почему самый простой, лишенный всякого пафоса жест этой женщины — способен вызывать в ней такой тёплый отклик? Почему даже сейчас её внимание цепляется за такие пустяки? Она подняла руку, демонстративно показывая Кэтрин небольшой чёрный микрофон в своей ладони, — немой жест, объясняющий её временное отвлечение. Та в ответ лишь кивнула, не отрываясь от тарелки, и этот спокойный, лишённый всякого напряжения жест принятия вновь отозвался в Стефани тихим эхом тепла. Она сделала несколько шагов к самому краю балкона, к прохладному металлу ограждения. Её ладонь, сжимавшая корпус микрофона, была слегка влажной. Она закрыла глаза на долю секунды, вбирая в себя рокот зала, и чётким движением большого пальца включила устройство. На гигантских экранах, обрамляющих сцену, тут же появилась её лицо — с остатками сценического блеска в глазах и той особой усталостью, что наступает после выплеска. Гул толпы, достигнув нового пика, обрушился на неё стеной звука. Сотни лиц внизу повернулись в её сторону, слившись в одно огромный, оживший восторг. — Здравствуйте… —  шепот, усиленный и распространённый мощными динамиками, прокатился над головами, создавая иллюзию интимной близости посреди этого безумия. Ей ответил новый, ещё более мощный вал криков и признаний. — Сейчас мне бы хотелось попросить вас об одном, — голос обрёл чуть большую громкость, но сохранил ту же мягкую, вкрадчивую тембральность. — Пожалуйста, встаньте поудобнее. Не теснитесь. Я… я беспокоюсь за вашу безопасность. — В этих словах не было ни капли фальшивой заботы звезды, сквозь них пробивалась подлинная, почти инстинктивная тревога. И толпа, уловив эту искренность, послушно отреагировала: давка стихла, люди стали аккуратно расходиться, заполняя свободное пространство просторного зала. В этот момент на балкон, движимый режиссёрским расчетом, бесшусно взошёл ассистент. В его руках был тонкий планшет. Стефани приняла гаджет, и её пальцы привычно, почти машинально, коснулись прохладного экрана. — На официальной странице сейчас активна специальная ссылка, — продолжила она, тихий, доверительный голос вновь заставил зал замереть в ожидании. — Перейдите по ней, войдите по номеру билета и вы сможете задать мне вопрос. Прямо сейчас, в реальном времени. У вас есть несколько минут, пока алгоритм случайным образом отберёт несколько самых интересных. — Пока её внимание было формально приковано к залу и планшету,  сознание с чёткостью фиксировало присутствие Кэтрин позади. Та откинулась на спинку дивана, и её поза обрела ту расслабленную, пластичную грацию, которую дарит лёгкое алкогольное опьянение. Она полулежала, и на её усталом, прекрасном лице играла неглубокая, задумчивая улыбка, взгляд, слегка затуманенный, был прикован к Стефани. Она подмечала, как та говорит с фанатами — не сценарически-восторженно, а по-человечески мягко, с той самой тревожной, материнской ноткой в голосе. Кэтрин видела её сосредоточенное лицо, освещённое отблескам, ловила каждое скупое, но выразительное движение её свободной руки. И это зрелище — контраст между неистовой славой внизу и этой тихой, искренней заботой здесь, наверху — наполняло Кэтрин странным, согревающим изнутри чувством. Её это умиляло. Умиляло глубоко и иррационально, и она ловила себя на непонимании: почему простые, душевные проявления этой женщины, её подлинная человечность сквозь маску суперзвезды, отзываются в ней такой щемящей нежностью, тогда как логика и долг настойчиво твердят о необходимости дистанции?  На поверхности планшета начали появляться отобранные алгоритмом вопросы. Пятнадцать вопросов, содержащих любопытство, обожание, и сокровенные признания между строк. Стефани, с её профессиональной способностью к мгновенному поглощению текста, начала медленно скользить взглядом по экрану. Каждый вопрос она пропускала через внутренний фильтр, рождая ответы — то развёрнутые и душевные, то уклончивые и отточенные годами дипломатичной практики. Её голос, усиленный микрофоном до бархатного, обволакивающего тембра, парил над притихшим в ожидании залом.  Кэтрин не отводила взгляда. Её внимание было поглощено не содержанием, а формой — виртуозной работой исполнительницы. Она наслаждалась поставленностью каждого слова, едва уловимой игрой интонаций, тем, как Стефани буквально лепила пространство вокруг себя одним лишь звуком своего голоса. Это был высший пилотаж публичной коммуникации, и актриса изучала его с профессиональным восхищением, в котором, однако, уже проскальзывала тень чего-то более личного, почти интимного. Внезапно её погружение нарушило острое, щекочущее чувство — незримый, но ощутимый луч чужого внимания, упёршийся в неё. Она резко, с лёгким усилием, перевела взгляд в сторону. В дверном проёме, обрамлённом мягким светом из глубины коридора, стоял молодой ассистент с бесстрастным лицом, кто принес планшет. А из-за его плеча, выглядывали двое танцоров. Их фигуры, подчёркнутые облегающей чёрной одеждой, были до боли знакомы по каждому отточенному движению на сцене — они были абассадорами хореографии, живой энергией. Сейчас же они тихо перешёптывались, а их глаза, широко раскрытые в полутьме, были прикованы к Кэтрин. В этом взгляде не читалось ни фамильярности, ни оценки — лишь чистый, детский восторг и благоговейное любопытство, будто они увидели не просто обычную кинозвезду. Слегка удивлённая, но польщённая, актриса позволила себе ответить лёгкой, одобрительной улыбкой и едва заметным кивком. Один из танцоров — светленький, чуть ниже другого, — медленно, почти на цыпочках, отделился от косяка и сделал несколько осторожных шагов вперёд. — Можно? — его шёпот был почти неслышен, но она прочла вопрос по движению губ. Она кивнула снова, более определённо, и её ладонь бесшумно опустилась на обивку дивана рядом, ясно обозначая приглашение. Стефани, чей слух был настроен на малейшие фоновые помехи даже во время выступления, уловила движение и едва слышный шорох сзади. Не прерывая ответа, она на полслове обернула голову. Её взгляд скользнул по фигуре танцора, подбирающегося к дивану, затем мельком встретился с глазами его товарища у двери. На её губах в тот же миг расцвела мгновенная, тёплая и понимающая улыбка. Она легко, почти незаметно подмигнула им обоим — быстрый, дружеский и разрешающий жест — и так же плавно вернулась к ожидающим её лицам внизу. — На чём же я остановилась… — её голос дрогнул, окрасившись сдерживаемым смешком, и она на секунду опустила микрофон, чтобы прочистить горло. Этот крошечный, человеческий сбой, эта искренняя, не отрепетированная эмоция вызвала из зала новый взрыв ликующих, умилённых возгласов. Просто Стефани, зная, что этот танцор, уже много лет боготворит Кэтрин Зету-Джонс, не смогла сдержать прилива радости за его маленькую мечту, сбывавшуюся в двух метрах от неё. Она углубилась в ответы, но часть её сознания теперь была привязана к происходящему на диване. Фокус Кэтрин полностью сместился на молодого человека, который устроился рядом, сохраняя почтительную дистанцию, но всем своим существом излучая сдерживаемое волнение. — Здравствуйте… я, — начал он, нервно теребя край своего рукава. Его голос звучал глуше речи Стефани, но она различала каждое слово. — Я вами… безумно восхищаюсь. С самого детства. — Кэтрин внимательно, почти изучающе посмотрела на его лицо. Черты были молодыми, резкими, с характерным для профессионального танцора упругим рельефом скул и челюсти. — Привет, — мягко отозвалась она, вглядываясь, пытаясь найти в его облике что-то знакомое за пределами сцены. — Ты… мне кажется, мы не пересекались за кулисами. — Он кивнул, оживляясь. — Я репетировал на основной сцене, а потом… — на его губах появилась смущённая, но сияющая улыбка. — Мне сказали, что Вы здесь. В качестве гостьи нашего босса. — Последнее слово он произнёс с лёгкой, почтительной иронией, бросив быстрый взгляд на спину Леди Гаги. Услышав это, Стефани, не прерывая повествования о создании одного из своих синглов, снова издала тихое, счастливое хихиканье в микрофон, и этот звук, подхваченный усилителями, вызвал ещё одну волну тёплого гула из зала. — Ой, простите… — прошептал танцор, словно спохватившись, но энтузиазм пересилил смущение. Осторожно, почти с благоговением, он закатал рукав своей и из кармана узких тренировочных брюк достал толстый перманентный маркер. — Вы не могли бы… Оставить автограф? — Он указал на гладкий бицепс, предлагая его в качестве необычного, но несомненно долговечного холста. Кэтрин фыркнула, закрыв на мгновение глаза и лицо ладонью в комичном жесте, сочетавшем смущение, удивление и умиление. — Что ж, если уж на то пошло… Разумеется, — голос прозвучал тепло и снисходительно. Она взяла маркер. Её пальцы на несколько секунд легли на его напряжённую, тёплую кожу, пока она выводила четкую, изящную подпись. Они разговорились — сначала о её ролях, потом о его карьере, о разнице между дисциплиной на съёмочной площадке и в танцевальном классе. Кэтрин, вопреки возможным стереотипам, обожала такие беседы. В них была особая, освежающая искренность, энергия бескорыстного обожания, которое не требовало ничего, кроме этого момента. Они проболтали минут пятнадцать, пока из темноты его не окликнул мягкий голос напарника. Танцор вскочил, ещё раз бросив на неё взгляд, полный немой благодарности, и бесшумно растворился в полутьме.  Тишина, опустившаяся после его ухода, была вдруг звонкой и почти осязаемой. Внимание Кэтрин медленно, но неуклонно повернулось обратно, к силуэту у перил балкона. После этого момента, как её взгляд снова полностью сфокусировался на Стефани, прошло чуть меньше часа, и та как раз подносила палец к экрану планшета, касаясь последнего, пятнадцатого вопроса. Над залом повисла густая, осязаемая тишина, словно само пространство задержало дыхание в ожидании последнего слова. Даже приглушённый гул генераторов и далёкий стук басов стихли, растворившись. Все взгляды были прикованы к ней. Лицо Гаги стало задумчивым, её брови слегка сдвинулись, а взгляд ушёл куда-то внутрь, на миг потеряв связь с внешним миром. Она медленно подняла глаза от сияющего экрана планшета, позволив им скользнуть по морю лиц. И на губах, будто вопреки сознательной воле, начала проступать улыбка — сокровенная, наполненная лёгкой игрой и едва уловимой тайной. — Меня спросили… — голос, нарочито тихий и доверительный. Она сделала паузу, сдерживая весёлый, нервный смешок, который пытался вырваться наружу. — …что за элегантная незнакомка удостоилась чести скрываться со мной на этом балконе? — Слова прозвучали, и Кэтрин, сидевшая в тени, ощутила, как всё внутри её сжалось в ком. Её спина мгновенно выпрямилась, став неестественно прямой, каждый мускул напрягся до дрожи. Внизу пробежал первый, настороженный шёпот. Отчётливая мысль пронзила сознание: Все разлетится. Миллионы камер в телефонах, мгновенные посты, искажённые слухи. Её муж, её семья… они узнают не просто то, с кем она была, а где — в самом эпицентре безумного шоу, в то время как дома её ждал пропущенный семейный ужин. Она почувствовала, как пол под ногами теряет твёрдость. Леди Гага плавно, в замедленном темпе, повернула к ней голову. Их взгляды встретились — вопрошающий, полный немого обещания контроля, и другой, в котором плескалась паника. Кэтрин ЗЕта-Джонс, ее лицо внезапно побледневшее, сделала едва заметное, но отчаянное движение головой — нет. Мольба и запрет. — Но моя таинственная леди… — Гага прошептала ещё тише, и слово «моя», сорвавшееся с её губ, повисло в воздухе, словно искра. Оно проскользнуло нечаянно, поразив обеих одновременно: Кэтрин — внезапным трепетом, смесью испуга и странного, запретного тепла; Стефани — внутренним шоком от самой себя, от этой вырвавшейся наружу, бессознательной интимности, граничащей с обладанием. — …не желает раскрывать личность, — закончила она,  улыбка стала сложной — в ней читались и извинение, и сожаление, и капелька насмешки над ситуацией. Шепот внизу перерос в оживлённый гул. И вдруг, поборов общий рокот, из толпы вырвался ясный, наглый крик: «Она как-то связана с вашими новыми проектами?!». Крик подхватили, он обрастал одобрительными возгласами, требованиями, любопытством, сливаясь в единый мощный аккорд нетерпения. — Даже если это и так, — Гага заставила свой голос звучать как мягкую, загадочную убаюкивающую мелодию, — то вы же прекрасно знаете мой ответ… — Она выдержала идеально рассчитанную паузу. — Вы узнаете обо всём лишь тогда, когда придёт время. Если этому суждено свершиться. — И в эту звенящую паузу ворвался новый крик, на этот раз более дерзкий и требовательный: «А можно хоть мельком посмотреть? Для тех, кто не увидел ее!». Гага вновь медленно, как в ритуале, обернулась к женщине. В её взгляде теперь был не только вопрос, но и предложение — вызов. Кэтрин металась. Леденящий страх спорил с внезапно нахлынувшей волной чего-то иного: азарта, вызова судьбе, глупого, головокружительного доверия к этой женщине, стоявшей у перил. — Не тревожьтесь, милая… — прошептала Леди Гага прямо в микрофон, и это обращение, прозвучавшее так лично, так тепло и почти по-домашнему, вызвало в зале взрыв ликующих возгласов, одобрительных свистов и смеха. — Маска — штука волшебная. Никто не разглядит за ней Ваше очаровательное личико. — Кэтрин фыркнула, и этот звук был полон облегчения и внезапно освободившегося безумия. С элегантной, поистине королевской грацией, которая была её второй натурой, она поднялась. Каждое движение было плавным, полным сознательной театральности. Она приблизилась к перилам и встала рядом со Стефани, плечом к плечу. С лёгкой, светской улыбкой, она помахала рукой в сторону зала — жест приветствия, исполненный непринуждённого достоинства и отстранённой любезности. Зал взорвался. Аплодисменты, крики, ответные взмахи руками — волна обожания накатилась на балкон. И в этот самый момент, словно удар грома среди ясного неба, из толпы раздался один-единственный, но кристально чистый и абсолютно уверенный голос, выкрикнувший громко: «Кэтрин Зета-Джонс?!». Весь зал ахнул в унисон. Сходство, раз уж его назвали по имени, стало ослепительно очевидным, неопровержимым. Гага не смогла сдержаться — её лицо озарила улыбка. Кэтрин, вся вспыхнув от смущения, закрыла лицо ладонью и, словно ища укрытия, уткнулась лбом в плечо Стефани. Толпа умилилась, затихла на секунду, а затем разразилась новыми овациями, когда Леди Гага естественно, почти рефлекторно, обняла её за плечи, мягко притянув к себе в защитном, успокаивающем жесте. И тут же перевела тему. — Всем вам — спасибо за эти чудесные вопросы! — провозгласила она, голос, снова полный силы и энергии, заглушил шум. Зал ответил оглушительной, не смолкающей овацией. Кэтрин, взяв себя в руки, выпрямилась. Она облокотилась ладонями о прохладный металл перил, её взгляд, теперь уже открытый, спокойный и даже немного игривый, пошёл по ликующему морю лиц. — Отлично повеселитесь, мои Маленькие Монстры! — крикнула Гага, поднимая руку в своём фирменном жесте. И тут Кэтрин, неожиданно наклонившись к микрофону, который Гага тут же, с улыбкой, подвинула в её сторону, добавила. Её голос — низкий, бархатный, с характерными томными переливами, тот самый, что знали миллионы, — эхом разнёсся по всему пространству. — И… жуткого вам Хэллоуина. Стефани была искренне и глубоко тронута этим порывом. Её ошеломление сменилось чистой, неподдельной радостью, отразившейся в сияющих глазах и ещё более широкой улыбке. А зал, получив окончательное, голосовое подтверждение, взревел так, что, казалось, содрогнулись стены. Кэтрин, быстро, словно выпуская на волю последние остатки смущения, ещё раз одарила всех лёгким взмахом руки и, сохраняя на лице счастливую, чуть смущённую улыбку,  удалилась обратно в уютную тень дивана. Стефани проводила её долгим, тёплым, многослойным взглядом и повернувшись к залу в последний раз, она послала в толпу свой фирменный жест и отточенный бросок летящих поцелуев с кончиков пальцев. И только тогда, разорвав последнюю видимую нить, связывающую её со сценой и публикой, она плавно развернулась и пошла вслед за Кэтрин. Вновь включился бесконечный, микс из её же альбомов, и танцпол возобновил своё ритмичное биение. Музыка, теперь уже лишённая энергетического заряда живого выступления, превратилась в гул, саундтрек к медленному рассеиванию толпы. Программа вечера была выверена до минуты, растянувшись до четырёх утра, но кульминация, самая яркая вспышка, уже осталась позади: стрелки неумолимо пробили два ночи ночи, вступая в фазу угасания. Женщины снова оказались в углублении дивана, теперь окончательно отрезанном от всеобщего внимания. Они молчали несколько минут, и эта пауза была густо насыщенной только что отгремевшей бурей — публичным разоблачением, взрывом смеха, страхом и его последующим, странно освобождающим преодолением. Стефани медленно, с видимой усталостью в движениях, потянулась к низкому столику, где стояла бутылка текилы премиум-класса с матовой этикеткой. Лёд в ведёрке уже давно растаял, оставив лужицу воды. Она взяла бутылку, стекло оказалось прохладным и скользким. Её движения были лишены всякой театральности — простые, бытовые. Она открыла бутылку и наполнила два стакана, прозрачная жидкость, плеснулась. Поставив бутылку, она молча протянула один стакан Кэтрин. Та приняла его.  — Вам переживаете? Вам необязательно было это делать..— голос Стефани прозвучал настолько тихо, что его едва можно было различить под доносящейся снизу музыкой. В вопросе сквозила сложная гамма — искренняя забота, глубинное любопытство к её состоянию и, возможно, смутная тревога за последствия, которые они обе теперь игнорировали. Кэтрин в ответ лишь медленно, почти печально, покачала головой. Это было отрицание — не страха как такового, а, скорее, готовности в эту секунду анализировать его, впускать холодную логику в пространство, согретое алкоголем и адреналином. Не говоря ни слова, одним резким движением, она поднесла стакан к губам и опрокинула его. Острая, обжигающая волна текилы хлынула в горло, заставив её на мгновение сомкнуть веки. Стефани, не отводя от неё пристального, изучающего взгляда, молча, зеркально повторила её жест.  Молчание начало медленно таять, по мере того как стаканы вновь и вновь наполнялись. Границы между ними, прежде такие чёткие и охраняемые, стали размываться, смягчаться под влиянием крепкого напитка. Слова текли легче, смех становился громче, естественнее, менее контролируемым. И так, незаметно для самих себя, они переступили незримую черту, достигнув той точки опьянения, где тело наполняется лёгкой, приятной тяжестью, разум теряет привычную резкость, но не ясность, а внутренние запреты тихо отступают, уступая место опасной, головокружительной раскрепощённости. Они не были пьяны в привычном смысле — они достигли состояния, когда обычные тормоза, сдерживающие импульсы, будто бы временно отключили. Они просидели так долго, что не сразу осознали кардинальную перемену в звуковом пейзаже вокруг. Музыка окончательно стихла, сменившись приглушёнными, деловитыми голосами и эхом одиноких шагов по пустующему полу. — Моя команда… уже выводит последних гостей, — пробормотала Стефани, её голос был хриплым от выпитого. Она откинулась на спинку дивана, устремив взгляд в тёмный провал за перилами, где ещё час назад бушевало куча людей. Снизу доносились короткие реплики охраны по рации. Кэтрин тяжело вздохнула. Её мысли плыли, а тело отзывалось приятной усталостью. — Мне… категорически нельзя появляться дома в таком состоянии, — прошептала она, констатируя очевидный и безрадостный факт. Уголки губ Стефани дрогнули, сложившись в усталую, но тёплую, понимающую улыбку. — Поедете со мной? — она задала вопрос тихо, намеренно избегая прямого взгляда, устремив глаза куда-то в сторону выхода, будто предлагая самую простую, бытовую помощь. — Я… я могла бы просто взять номер, — слабо возразила Кэтрин, хватаясь за этот спасительный, социально одобряемый вариант. Её сознание, ещё пытавшееся цепляться за условности, мутилось. — Вы же приехали с мужем, Стефани… я не хочу создавать неудобств, я просто… — Нет смысла ночью, в таком виде, заселяться одной в отель, — мягко, но с той неоспоримой, тихой уверенностью, что не оставляет места для возражений, отрезала Стефани. Её голос прозвучал практично и твёрдо. — Мы снимаем целый дом. Там несколько спален. Одна из них всегда наготове для гостя. — Она сделала многозначительную паузу. Её рука, лежавшая на диване, переместилась чуть ближе, её ладонь оказалась в сантиметре от бедра Кэтрин, не касаясь, но излучая тепло и создавая незримую связь. — Поехали. И тогда она подняла на неё взгляд. В нём не было ни вызова, ни давления, ни соблазнительного намёка. Это был взгляд, полный странного спокойствия и тихой решимости. Она смотрела так пристально и так глубоко, что у Кэтрин перехватило дыхание, а в груди защемило от внезапного, острого волнения. Взгляд Кэтрин сам собой, предательски, соскользнул на её губы — чуть приоткрытые, теперь уже лишённые помады, — и с усилием, вернулся к глазам. Вся та дистанция, все те барьеры, что она так старательно возводила на протяжении всего вечера, внезапно показались хрупкими, лишёнными смысла. Она закивала. Сначала медленно, почти не веря собственному согласию, а потом — увереннее, с капитуляцией, которая принесла не страх, а странное облегчение. — Хорошо… — выдохнула Кэтрин, голос, тихий, обрёл твёрдое, окончательное звучание. — Хорошо. Поехали.  Кэтрин и Стефани, собравшие вещи и сменившие сценические и вечерние наряды на более удобную одежду, оказались на опустевшей служебной парковке. Сам процесс переодевания в тесноватой, залитой светом ламп, гримёрке, прошел в атмосфере сгущённого, почти невыносимого напряжения. Они двигались вокруг друг друга, стараясь избегать прямых взглядов в зеркале, где их отражения пересекались. Каждое движение в замкнутом пространстве было случайностью: натягивая одежду, они случайно едва касались друг друга; случайная шутка обретала двусмысленный оттенок; взгляд, украдкой брошенный на отражение другой в зеркале, моментально ловился и так же быстро отводился, оставляя после себя лишь жгучий след. Между ними непрерывно прыгали искры, короткие замыкания, которые не могли погасить даже остатки алкоголя в крови. Но импульсы сдерживались. Пока. Воля, хоть и ослабленная усталостью, выпивкой и эмоциональной встряской, ещё держала оборону, отстраивая последние хлипкие барьеры перед нарастающим притяжением. Вырвавшись на прохладу ночного воздуха, под небо, они облегчённо вздохнули, словно сбросили часть давящего груза. Теперь они могли позволить себе просто быть — уставшими, слегка потрёпанными, но освобождёнными от необходимости держать маску. Они смеялись, и смех их был громким, искренним, почти истеричным — над абсурдностью, над собственной неловкостью, над всей этой чередой событий. Под этот очищающий хохот они и погрузились в глубокие сиденья чёрного внедорожника с затемнёнными стёклами. Водитель, мужчина с выдержанным, профессионально отстранённым лицом, мельком взглянул в зеркало заднего вида. Его глаза, привыкшие к многому, на долю секунды задержались на двух женщинах, быстро анализируя динамику, степень опьянения, настроение. — Доброй ночи, — его голос был ровным, лишённым каких-либо интонаций. — Уточним конечную точку для Вашей спутницы, мисс Джерманотта? — Стефани оторвалась от Кэтрин, с которой они всё ещё обменивались тихими, сбивчивыми смешками над какой-то шуткой. В её руке была полупустая бутылка виски. — А, Питер… — протянула она с лёгкой игривостью в голосе. Кэтрин, всё ещё улыбаясь, смущённо кивнула в сторону зеркала. — Знакомься, это Кэтрин Зета-Джонс! — Стефани с размашистым, почти клоунским жестом «представила» её, как драгоценность. Та, мгновенно входя в роль, приняла вызывающе гламурную позу и фыркнула смешком. В отражении зеркала заднего вида мелькнула едва уловимая тень замешательства на всегда бесстрастном лице водителя. — Прошу прощения, мисс Зета-Джонс. Не сразу признал. В таком случае, куда направляемся? — Стефани фыркнула, откидываясь на мягкую кожу сиденья. — Что ж, не каждый способен разглядеть такую красоту с первого раза, — с преувеличенной, театральной томностью протянула она, наклоняясь к Кэтрин так близко, что их плечи соприкоснулись, а тепло стало ощутимым. — Полно, Стефани, — смущённо пробормотала Кэтрин, опуская глаза, но её улыбка от этого лишь стала шире. — Маршрут общий, Питер, — голос Стефани вдруг приобрёл чёткие нотки, резко контрастируя с только что звучавшей игривостью. Она передала бутылку Кэтрин и, наклонившись вперёд, нажала почти невидимую кнопку на центральной консоли. С лёгким звуком выдвинулся мини-бар, и её пальцы уверенно извлекли оттуда два тяжёлых хрустальных стакана в серебряных подстаканниках. — Не будем терять время впустую, — тихо произнесла она и протянула один из стаканов женщине. Та закусила нижнюю губу, и в её глазах, блестящих в полутьме салона, промелькнула целая буря — мимолётное сомнение, тут же затопленное нахлынувшей волной азарта и желания продолжить. Молча, она приняла холодный хрусталь. Их пальцы встретились — намеренно, касание длилось на долю секунды дольше, чем того требовала простая передача. Дорога заняла не более получаса, но этого промежутка времени хватило, чтобы допить виски. Когда машина плавно остановилась у кованых ворот, скрывающих от посторонних глаз фасад просторного дома, они вышли на прохладный ночной воздух. Их движения были скорее утомленными, чем шаткими: они держались на ногах уверенно, но с расслабленной грацией, что выдаёт состояние. Речь их была чуть замедленной, слова иногда путались, накладываясь друг на друга, но со стороны это могло сойти за следствие эмоционального и физического истощения после долгой ночи. Однако внутри царило иное. Это было то самое зыбкое, пограничное состояние: разум уже отдалился от трезвости и нёсся к опьянению, теряя чёткость очертаний и логику, но ещё не погрузился в полное беспамятство. Это был опасный момент на грани, последний проблеск условного контроля, за которым ждало полное растворение. И именно на этой хрупкой вершине у них закончился алкоголь. Они шли, продолжая обрывки какого-то бессвязного, весёлого диалога, смеясь над мелочами, которые казались невероятно смешными только им двоим. Кэтрин инстинктивно искала опору, и её рука сначала нащупала руку Стефани, а затем обвила её локоть, прижимаясь всем боком, сокращая дистанцию до минимума. Её взгляд, томный и потерянный, постоянно скользил по профилю Стефани, пытаясь поймать её глаза, прочесть в них ответ на вопросы, которые она сама боялась задать. Они медленно приблизились к массивной двери. Стефани потянула за ручку — намертво. Ключи? Где-то в бездне её сумки, куда сейчас не было сил и желания спускаться. Не задумываясь, она нажала на кнопку звонка, и в тишине ночи прозвучал настойчивый звон. Прошло несколько минут, каждая из которых в напряжённом ожидании растягивалась в вечность. Наконец, дверь открылась. В проёме, залитом тёплым светом из холла, стоял мужчина. Майкл Полански. На его лице в первую секунду была написана привычная, полу-сонная улыбка человека, ждущего домой уставшую после работы жену. Но эта улыбка прожила меньше мгновения. Она дрогнула, сползла и полностью испарилась, сменившись чистым, немым, абсолютным шоком, когда его взгляд переметнулся с Стефани на женщину, прильнувшую к её руке, а затем снова вернулся к жене, будто ища подтверждения бреду.  — Кэтрин… Зета-Джонс? — выдохнул он, произнеся её имя тихо, с благоговейным ужасом. Майкл был большим поклонником её творчества: он мог часами цитировать диалоги из её ранних фильмов и восхищался её актёрским мастерством. Видеть её здесь, в своём доме, в предрассветные часы, явно выпившую и держащуюся за руку его жены, было событием, выходящим за рамки любого возможного сценария. Кэтрин смущённо отвела взгляд, чувствуя, как по её шее и щекам разливается волна жгучего стыда и неловкости. Она инстинктивно попыталась отстраниться, но рука Стефани мягко удержала её на месте. — Видишь, дорогая, — тихо, с лёгкой, почти колкой иронией протянула Джерманотта, обращаясь к женщине, но не сводя глаз с мужа. — Я же предупреждала. Первое, что заметит мой Майкл — это ты. — Её тон был игривым, провокационным. Она переводила взгляд с одного ошеломлённого лица на другое, явно получая удовольствие от производимого эффекта. Она тихо фыркнула и жестом, полным фамильярного гостеприимства, пропустила Кэтрин вперёд, в светлое пространство холла. Пока та делала нерешительный шаг вперёд, они обе автоматически начали снимать верхнюю одежду, как будто этот бытовой ритуал мог придать ситуации нормальности. Кэтрин стянула с плеч длинное пальто из мягкой шерсти, а Стефани расстегнула и сбросила объёмный чёрный бомбер. Затем они занялись обувью. Кэтрин, наклонившись, сняла свои высокие лабутены. Без них её рост уменьшился со 180 сантиметров до её естественных 171, и теперь она оказалась почти на уровне глаз Майкла, тогда как до этого в обуви они были практически одного роста. Стефани же скинула свои знаменитые платформы-стрипы высотой в целых 25 сантиметров. Без этих архитектурных сооружений её фигура претерпела разительную перемену: из статусных 180 сантиметров она буквально съежилась до своих натуральных 155. Теперь она казалась хрупкой, почти миниатюрной рядом и с Кэтрин, и со своим мужем. — Здравствуйте, — наконец прошептала Кэтрин, её голос звучал приглушённо, пока она аккуратно ставила ноги на прохладный паркет. Майкл, всё ещё собирая в голове этот пазл, на автомате ответил. — Д-добро пожаловать…, — но его голос сорвался. Он молча, заворожённо, пропустил их дальше в дом, его разум явно отставал от действий тела. Когда Стефани проходила мимо, он, наконец, нашёл в себе силы прошептать. — Стеф… что… — Любимый… — перебила она его, голос внезапно стал тёплым, ласковым, полным обещаний. Она обвила его шею руками, притянула к себе и накрыла его губы своим поцелуем. Он инстинктивно обхватил её за талию, его пальцы впились в тонкую ткань футболки. Поцелуй был недолгим, но достаточно выразительным, чтобы он почувствовал на её губах крепкий, чуждый привкус алкоголя. — Завтра. Я всё объясню. Честно, — она отстранилась, глядя ему прямо в глаза. На её лице играла виноватая, но в то же время непокорная и счастливая улыбка. Он лишь беззвучно кивнул, его лицо всё ещё было маской недоумения, смешанного с растущим беспокойством. Стефани медленно развернулась, оставив его стоять у двери, и направилась к Кэтрин. Та стояла посреди холла, с комком своего пальто в руках, наблюдая за этой короткой супружеской сценой с выражением глубокой неловкости и какой-то щемящей отстранённости на лице. — Пойдёмте… — пробормотала Стефани, уже подходя к ней вплотную. Её рука, теперь казавшаяся ещё более маленькой и решительной, мягко, но без возможности возразить легла на талию Кэтрин, разворачивая её и направляя в тёмный, обещающий уединение, коридор, прочь от тяжёлого, вопрошающего взгляда её мужа. Майкл остался у двери, застыв на месте. Он медленно закрыл её, щёлкнув тяжёлым замком, и проводил их долгим, потерянным взглядом, пока их силуэты не растворились в глубине дома. Он опустил голову, медленно провёл ладонью по лицу, собирая мысли в кучу, и, наконец, в знак крайней растерянности, почесал затылок. Женщины медленно прошли по широкому коридору. Их шаги почти не звучали в ночной тишине дома. Они остановились у одной из дверей. Стефани, без колебаний, взялась за холодную ручку, повернула её и мягко толкнула створку, жестом — плавным и в то же время властным — приглашая Кэтрин войти первой. Та ответила едва заметным, молчаливым кивком, в котором читалось и согласие, и остаток внутреннего сопротивления, и переступила порог, растворяясь в прохладной темноте незнакомого помещения. Стефани вошла следом, её тело, несмотря на выпитое, сохраняло удивительную физическую координацию. Дверь закрылась за её спиной с тихим, но однозначным щелчком. Её рука, действуя на автопилоте, нашла на стене гладкую пластину выключателя. Вспыхнул свет — рассеянный, льющийся из скрытых источников вдоль потолка, мягко заливая пространство и выхватывая из темноты просторную гостевую спальню. Комната дышала стерильной чистотой и прохладой. Интерьер был выдержан в сдержанной, минималистичной палитре: белого, серого, тёмного. В центре у стены стояла широкая кровать. Но внимание сразу привлекали две другие двери. Одна, слегка приоткрытая, давала мельком увидеть сияние белого мрамора огромной ванной комнаты. Другая, плотно закрытая, вела, как догадалась Кэтрин, в гардеробную. Поскольку их визит с Майклом был кратковременным, Стефани со свойственной ей практичностью решила использовать именно эту, удобно расположенную гардеробную: она была рядом с основными жилыми зонами — гостиной и холлом, тогда как её основные, обширные гардеробные находились на втором этаже или в совершенно другом крыле дома, куда идти не было ни сил, ни желания. Кэтрин замерла на месте, позволив взгляду медленно обвести пространство. — Можешь принять душ… если хочется смыть с себя всю эту суету, — голос Стефани прозвучал тихо, почти интимно в этой тишине. Она направилась к высокому, во всю стену шкафу. Дверцы открылись беззвучно, обнажив аккуратные стопки белоснежного белья. Её пальцы, знающие расположение каждой вещи, безошибочно извлекли большое, невероятно пушистое полотенце. Она повернулась и протянула его Кэтрин. В момент передачи их пальцы встретились — короткое, но осознанное касание, передающее не только предмет, но и некую долю заботы. — Чтобы почувствовать себя… свежее. — У меня нет… — начала Кэтрин, голос прозвучал сипло.  — Сменной одежды? — мягко, с лёгкой улыбкой перебила её Стефани. — Послушай, ты… ты такая стройная. Уж что-нибудь из моих вещей точно подойдет тебе. Будет немного велико, но это даже уютно, — она сделала лёгкое, разряжающее напряжение, движение плечом, и потянулась глубже в недра шкафа, доставая оттуда комплект идеально выглаженного, пахнущего свежестью, постельного белья. Она аккуратно, с бережностью, положила его на край матраса. — Пойдём, выберем что-нибудь подходящее, — сказала она уже более живо, в тоне прозвучало приглашение к небольшому, совместному действу. С этими словами она направилась к двери в гардеробную. Кэтрин в ответ лишь робко кивнула, словно её способность к речи временно покинула её. Она сделала несколько неуверенных шагов к дверному проёму и остановилась на самой границе. Она облокотилась плечом о косяк, приняв позу, одновременно расслабленную и насторожённую. Стефани, оставшись в спокойной тишине гардеробной, начала свой неспешный поиск. Её пальцы, привыкшие к фактурам различных тканей, скользили по стойкам с аккуратно развешенной одеждой, пробегали по полкам. Взгляд выхватил из ряда мягкую серую ткань. Она достала оттуда совершенно новую, ещё сохранявшую складки от упаковки, широкую футболку. Вещь была куплена на одной из недавних поездок, и ещё ни разу не надета. Стефани аккуратно встряхнула её, позволив ткани расправиться и обрести форму, демонстративно держа платье перед собой. — Как тебе?— вопрос прозвучал тихо. Кэтрин, всё ещё стоявшая в дверном проёме, позволила себе улыбнуться. Улыбка была усталой, но в её глубине таилась искренняя признательность за эту простую заботу. — Да, прекрасно… Спасибо. Наверное, у тебя найдётся и… — начала она, но Стефани уже опередила её, закончив мысль с телепатической точностью. — Сейчас принесу всё необходимое. Всё новое, не беспокойся, — мягко, но уверенно перебила она, протягивая мягкую ткань. — Полотенце есть, халат висит на крючке. — Кэтрин приняла футболку с такой бережностью, будто это был не просто предмет одежды, а талисман доверия. Её пальцы вжались в мягкую ткань. Стефани же, передав вещь, не сразу отошла. Она на мгновение застыла, взгляд, обычно такой стремительный и цепкий, внезапно стал изучающим. Она скользнула глазами по силуэту Кэтрин, мысленно сопоставляя их пропорции. Кэтрин была заметно выше её — этот факт, такой объективный и нейтральный, вдруг вызвал в Стефани прилив странного, почти детского смущения и некоего трепетного уважения перед этим физическим превосходством. Это осознание заставило её сердце на мгновение учащённо качнуться. — Я мигом… — пробормотала она, словно извиняясь за эту задержку и внезапную погружённость глазами и прошла мимо, выходя из комнаты. — Спасибо…, — тихо, но ясно отозвалась Кэтрин, возвращаясь в пространство спальни. Она медленно, с чувством глубокой усталости, опустилась на край матраса, положив вещь рядом, и погрузилась в состояние пассивного ожидания. Однако её уединение длилось недолго. В комнату, предварительно постучав костяшками пальцев по дереву, вошёл Майкл. Он замер на пороге, его фигура, освещённая мягким светом из коридора, отбрасывала длинную тень. Его взгляд, мгновенно отыскав Кэтрин, приковался к ней. Она повернула голову на звук. — Я… не мешаю? — прошептал он, голос звучал приглушённо, полный почтительного смущения. Его глаза, обычно спокойные, теперь горели сдержанным, но живым пламенем — смесью не до конца рассеявшегося шока, неподдельного, благоговейного восхищения и простого, человеческого любопытства. Она отрицательно, но мягко покачала головой, и этот жест, казалось, дал ему разрешение ступить внутрь. Он сделал это робко, осторожно, словно боясь разрушить хрупкую, висящую в воздухе атмосферу. — Я… должен признаться, что являюсь большим поклонником, — выпалил он, в тоне не было лести, лишь чистая констатация факта. — Пересмотрел, наверное, все ваши значимые фильмы. Для меня это… невероятная честь. — Мне невероятно приятно это слышать, — отозвалась Кэтрин,  голос обрёл ту профессиональную, тёплую ноту, которую она использовала с фанатами. Но здесь, в этой интимной обстановке, в спальне его арендованного дома, эти слова звучали иначе — более лично. — Я просто никогда не мог вообразить, что увижу Вас… — продолжил он, запинаясь, подбирая слова. — …в спальне Вашего с Стефани дома, глубокой ночью? — с лёгкой, понимающей усмешкой закончила за него мысль Кэтрин и мягко покачала головой. Её жест был полон самоиронии. — Поверьте, к этому и я не была готова. Он сделал ещё один неуверенный шаг вперёд, преодолевая остатки формальности. Кэтрин, следуя давно усвоенному светскому рефлексу, первой протянула ему руку для рукопожатия. — Всё же, позвольте официально: очень приятно с Вами познакомиться, Майкл. И в этот самый момент в комнату бесшумно вернулась Стефани. В её руках было все необходимое для душа. Увидев картину — своего мужа, почтительно склонившегося над изящной рукой Кэтрин, держа ее в своей ладони, — на её губах, уставших и лишённых помады, расцвела мгновенная, одобрительная улыбка. В её глазах читалось явное облегчение и даже гордость: её муж, по крайней мере, не ударил в грязь лицом, как она, и сумел сразу и быстро наладить приемлемый, доброжелательный контакт.  — Что, успели обменяться любезностями? — тихо, с лёгкой, разряжающей напряжение игривостью произнесла она, делая шаг вперёд. Майкл вздрогнул, словно вышедший из лёгкого транса, взгляд метнулся с Кэтрин на жену, а затем снова, на прощанье, на Кэтрин. — Нет-нет, я… пожалуй, оставлю Вас. Вам, наверное, нужно привести себя в порядок и отдохнуть, — поспешно произнёс он, отступая на шаг и восстанавливая дистанцию. Он направился к выходу, но, проходя мимо Стефани, замедлил шаг. Он наклонился к ней, и его губы, тёплые и мягкие, легонько коснулись её лба в привычном, успокаивающем жесте. Шёпот был предназначен только для её уха. — Я буду в гостиной. Когда… освободишься.  Она в ответ лишь коротко, почти невесомо кивнула. Как только дверь за Майклом беззвучно прикрылась, внимание Стефани вернулось к Кэтрин, которая уже поднялась с кровати, держа в руках серую футболку. Молча, с аккуратностью, Стефани сложила в её руки все принесённые предметы гигиены. Кэтрин приняла все, её пальцы сомкнулись вокруг всего этого, и взгляд, тёмный и усталый, встретился со взглядом Стефани. В этой тихой, протянувшейся на несколько секунд паузе, в этом обмене без единого слова, состоялся диалог, более откровенный и насыщенный, чем весь предыдущий вежливый разговор Стефани с  мужем. Кэтрин, собрав предложенные предметы, молча кивнула и направилась в сторону приоткрытой двери ванной. Дверь закрылась за её спиной с тихим, но недвусмысленным щелчком поворачивающейся ручки, оставив Стефани в одиночестве. Та, оставшись одна в центре просторной комнаты, принялась за работу, лишённую всякого смысла, кроме как занять себя. Она механически начала заправлять свежее постельное бельё. Каждое движение было отточенным и медленным: она тщательно разглаживала малейшую складку на пододеяльнике, подворачивала края с идеальной точностью, поправляла подушки. Закончив, она замерла. И стала ждать. Сама не понимая зачем. Её тело было неподвижным столбом среди тишины, но внутри всё вибрировало от напряжения. Она слушала далёкий, приглушённый рокот воды из-за двери и чувствовала, как в глубине грудной клетки нарастает странное, томительное и совершенно иррациональное ожидание. Дверь резко открылась. Стефани вздрогнула всем телом, словно её резко вернули из глубокого транса в реальность. Дверь беззвучно приоткрылась, и в щели показалась знакомая фигура Майкла. — Ты скоро? — его вопрос прозвучал тихо, устало, но в нём ясно читалась не просто просьба, а потребность.  Она медленно, будто через силу, повернула к нему голову. — А ты почему не стучишься, прежде чем войти? — её голос был тихим, почти беззвучным, но в нём вибрировала тончайшая струна раздражения и укоризны, направленная не столько на него, сколько на саму ситуацию, на нарушение этого хрупкого, мучительного уединения. Он визуально поник: его плечи, обычно такие уверенные, слегка ссутулились под грузом недоумения и ночи. — Прости… Я просто… Мне тебя долго ждать? — его взгляд блуждал по комнате, старательно избегая встречаться с её глазами.  Она окончательно отвернулась, позволив своему взгляду утонуть. Усталость навалилась на неё с новой силой. Это была не просто физическая измождённость после концерта, а глубокая, душевная усталость от постоянного внутреннего противостояния. — Уложу нашу гостью… и приду, дорогой, — произнесла она ровным, монотонным, лишённым всяких эмоций голосом. Он лишь молча кивнул, понимая бесполезность дальнейших вопросов, и так же тихо прикрыл дверь. И в тот самый миг, когда щель между дверью и косяком исчезла, в Стефани что-то надломилось. То тихое, но яростное противостояние, что бушевало в ней все последние часы — холодный, безжалостный голос разума, выкрикивавший «нет, нельзя, остановись», и пьяный, наглый шёпот желания, нашептывавший «да, давай, ведь ты хочешь этого» — внезапно прекратилось. Обе враждующие стороны не победили, а капитулировали одновременно, уступив место чему-то более неконтролируемому: слепому порыву. Он просто был. И он требовал действия. Она резко дернулась. Её ноги, будто действуя по собственной воле, понесли её к двери. Пальцы нашли маленький, изящный замок и провернули его. Тихий, но отчётливый щелчок прозвучал в тишине. Она прислонилась лбом к прохладной, гладкой поверхности деревянной панели, закрыв глаза. Прохлада дерева была резким контрастом пылающей кожи. Твою мать, — пронеслось в её сознании. Всё это время — эти бесконечные часы на балконе, в тесном салоне машины, здесь, в этой комнате — она носила маску. Толстую, непроницаемую маску лёгкой отстранённости, профессиональной предупредительности, дружеской, но не более того, заботы. Но теперь, в тишине и одиночестве, маска треснула. И из-под неё хлынули воспоминания о каждом мимолётном, «случайном» прикосновении Кэтрин. Касание её пальцев. Прижимание плеча. Каждое из них за сегодня, сейчас отзывалось в её нервной системе не как картинка из памяти, а как полноценное, жгучее ощущение-воспоминание. Волна жара, настоящая, физическая, поднималась из самого низа живота, растекалась по бёдрам, груди, шее, заставляя кожу покрываться мурашками, а кончики пальцев — слегка дрожать. Чёрт. Чёрт возьми. Она больше не могла этого выносить. Это невыносимое напряжение достигло своей точки и требовали разрядки. Тем временем, за закрытой дверью, в царстве пара и прохлады мрамора, Кэтрин стояла перед огромным, запотевшим зеркалом. Она смотрела на своё отражение, проступающее сквозь пелену, — лицо, очищенное от всех слоёв макияжа, казавшееся удивительно обнажённым и до жути беззащитным. Её тело было укутано в мягкую, громадную футболку Стефани, которая висела на ней мешком, спускаясь почти до колен. Но под тканью было пусто — никакого нижнего белья, только голая кожа. Это мелкое, интимное обстоятельство, эта беззащитность перед самой собой лишь подчёркивала её общую уязвимость и потерянность. Её мысли, несмотря на алкогольное опьянение и колоссальную усталость, неумолимо, вращались вокруг одного центра. Вокруг сегодняшних прикосновений Стефани. Все они были такими мимолётными, случайными, социально допустимыми. Но каждое из них теперь вспыхивало в её памяти с чёткостью отзываясь в теле не просто эхом, а полноценной реакцией — будто по её коже снова скользили те самые пальцы, оставляя после себя невидимые, но пылающие следы. И этот лёгкий, неуловимый, дразнящий флирт, что проскальзывал в каждой шутке Стефани в машине, в её затянувшихся взглядах, в этих «случайных» сокращениях дистанции… Возможно, сама Стефани его не осознавала, списывая на раскрепощённость от алкоголя и общую эйфорию. Но Кэтрин осознавала. Каждый намёк, каждую интонацию, каждый прищур её глаз. И это сводило её с ума. Чёрт возьми. Она стояла в центре чужой, роскошной ванной комнаты, облачённая в чужую одежду, и всё её существо, каждый нерв, был наполнен, захвачен, оккупирован образом, звуком, запахом одного-единственного человека. Человека, чей смех ещё звенел у неё в ушах, а тепло от тела, казалось, всё ещё витало в воздухе, смешиваясь с паром от только что законченного душа. Кэтрин медленно вышла из влажного тепла ванной комнаты. Лёгкий пар последовал за ней и тут же растаял в прохладном, сухом воздухе спальни. Она замерла на месте, потому что прямо перед ней стояла Стефани. Та не ждала её у выхода, она буквально преграждала путь, прислонившись к косяку двери в ванную. Поймав внезапный, прямой взгляд Кэтрин, Стефани смущённо, почти виновато опустила глаза. Её пальцы нервно сплетались и расплетались перед собой. — Я просто… — голос Стефани прозвучал резко, нарушая тишину, и она тут же сбилась, — хотела убедиться, что ты… что у тебя всё есть. Что ничего не нужно. — Фраза вышла скомканной, вымученной, лишённой её обычной лёгкости и уверенности. Взгляд Кэтрин, тяжёлый от влажного тепла и чего-то ещё, что клокотало глубоко внутри, тактильно, скользнул по фигуре женщины перед ней. Он прочитал напряжение в каждой линии её тела: в плотно сжатых плечах, в едва заметной дрожи в кончиках пальцев, в том, как она буквально вжалась в дверной косяк. Это была не забота хозяйки. Это была агония сдерживания. — Тебе… нужна ванная? — Прошептала Кэтрин,  голос, хриплый от пара и выпитого, прозвучал странно отстранённо, как будто она спрашивала о чём-то совершенно постороннем. Стефани резко подняла на неё глаза. В них на миг, словно вспышка, мелькнула целая буря эмоций — паника, растерянность, и сквозь них пробивалась твёрдая, отчаянная решимость. — Нет… То есть… — она запнулась, глотнула воздух. — Я могла бы принять душ у себя, но… — Она не смогла закончить. Слова отказались складываться в логичную мысль. Кэтрин не сказала ни слова в ответ. Она просто пристально посмотрела на неё, в взгляде читалось не осуждение, а какое-то глубинное понимание. Сохраняя зрительный контакт, она плавно, без резких движений, отступила вбок, полностью освобождая проход к ванной. — Иди. Всё в порядке. — Стефани ответила коротким, почти неконтролируемым кивком, будто её голова действовала отдельно от воли. Не глядя больше на Кэтрин, она сделала шаг вперёд и оказалась в знакомом пространстве, которое теперь казалось чужим из-за только что ушедшего присутствия другой женщины. Кэтрин же, напротив, вышла из этого облака влажного тепла, оставаясь в прохладной тишине спальни. Через несколько мгновений, Кэтрин нарушила тишину, и её голос прозвучал удивительно мягко, почти заботливо. — Я пока поищу тебе что-нибудь… из личных вещей. — И тут её лицо, уставшее и бледное, внезапно озарила лёгкая, тёплая, почти материнская улыбка. — Миленькое. Честно говоря, я и не подозревала, что ты такая… маленькая. — В её тоне, сквозь усталость, прозвучало неподдельное, щемящее умиление и нежность.  Стефани закусила нижнюю губу до боли, пытаясь подавить тот внезапный, непрошенный прилив тепла и смущения, что разлился у неё в груди. Её рука на мгновение замерла на кране. — Тебе… не подать полотенце? — снова, уже сквозь приоткрытую дверь, донёсся тихий, хрипловатый голос Кэтрин. Стефани перевела взгляд на стену. На крючках висел чистый, пушистый халат. — Не надо, — выдохнула она, и в этот раз её голос обрёл странную, хрупкую твёрдость. — Я справлюсь. — Как знаешь… — И дверь тихо, бесшумно, прикрылась, оставив Стефани в полном, оглушительном одиночестве, нарушаемом лишь рёвом воды в ушах. Она резко, с какой-то яростью, начала стаскивать с себя одежду — велосипедки, худи, — чувствуя, как каждая ткань прилипает к коже. Она распустила волосы, пряди упали на обнажённые плечи. Она стянула нижнее белье и шагнула под струи воды. Душ, который она приняла, не был освежающим или расслабляющим. Это была попытка смыть водой то невыносимое внутреннее напряжение, ту дрожь желания и страха, что сводила мышцы в судорогах. Она стояла под почти обжигающими струями, может, десять минут, может, двадцать — время потеряло всякий смысл. Наконец, она выключила воду. В тишине, внезапно наступившей, зазвенело в ушах. Она накинула на мокрые плечи тяжёлый, впитывающий влагу, халат, но не стала завязывать пояс, позволив ему свободно расходиться. И тогда она замерла. Её рука, дрожащая, легла на металлическую ручку двери. В груди бушевал ураган. Все мысли, все доводы, все страхи — перед мужем, перед последствиями, перед потерей контроля — были сметены одной мощной, слепой волной. Она распахнула дверь. Кэтрин как раз выходила из гардеробной. В её руках, сложенных с необычной для неё аккуратностью, лежали найденные вещи — что-то шёлковое, тёмное, возможно, комплект нижнего белья или тонкая пижама. Услышав резкий звук, она подняла голову. Увидев Стефани на пороге — мокрые волосы, распахнутый халат, глаза, горящие в полутьме, — она приоткрыла губы, и на них застыла начатая, спокойная фраза.  — Стефани, я как раз нашла… Но договорить ей было не суждено. Стефани сделала один стремительный, решительный шаг вперёд, сократив расстояние между ними до нуля. Её руки, ещё влажные от воды, но уже разгорячённые изнутри, впились в плечи Кэтрин не с нежностью, а с силой, не оставляющей сомнений в намерениях. Она притянула её к себе, одним резким, властным движением, не оставляя ни сантиметра для отступления, для раздумий, для страха. И накрыла её губы своими. Это не был поцелуй-вопрос, не был поцелуй-искушение. Это было немое, оглушительное по своей интенсивности утверждение. Кэтрин ответила. Не просто приняла, а врезалась в её поцелуй с такой же, если не большей, яростной жадностью. Всё, что прежде стояло между ними стеной — холодный расчёт, леденящий страх последствий, условности их параллельных жизней — растворилось в одночасье, не оставив и следа. Ей было уже всё равно. Её руки, будто освобождённые от пут, мгновенно проникли под распахнутый, тяжёлый халат Стефани, и ладони с обжигающей откровенностью прилипли к обнажённой коже. Пальцы жадно ощупывали каждый изгиб, каждую впадину, каждый рельеф знакомых и незнакомых мышц, словно пытаясь в спешке запечатлеть в памяти эту новую, знакомую, запретную карту тела. Они, сплетённые в одном влажном, громком поцелуе — звук их сливающихся губ и прерывистого дыхания казался оглушительным в тишине комнаты и невероятно возбуждающим, — медленно сместились к краю огромной кровати. Ни на мгновение не размыкая рта, будто этот поцелуй был единственной нитью, связывающей их с реальностью. Кэтрин оказалась сверху, нависнув над Стефани, их тела сплелись в тесном, неистовом узле. Её руки, уже утверждающие власть, медленно скользили по рельефам тела под ней, намеренно задерживаясь на линии рёбер, плавном изгибе талии, прежде чем подняться к груди. Стефани дышала прерывисто, с хрипотцой, её пальцы впились в затылок и шею женщины, притягивая её лицо ещё ближе, глубже в этот влажный, шумный поцелуй. Кэтрин оторвалась, разорвав контакт губ, но не связь. Воздух на секунду проскочил между ними, и тут же её губы, горячие и влажные, обрушились градом на шею Стефани. Каждый поцелуй был жадным, оставляющим лёгкую влагу на коже, они спускались к хрупким, выпирающим ключицам. Она замедлила движение у самой груди, её дыхание стало тяжёлым и горячим. Стефани, не в силах подавить первый, сдавленный, похожий на стон, выдох, инстинктивно зажала себе рот ладонью. Пальцы вдавились в собственные губы, пытаясь заглушить любой звук. Тишина за стенами комнаты была зловещей. Правая рука Кэтрин начала своё неторопливое скольжение вниз. Она направилась ладонью по животу, преодолела плавную линию бедра, и, наконец, её пальцы достигли цели. Они легли точно на набухший, невероятно чувствительный клитор — нежно, но с уверенностью. Стефани вздрогнула всем телом и крепко зажмурилась, погружаясь во тьму, где существовали только эти прикосновения. Кэтрин не торопилась. Она начала плавные круговые движения подушечками пальцев, изучая каждую реакцию, находя тот самый, идеальный ритм, от которого бёдра Стефани начали прерывисто подрагивать в такт. Другая рука Кэтрин не оставалась в бездействии. Её пальцы нашли затвердевший сосок на левой груди и принялись играть с ним — то слегка пощипывая, то водя вокруг, то надавливая на самую чувствительную точку. А её губы и язык, покинув ключицу, опустились ниже и взяли в плен другой сосок. Тёплый, влажный рот полностью обхватил его, язык закружился вокруг.  принялся ритмично ласкать кончик. Это двойное, синхронное воздействие — там, в самом эпицентре её чувствительности, и здесь, на груди, — заставило Стефани выгнуться в глубокой, немой арке. Она бессознательно поддала грудь вперёд, навстречу губам и ласкающей руке, и одновременно раздвинула ноги шире, инстинктивно пытаясь притянуть ближе, глубже ту руку, что сводила её с ума. Всё её существо, каждая клетка, превратились в единый, трепещущий нерв, полностью отданный на волю женщины над ней. Ноги Стефани, согнутые в коленях и напряжённые, начали мягкое движение. Они обвили бёдра Кэтрин, не просто притягивая, а втягивая её тело глубже, ближе к себе, пытаясь уничтожить последние остатки разделяющего их пространства. — Кэтрин… — её имя сорвалось с запекшихся губ Стефани, как сдавленный, прерывистый выдох, полный немой мольбы и невыносимого напряжения. Она вздрогнула всем телом от нового, лёгкого, но вызывающе дерзкого укуса на коже у основания груди.  Ритм, задаваемый пальцами Кэтрин, начал меняться. Плавные круги сменились более прямыми, целеустремлёнными движениями. Это был уже не просто ласка, а эффективное доведение до предела. Дрожь, бегавшая до этого по поверхности кожи, проникла глубже, превратившись в глубинную вибрацию, сотрясающую всё её нутро. Возбуждение, казавшееся уже пиковым, продолжало нарастать, обретая новое качество — ощущение распирания, переполненности, близости.  Кэтрин не прекращала своего влажного маршрута. Она оставляла за собой блестящие, мокрые тропинки из поцелуев и ласк языком. Её губы покусывали нежную кожу, оставляя едва заметные отметины, а следом язык сглаживал эти следы, превращая лёгкую боль в ещё более изощрённое, сладострастное ощущение. Она поднялась ещё, сместив свой вес, и приблизила лицо к самому уху Стефани. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу.  — Тш-ш-ш… Тише… — прошептала она. — Мы только начали… — голос прозвучал низко, наполненным такой интимной уверенностью, что от него по спине Стефани пробежали мурашки. Кончик языка, влажный и шершавый, медленно, с невероятной чувственностью прочертил линию по сложному рельефу уха, задержался на мочке, а затем губы вновь спустились вниз, к пульсирующей, вздувшейся жилке на боковой поверхности шеи. В ответ на эти слова и прикосновения Стефани откинула голову назад с ещё большим самоотречением. Она обнажила всю длинную линию своего горла и хрупкий, выступающий мостик ключиц. Но когда ритм пальцев Кэтрин ускорился вновь еще сильнее, став настойчивым, требовательным, целенаправленно ведущим её к краю, а другая, свободная рука Кэтрин соскользнула с её талии вниз и крепко, властно сжала её бедро — не лаская, а фиксируя, прижимая к матрасу, подчиняя своему контролю, — Стефани инстинктивно вдавила ладонь в собственный рот с такой силой, что её зубы болезненно упёрлись в кожу. Звук, рвавшийся из её горла был задавлен, растворился в глухой тишине комнаты, проявившись лишь в судорожном вздрагивании её плеч и зажмуривании.  Стефани прижималась к Кэтрин всем своим существом, её тело, лишённое воли, искало не просто близости, а слияния, растворения в этой женщине, чьи прикосновения переписывали код её реальности. Её бёдра начали двигаться — не хаотично, а в глубинном, первобытном ответе на властный ритм, задаваемый пальцами Кэтрин. Она чувствовала как влага, обильная и горячая, заливает всё пространство между её ног, создавая скользкую, стыдную и невероятно возбуждающую связь между ними. Борьба внутри неё достигла апогея: инстинкт самосохранения, требовавший тишины, сражался с диким, всепоглощающим позывом отдаться полностью, издав любой звук, выкрик, стон. Она открыла глаза. Её взгляд, затуманенный наслаждением, лишённый привычной остроты, начал медленно блуждать по силуэту, нависающему над ней. Он скользил по линии напряжённой спины Кэтрин, по тёмным прядям волос, по изгибу плеча. Это был взгляд не видящий, а ощупывающий, пытающийся запечатлеть образ разрушительницы своего спокойствия. Кэтрин ощутила этот взгляд на своей коже. Она резко прекратила цепочку влажных, исследующих поцелуев, которые прокладывала вдоль тела, хотя движения её пальцев внизу не замедлились — они продолжали своё методичное дело. Она медленно подняла голову, и их взгляды встретились. На губах Кэтрин, запёкшихся и слегка припухших от поцелуев, расползлась медленная, самоуверенная улыбка. В ней читалось торжество, глубокая, интимная осведомлённость и наслаждение от абсолютной власти. В ответ на этот немой диалог Кэтрин нарочито, с подчёркнутой театральностью, замедлила движения своих пальцев. Настойчивый, доводящий до исступления ритм превратился в едва уловимую, дразнящую пульсацию, которая была хуже, чем прямое воздействие — это была пытка ожиданием, игра на самом краю. Ее губы снова обрушились на тело Стефани, но теперь их путь лежал вниз. Они скользнули между грудями, оставив там влажный, горячий след, медленно поползли по плоскости живота, который трепетал от сдерживаемого дыхания и внутреннего напряжения, миновали углубление пупка. Стефани закатила глаза, её веки сомкнулись в немой мольбе, и снова, с глухим, подавленным звуком, похожим на хрип, она вдавила ладонь в свой собственный рот, запрокинув голову.  Кэтрин достигла линии её бёдер. И тут, вместо того чтобы продолжить путь, она резко, одним движением, соскользнула с кровати. Её колени с мягким стуком коснулись прохладного пола. Её руки, сильные, впились в бёдра Стефани и резко, без предупреждения, дёрнули её тело к самому краю матраса, придвинув сокровеннейшую часть к своему лицу вплотную. Стефани ахнула — короткий, перехваченный звук — от неожиданности, от резкой смены, от внезапной, шокирующей интимности этой позы. — Тш-ш-ш… — прошипела Кэтрин снизу. Её голос, приглушённый близостью к её телу, звучал густо, властно, как наставление. Она сжала её бёдра обеими руками, и её пальцы погрузились в мягкую плоть, оставляя на коже белые, быстро исчезающие отпечатки. Стефани снова вздрогнула всем телом и выгнулась, инстинктивно и в то же время покорно раздвинув бёдра ещё шире, представив себя полностью. — Мы же не хотим, чтобы нас услышали… правда? — вопрос был риторическим, полным того тёмного, соучастнического знания, которое теперь навсегда связывало их. Стефани не могла ответить. Она лишь закивала, сжимая веки так сильно, что в черноте за ними заплясали вспышки, полностью отдавшись ощущению.  И тогда Кэтрин начала. Сначала её губы коснулись внутренней поверхности бёдер. Она оставляла на ней влажные, незаметные прикосновения, от которых мышцы на ногах Стефани непроизвольно дёргались. Она двигалась вниз, приближаясь к самому эпицентру. Её дыхание — горячее, влажное, учащённое — обрушилось на самую сокровенную кожу, от которого всё внутри Стефани сжалось в предвкушении. Она робко, с какой-то нерешительностью, наклонилась и прикоснулась к набухшему, пульсирующему клитору Стефани. Язык лег на него всем своим весом.  Первый контакт был похож на удар тока, разлившийся по всем нервным окончаниям. Стефани содрогнулась от макушки до пят. Кэтрин начала ласкать его. Сначала это были медленные, разведывательные движения, как будто она нащупывала мельчайшие неровности, точки наибольшей чувствительности, идеальный угол. Она чувствовала под своим языком каждое движение тела, каждое вздрагивание, слышала, как дыхание становится прерывистым, свистящим, прорывающимся сквозь плотно прижатую ладонь. И тогда она начала наращивать темп. Медленные круги сменились быстрыми, энергичными пассами. Язык стал твёрже, целенаправленнее, требовательнее. Он уже не исследовал, а владел, диктовал, вёл за собой. Она почувствовала, как тело под ней начинает меняться: мышцы живота и бёдер напряглись, готовясь к финальному рывку, сжатию. Она ощутила, как бёдра Стефани инстинктивно пытаются сомкнуться, защититься от этого невыносимого натиска, который вёл её прямо к краю. В ответ Кэтрин сжала её бёдра своими руками с новой, жестокой силой. Это был железный захват, не оставляющий ни малейшей возможности для движения, фиксирующий её в позе полной, безоговорочной открытости и подчинения. Стефани выгнулась в немой, арке, её позвоночник оторвался от матраса. Её левая рука с такой силой впилась в скомканное одеяло, что ткань затрещала под натяжением. Правая рука прижималась ко рту с отчаянной силой, затыкая последнюю возможную щель, через которую мог бы вырваться стон. Стефани начала дрожать. Это была вибрация, исходившая из самого ядра её существа. Она ощущала это физически — как внутренние мышцы, стенки её влагалища, ритмично сжимались в такт движениям языка Кэтрин, но сжимались вокруг пустоты. Эта пустота становилась невыносимой, превращаясь в навязчивую, животную потребность, требующую заполнения. Тело вопило о чём-то большем, чем внешняя стимуляция, оно жаждало глубины, проникновения, полного обладания. Она попыталась собрать в кулак последние остатки своей воли, всю свою силу, чтобы сформулировать эту мучительную нужду. Но голос, который наконец сорвался с её пересохших, прикушенных губ, был сломленным, надтреснутым. — Кэтрин… Женщина, чьё имя прозвучало как молитва, лишь подняла взгляд снизу вверх. Её глаза, тёмные зрачки, встретились с молящим, затуманенным взором Стефани. Но движения её языка не замедлились. Напротив, они, казалось, обрели новую, более сосредоточенную интенсивность, как будто этот немой зов был именно тем, чего она ждала. — Пожалуйста… — это единственное слово вырвалось у Стефани тихим, полузадушенным стоном, полным такой щемящей необходимости, что оно почти не нуждалось в переводе. И тут же она подавила последовавший за ним всхлип, вдавив костяшки пальцев в собственные губы с силой, от которой заболели зубы. —Я жаждала этого… — проговорила Стефани, прозвучал до мурашек интимно. Кэтрин на мгновение опустила глаза, разорвав зрительный контакт, и в этот самый миг её губы плотно обхватили клитор Стефани, слегка засосав его. Эффект был мгновенным. Стефани выгнулась в немой гримасе экстаза, её тело взметнулось в напряжённую дугу, отрываясь от матраса. Звук, который она издала, был похож на приглушённое мычание, рождённое где-то в глубине грудной клетки. — С того самого момента… — с трудом, преодолевая спазмы в горле, выдавила она, её дыхание стало тяжёлым, свистящим, как у человека, которого только что вытащили из воды. Каждое слово было пыткой и облегчением. — …как мы вышли из гримерки… — Кэтрин, услышав это признание, сильнее сжала её бедро левой рукой. Правая же рука, до этого момента покоившаяся на её животе или помогавшая удерживать позицию, медленно двинулась вниз. Большой палец скользнул по самому входу. Она собрала эту влагу и начала выводить медленные круги вокруг отверстия, не проникая внутрь. Это было не лаской, а подготовкой, заставляя мышцы вздрагивать, бессознательно расслабляться и открываться для неизбежного. Найдя идеальный момент, синхронизируя с ускоренным, вибрирующим темпом своего языка, Кэтрин начала вводить внутрь средний палец. Она делала это медленно, бережно. Она ощутила, как стенки влагалища мгновенно, с почти жадным спазмом, приняли его, плотно обхватив, как будто пытаясь вобрать в себя всё, что она могла дать. Внутри было тесно, влажно и невыносимо жарко. Начав с неспешных, глубоких движений — плавное погружение до упора, затем медленное извлечение почти полностью, — Кэтрин установила новый ритм. Этот ритм находился в разительном контрасте с быстрым, трепещущим вниманием её языка, многослойную атаку на все чувства одновременно. Стефани не могла выдержать такого двойного натиска. Её тело выгибалось в немых, судорожных дугах, затем скрючивалось, сжимаясь в комок, чтобы через секунду снова распрямиться в новом порыве. Постоянная, мелкая дрожь, не покидала её. Левая рука с такой силой вцепилась в простыню, что ткань, казалось, вот-вот порвётся. Правая была прикована ко рту, но теперь уже не могла полностью заглушить всё: тихие, хриплые выдохи, похожие на рыдания или сдавленные крики, начали прорываться сквозь щели между её пальцев, наполняя комнату звуками безоговорочной капитуляции. Она полностью растворилась в этом вихре ощущений, изо всех сил боролась со стонами. Каждый мускул был скован судорожным усилием сдержать рвущиеся наружу звуки, но её плоть, разгорячённая и требовательная, просила о другом. Она начала двигать бёдрами, настойчиво, толкаясь навстречу пальцу Кэтрин. Её движения были мольбой — ускориться, погрузиться глубже, стать грубее, решительнее, сокрушить ту последнюю преграду, что отделяла её от блаженного забвения. Но Кэтрин была непреклонна. Она пригвоздила её к матрасу не только силой руки, но и ритмом, не поддающийся влиянию метаний. И тогда, когда волна внутри неё достигла высоты, из груди вырвался жалобный, протяжный выдох. Кэтрин замерла. Внезапная тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, свистящим, почти хрипящим дыханием Стефани, повисла в комнате. Стефани, лишённая стимуляции в самый пик отчаяния, проскулила снова — коротко, гортанно. — Тихо, тихо, милая… — прошептала Кэтрин, голос был низким, но в нём звучала нота приказа, прикрытая показной нежностью. Она медленно поднялась с колен, её тело, вновь нависло над Стефани, заслоняя свет. Ноги женщины, согнутые в коленях, тут же обвили её талию, притягивая к себе.— Там же… за стеной… — начала Кэтрин, пытаясь вбросить в этот кипящий котёл хоть каплю реальности, напомнить о существовании другого мира. Стефани не дала ей закончить. Она не желала слышать ни о каких стенах, ни о каких других людях. Её реальность сузилась до этой комнаты, этой кровати, этой женщины. Она резко приподнялась на локтях и прильнула к губам в новом поцелуе. Это был акт агрессии и отчаяния — чтобы заткнуть ей рот, чтобы сжечь на корню любые слова о последствиях, чтобы вернуть то, что у неё только что отняли. Поцелуй был жадным, властным, полным слюны и немого требования. Её бёдра, плотно обвитые вокруг Кэтрин, начали тереться о нее, ища хоть какое-то трение, пытаясь утолить невыносимое, зудящее напряжение хотя бы таким, примитивным способом. Она оторвалась от её губ с явным усилием, будто разлепляя их. — Грубее… — выдохнула она, и её голос прозвучал тихо. — Пожалуйста… Мне нужно больше. — Но Кэтрин, казалось, оставалась глуха к конкретной просьбе. Её интересовало другое. — Ты думала обо мне? Все эти долгие дни… с того самого, нелепого момента в гримёрке? — её вопрос висел в воздухе, неизбежный.  Гага отчаянно закивала, её распущенные волосы липли ко лбу и щекам. — Я пыталась выбросить из головы… — прошептала она, и в её признании не было ни капли кокетства, лишь голая, стыдная правда. — Но не вышло. Ничего не вышло. Я… — она поникла, её руки обвили шею Кэтрин, притягивая её вниз, пытаясь стереть последние сантиметры, слиться воедино. — Пожалуйста… ты нужна мне. Сейчас. Только ты. — Кэтрин чувствовала, как её собственная броня рассыпается под этим шквалом откровенности и желания. В последней попытке удержать хотя бы призрачный контроль, она задала практичный, жестокий вопрос.  — А сдержишься? Сумеешь не выдать нас? — Стефани в ответ снова закивала, её глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке слезами отчаяния и возбуждения. — Пожалуйста, пожалуйста… — она забормотала, прижимаясь горячими губами к её уху, шепча прямо в него. И Кэтрин сдалась. Её левая рука, до этого сжимавшая бедро, переместилась и сомкнулась на горле Стефани. С недвусмысленным давлением, достаточным, чтобы пережать часть воздушного потока, создать лёгкую, головокружительную нехватку кислорода. На лице Стефани, расцвела странная, блаженная улыбка. Её веки затрепетали, реагируя на это новое, запретно-сладкое ощущение, когда физический дискомфорт сплетался с пиком сексуального возбуждения. В то же время другая рука Кэтрин поднялась. Два пальца медленно приблизились к губам. — Открой рот… — скомандовала Кэтрин, её взгляд был тяжёлым, полуприкрытым, полным тёмного, непроницаемого желания. Стефани послушно разомкнула губы, её язык тут же высунулся навстречу и пальцы женщины без церемоний погрузились ей в рот. — Смочи… как следует… — прошептала Кэтрин, наблюдая, как та, задыхаясь и давясь, начинает лихорадочно, с жадностью вылизывать её пальцы. Язык обвивал их, губы сжимались вокруг, она глотала смесь своей собственной влаги, слюны, захлёбываясь и кашляя, но не останавливаясь. Кэтрин играла с дыханием, то усиливая давление на горло, то слегка ослабляя хватку. От этого Стефани закатывала глаза, её тело выгибалось в немых судорогах наслаждения, рождённого на стыке физического ограничения и сексуальной одержимости. — Вот так… Хорошая девочка… — с одобрением, густым от собственного возбуждения, прошептала Кэтрин, наконец плавно извлекая мокрые, блестящие пальцы из рта и одновременно ослабляя хватку на её горле. Стефани судорожно, со свистом вдохнула, её горло работало, сглатывая слюну, пытаясь нагнать упущенный воздух. Но Кэтрин не дала ей прийти в себя. Её теперь обильно смоченная рука, пальцы, безжалостно опустилась вниз и нашли вход.  Кэтрин начала своё движение внутрь, с медленной, мучительной для Стефани преднамеренности. Она не просто входила — она властно, необратимо заполняла её, растягивая плотные мышцы, которые так долго и безуспешно сжимались в пустоте. Каждый сантиметр продвижения был ощутим, груб и невероятно насыщен. Стефани выгнулась и рука вновь инстинктивно метнулась к рту, чтобы заткнуть источник любых возможных звуков. Но Кэтрин была безжалостна. Свободной рукой она перехватила её запястье и опустила эту руку вниз, прижав раскрытую ладонь Стефани прямо к её набухшему и пульсирующему клитору. — Займи ручку, — прошептала Кэтрин, и на её губах, запёкшихся от поцелуев, расплылась широкая, растянутая улыбка. В ней читалось не просто удовольствие, а глубокое наслаждение. — Сдерживай это сама. Постарайся. — Стефани, зажмурившись, позволила губам растянуться в довольной улыбке. Она покорно начала водить подушечками пальцев по своему клитору. Сначала движения были робкими, дезориентированными, но скоро они обрели резкий ритм, бешено пытаясь синхронизироваться с глубокими, размеренными и от того ещё более невыносимыми толчками Кэтрин внутри неё. Она старалась не дышать.  — Дыши, милая… — мягко прошептала Кэтрин, и в тот же миг вогнала пальцы с новой силой, достигнув нужной глубины. — Ты же не хочешь потерять сознание? — Воздух со свистом ворвался в её лёгкие — тяжело, громко, беспорядочно. — Тише… — тут же, не прерывая своего ритма, наставила Кэтрин, голос был ровным, контролирующим. Стефани выгибалась, её тело извивалось, подчиняясь этим противоречивым командам, разрываясь между необходимостью воздуха и приказом к тишине. — Вот так…— одобрительно прошептала Кэтрин, и, наклонившись, её губы снова обрушились на тело Стефани. Теперь это были не ласки, а нечто иное — влажные, жадные метки, серии коротких, горячих поцелуев, перемежающихся лёгкими, щиплющими укусами, которые оставляли на коже шеи, плеч, груди крошечные, алеющие следы-напоминания. Стефани дрожала, она изо всех сил пыталась сдавить горло, чтобы заглушить любые звуки, но влажные, ритмичные хлюпания, приглушённые, но отчётливые шлепки плоти, и тихие, смачные звуки поцелуев Кэтрин сливались в оглушительный гул в ушах, становясь неотъемлемой, порочной частью её экстаза. Движения внутри превратились во что-то волнообразное, извивающееся, как будто её пальцы научились изгибаться особым образом, находить и терзать не просто глубину, а какие-то конкретные точки, о существовании которых она и не подозревала. От этого её дрожь перешла в настоящие, мелкие судороги. Её ноги, обвитые вокруг талии Кэтрин, сжались сильнее, притягивая её ещё ближе, требуя ещё большего проникновения. Рука на клиторе двигалась уже судорожно, без участия сознания, следуя лишь животному инстинкту. Кэтрин чувствовала, как влагалище Стефани начало ритмично, с силой и частотой, сжиматься вокруг её пальцев, — верный, неумолимый предвестник надвигающегося, сокрушительного оргазма. — Расслабься… — прошептала она ей прямо в губы, внезапно прекратив свои укусы и поцелуи. Губы нежно прикоснулись к её. Поцелуй в момент, когда каждая клетка, рвалась к освобождению, — окончательно свел Стефани с ума. Она сама, с жадностью, впилась в губы, хотя лёгкие горели от нехватки воздуха, а сознание уплывало в тёмную муть. Ещё пара глубоких, выверенных до миллиметра толчков, несколько последних, бешеных кругов её собственных пальцев на клиторе — и всё внутри неё взорвалось. Она выгнулась в немой, болезненной на вид судороге, её тело сотрясла серия мощных, конвульсивных спазмов. Стон, долго копившийся, могучий, разбитый и первозданный, рванулся из самой глубины её груди. Но звук был поглощён, немедленно и полностью, её же собственным, яростным поцелуем с Кэтрин. Она впивалась в её губы, и весь её оргазм, весь её крик, растворился в этом влажном соединении. Кэтрин не разрывала поцелуя. Она не остановила своих движений внутри неё, лишь смягчила их, превратив в плавные, поддерживающие волны, помогая Стефани проехать через все пики и спады, пока та наконец не обмякла под ней, полностью опустошённая, безмолвная и преображённая. Та лежала на постели, её тело казалось безвольной, тяжёлой массой, полностью отданной на волю гравитации и последним спазмам уходящего экстаза. Каждый мускул был расслаблен. Кэтрин медленно, с тихим, откровенно влажным звуком, извлекла из неё свои пальцы и откинулась на подушки рядом, ощущая, как волна физической усталости и остаточного алкогольного опьянения накрывает её с головой. Сознание плавало в густом, тёплом тумане, но где-то на дне, в самой глубине, пульсировало глухое, тёмное удовлетворение от содеянного. Стефани провела так несколько минут, не двигаясь, её взгляд был прикован к белой плоскости потолка, а грудь поднималась и опускалась в медленном, восстанавливающем ритме. И на её лице — на губах, в уголках глаз — начала расплываться медленная, блаженная, немного отрешённая улыбка. Кэтрин, наблюдая за ней через полуприкрытые веки, с ленивым любопытством приподняла одну бровь. Не делая резких движений, Стефани поднялась на локте. Она поползла. Её движение было плавным, текучим, в нём чувствовалась новая, странная, сфокусированная энергия. Она приблизилась к Кэтрин, и её руки нашли край мягкой футболки на теле женщины. Пальцы ухватились за ткань и начали медленно, но с неоспоримым намерением, подтягивать её вверх, обнажая сначала живот, затем рёбра. Кэтрин не оказывала сопротивления. Она лишь позволила улыбке на своих губах стать чуть шире и помогла снять футболку. — Ты действительно… чертовски искусно владеешь своими руками… — прошептала Стефани,  голос, приобрёл новый, низкий, бархатный оттенок. Она нависла над Кэтрин, их лица оказались так близко, что почти соприкасались. Стефани медленно, с чувственным намерением, провела кончиком своего языка по нижней губе Кэтрин, та послушно,  позволила своему собственному языку мягко выскользнуть навстречу. Язык Стефани начал своё неторопливое, методичное, мучительно медленное исследование. Она не торопилась. Она сознательно, с наслаждением, вытягивала каждый момент, превращая поцелуй в инструмент пытки томлением. Её движения были глубокими, влажными, всепоглощающими; она забирала не только губы, но и дыхание, и пространство. Руки Кэтрин, которые сначала просто лежали на её плечах, начали напрягаться. Пальцы впились в кожу, сначала для устойчивости, а затем с нарастающей силой, пытаясь мягко, но настойчиво оттолкнуть её, создать хоть какой-то зазор для глотка воздуха. Дыхание Кэтрин стало тяжёлым, свистящим, она пыталась дышать через нос, но её грудь вздымалась беспорядочно — воздуха катастрофически не хватало. Это долгое, намеренное лишение кислорода начало переходить из эротической игры в область настоящего, лёгкого, головокружительного дискомфорта. Стефани, однако, была неумолима. Она мягко, но не оставляя выбора, взяла оба запястья Кэтрин, свела их вместе и прижала к подушке над её головой, зафиксировав в этом положении. И всё это — не прерывая поцелуя. Кэтрин издала звук — сдавленный, жалобный, полузадушенный стон, который тут же был поглощён и возвращён ей в рот влажным языком женщины. Колени Стефани, стоявшие по бокам от бёдер, сместились и недвусмысленно упёрлись между ног, создавая лёгкое, дразнящее, совершенно недостаточное давление. Кэтрин вздрогнула всем телом, её бедра непроизвольно дернулись навстречу. Прошло несколько долгих минут. Не получая никакого другого внимания, ее тело, ведомое собственной нарастающей потребностью, начало совершать мелкие, унизительно откровенные движения — бёдра Кэтрин начали тереться о ногу женщины, ища хоть малейшее, примитивное облегчение, трение, что угодно, чтобы унять зудящий, невыносимый огонь. Но Стефани не давала ей ничего. Никаких ласк, никаких прикосновений, кроме этого всепоглощающего поцелуя, кроме этой фиксации рук, кроме этой созданной ею же самой клетки из желания. Казалось, это длилось целую вечность — десять минут, пятнадцать, может, больше. Стефани «мариновала» её в этом состоянии. Она лишь слегка варьировала поцелуй — то делая его глубоким и медленным, то быстрым и поверхностным, играя с её дыханием, с её реакциями, наслаждаясь каждым сдавленным звуком в горле. Кэтрин, в конце концов, начала вырываться по-настоящему. Её тело забилось под ней, попытки освободить запястья стали отчаянными и сильными, её скулеж превратился в хриплое, беззвучное бормотание отчаяния и возмущения, смешанного с неутолённым возбуждением. И только тогда, достигнув, видимо, нужной ей точки, Стефани плавно, с театральной неспешностью, отстранилась. Она разомкнула их губы, но осталась висеть над ней, поддерживая дистанцию в несколько сантиметров. На её лице расцвела абсолютно спокойная, невинная улыбка. Её дыхание было ровным. — Что такое, милая? — голос прозвучал ровно, без единой дрожи. — Что случилось? — Перестань… — выдохнула Кэтрин, её голос был тихим, сдавленным, губы опухшими и блестящими. Ей потребовалась секунда, чтобы набрать воздуха. — Пожалуйста… — Стефани наклонилась вперёд и звонко чмокнула её в губы. — Не понимаю… — протянула она с лёгким, игривым притворным недоумением, отчётливо артикулируя каждое слово. — О чём это ты? — Её глаза, смотрели прямо на женщину.  — Стефани… — прошение Кэтрин вырвалось скорее похожим на сдавленный, надтреснутый стон. Она предприняла новую, слабую попытку выдернуть свои запястья из стальной хватки, но её силы были исчерпаны, а захват оставался непоколебимым.  — Тш-ш-ш… — в ответ лишь губы Стефани, влажные и обжигающе горячие, приникли к её шее. Кэтрин инстинктивно, с подчинением, запрокинула голову, обнажая всю длинную линию горла. — Тише, — прозвучало ясно, отчётливо.  Стефани принялась оставлять на её коже серии влажных поцелуев. Они были не лаской, а своеобразной передышкой. Её губы скользили по хрупкой ключице, задерживались у чувствительной мочки уха, затем опускались к впадине, где отчётливо пульсировала жилка. Это была пауза, но пауза с привкусом муки — Кэтрин по-прежнему была пригвождена к матрасу, её руки обездвижены, а потребность оставалась неутолённой. И как только дыхание Кэтрин более-менее выровнялось, потеряв предательскую прерывистость, Стефани вернулась. К тому же, бесконечно мучительному поцелую. Она вонзилась в её губы, но на этот раз встретила слабое, последнее сопротивление:, образуя тонкую, упрямую линию, не позволяя языку проникнуть внутрь. Стефани нахмурилась, между бровями легла короткая, резкая складка. Она оторвалась на расстояние выдоха, и её взгляд, обычно такой тёплый или игривый, стал твёрдым.  — Открой, — ровно произнесла она, серьёзно, без намёка на игру или вопрос. Кэтрин подняла на неё взгляд — её глаза, огромные и потемневшие, были полны немой, унизительной мольбы, смешанной с тлеющими угольками стыда и полной покорности. И с тихим, сдавленным звуком, похожим на всхлип, она разомкнула губы. Её язык беспомощно высунулся навстречу. Стефани немедленно возобновила свою методичную пытку. Её язык снова поглотил, захватил, начал своё безжалостное, всепоглощающее исследование. Кэтрин задрожала, её тело сотрясали мелкие, неконтролируемые судороги. Её бёдра, уже полностью вышедшие из-под власти разума, вновь начали своё унизительное, судорожное трение о ногу, её торс извивался в тщетных, жалких попытках создать хотя бы иллюзию облегчения, но ничего не помогало. Её мир сузился до оглушительных, влажных звуков их поцелуя, до ощущения настойчивого, требовательного языка, лишающего её не только воздуха, но и последних следов самостоятельности. Она захлёбывалась, её лёгкие горели, и редкие, свистящие глотки воздуха, которые ей удавалось втянуть в моменты мимолётного отступления Стефани, лишь подчёркивали глубину её зависимости. Снова тянулись минуты — десять, пятнадцать, время потеряло всякий смысл. Напряжение в Кэтрин достигло такой критической точки, что её нервная система, казалось, вот-вот даст сбой. Её тело начало биться в тихой, отчаянной истерике под Стефани. Она задергалась с новой силой, её попытки освободиться стали хаотичными, отчаянными, хотя и столь же бесплодными. И снова Стефани отстранилась. На её лице, раскрасневшемся от усилия и собственного, скрытого возбуждения, играла всё та же спокойная, почти блаженная улыбка. Её дыхание было чуть учащённым, но абсолютно контролируемым. — Чего? — тихо, с поддельным, сладким недоумением прошептала она, будто действительно не понимала источника этой внезапной суеты. — Стефани, пожалуйста… — голос Кэтрин сорвался с хрипоты, он был надломлен, полон слёзной, невысказанной мольбы. — Пожалуйста… сделай что-нибудь… — Вместо ответа Стефани вновь склонилась к её шее. Но на этот раз её намерения были иными. Её губы, уже не задерживаясь на привычных местах, начали медленное путешествие вниз по телу. Они скользнули по ключице, оставили влажный, прохладный след в ложбинке между грудями, намеренно, с точностью, обошли стороной тугой, жаждущий внимания сосок, заставив его болезненно напрячься в ожидании, и продолжили свой путь по плоскому, трепещущему животу. Каждое её прикосновение теперь, после долгой, изощрённой пытки ожиданием, отзывалось в теле Кэтрин полноценным разрядом, пробегающим по всем нервным путям. Она вздрагивала всем телом от каждого прикосновения губ, от каждого тёплого дыхания на своей коже. — Ты трахала себя, думая обо мне?  Вопрос Стефани вырвался не громче шёпота, но с такой пронзительной чёткостью, что разрезал плотную атмосферу, созданную лишь их дыханием и влажными звуками кожи о кожу. Кэтрин вздрогнула — реакция была мгновенной и сложной, сплетённой из шока от откровенности вопроса и резкого, но неглубокого укуса, который Стефани тут же вонзила в нежную кожу. Она так не давала ей ни секунды на передышку, на сбор мыслей, на ложь. Её пальцы начали игру с грудью — с лёгким, вызывающим давлением щипали тугой, отвердевший сосок, превращая тело в отзывчивый, но бесправный инструмент, настроенный исключительно на извлечение голой, неприкрытой правды. — Да… — это признание вырвалось у Кэтрин, как сдавленный, стыдливый выдох, наполненный такой горечью вины, что та тут же разлилась алым жаром по её щекам, шее, груди. Она зажмурилась, пытаясь укрыться за веками от невыносимо пристального взгляда.  — Как именно? — настаивала Стефани, голос сохранял внешнее спокойствие. Её манипуляции с грудью стали ещё более выверенными — медленными, ощутимыми, заставляющими Кэтрин непроизвольно выгибать спину, подставляясь ещё больше. — По-разному… — голос Кэтрин предательски сорвался, стал надтреснутым и сиплым. И когда она заговорила, дрожь, пробегавшая по её телу, усилилась, будто каждое произнесённое слово было мучительным физическим усилием, разрывающим её изнутри. — Иногда быстро… когда уже не могла терпеть. Иногда медленно… растягивая… думая о том, как бы это могли быть твои руки… представляла твой шепот… — Стефани усмехнулась. И в тот же миг её рука, до этого момента казавшаяся занятой только её грудью, двинулась вниз. Пальцы без малейшей ошибки нашли пульсирующий вход. Кэтрин вздрогнула всем телом, её бёдра дёрнулись в слепом, чисто порыве навстречу, пытаясь поглотить обещанное облегчение. Но Стефани не торопилась. Она не вошла. Она начала дразнить. Кончики её пальцев лишь скользили по коже, собирая обильную влагу, касаясь самого края, лаская его, но никогда не пересекая запретную черту. Она водила ими туда-сюда, выписывала бесконечные, мучительные круги, заставляя каждую нервную клетку в теле Кэтрин сходить с ума от этого недостаточного, невыносимо прикосновения. Кэтрин, уже давно потерявшая всякий стыд и контроль, начала унизительно, судорожно поддаваться бёдрами вперёд, пытаясь поймать эти ускользающие пальцы, насадиться на них, получить хоть какое-то, любое проникновение, которое положило бы конец этой агонии. — Терпение, — отрезала Стефани, голос приобрёл резкую нотку. Свободной рукой она крепко сжала её бедро, фиксируя его на месте, ограничивая эти жалкие попытки. Её губы, покинув грудь, обрушились градом коротких, влажных поцелуев на внутреннюю сторону бедра. Она медленно начала спускаться вниз по этому интимному пути. Кэтрин чувствовала, как её горячее дыхание расходится всё ближе и ближе к к набухшему клитору. Надежда, болезненная и сладкая, вспыхнула в ней ярким, ослепляющим пламенем. Но в последнее возможное мгновение, когда уже казалось, что ещё секунда — и она почувствует прикосновение языка или губ, Стефани поднималась снова, отрываясь, обрывая контакт, оставляя её в неутолённой потребности. Этот цикл — приближение, нагнетание надежды, и внезапный, холодный отрыв — повторялся снова и снова. Минуты растягивались в вечность. Каждый раз, когда дыхание Стефани согревало её самую сокровенную кожу, Кэтрин замирала, и каждый раз, когда та отступала, внутри неё что-то болезненно сжималось, почти физически рвалось. Наконец, Стефани отстранилась полностью. Она отодвинулась и села между широко раздвинутых, дрожащих ног. Её лицо в полумраке было спокойным, задумчивым, отстранённым. Она смотрела на Кэтрин, которая лежала перед ней, полностью обнажённая, вся во власти мелкой, неконтролируемой дрожи, покорная и разбитая. — Покажи мне, — произнесла Стефани тихо, но так, что каждое слово упало между ними с весом и окончательностью приговора. — Покажи мне, как именно ты это делала. — Кэтрин оцепенела. Её сознание, уже плававшее в тумане возбуждения и стыда, на мгновение полностью опустело, оставив лишь пустоту. Её взгляд, растерянный и умоляющий, застыл на лице Стефани, с отчаянной надеждой выискивая в её чертах хоть искру шутки, намёк на то, что этот невыносимый приказ — всего лишь часть игры, которая вот-вот обернётся лаской. Но она не находила ничего, кроме спокойного, непроницаемого ожидания. Её рука дёрнулась — сначала едва заметно, а затем робко и неуверенно поползла вниз. Она не стала тратить время на прелюдии или нежные ласки. Пропустив все этапы, два её пальца — средний и указательный — медленно, встретившись с плотным, но податливым сопротивлением разгорячённых мышц, начали входить. Одновременно её спина выгнулась в глубокой арке, а губы разомкнулись, выпуская беззвучный, задушенный стон. Стефани наблюдала, не сдвинувшись с места. На её губах играла тонкая, заинтересованная усмешка. Сначала Кэтрин двигалась с опаской. Её пальцы скользили внутри неё медленно, с исследовательской, нерешительной нежностью. Она крепко зажмурилась, пытаясь полностью уйти в ощущения, отгородиться. Её дыхание стало глубже, но всё ещё оставалось сдавленным, контролируемым. Первоначальная бережность растворилась, сменившись настойчивым, требовательным ритмом. Глубина проникновения увеличилась, каждый выход стал короче, каждый вход — решительнее. Её бёдра, уже не способные оставаться пассивными, начали двигаться навстречу собственной руке в коротких, отрывистых толчках. Другая её рука впилась в простыню с такой силой, что суставы побелели. Она трахала себя с грубой, нарастающей интенсивностью, пытаясь воспроизвести ту самую, одинокую и яростную динамику желания, что грызла её изнутри все эти дни. И вот она достигла той критической точки, где индивидуальные толчки слились в непрерывную, судорожную волну. Её движения стали отчаянными, яростными, полностью подчинёнными инстинкту. Она была на самой грани, её сознание готово было сорваться.  Раздался стук в дверь. Негромкий, но отчётливый.  Движение руки прекратилось. Пальцы, только что бывшие внутри, она инстинктивно, с отвращением и страхом, выдернула и спрятала под себя, прижав к простыне, будто пытаясь скрыть улики. Обе женщины уставились на дверь. — Стефани, ты скоро? — прозвучал из-за двери голос. Голос Майкла. Он звучал устало, сонно, но в нём читалась привычная, супружеская настойчивость. На лице Стефани, вместо ожидаемой паники или хотя бы настороженности, расцвела странная,восторженная улыбка. Её глаза вспыхнули в полумраке азартом, который граничил с безумием. Она плавно, с кошачьей, абсолютно бесшумной грацией, приблизилась к застывшей,Кэтрин. Она нависла над ней, их лица оказались так близко, что смешались дыхания — одно тяжёлое и прерывистое, другое ровное и контролируемое. Стефани медленно, с театральным изяществом, поднесла указательный палец к своим собственным, слегка приоткрытым губам, заставляя Кэтрин следить за этим жестом, а затем так же медленно перенесла его к её губам, едва касаясь влажной, дрожащей кожи. — Тш-ш-ш… — её шёпот был наполнен безжалостной решимостью, которая веселила и возбуждала её саму. Её рука, не теряя ни секунды, двинулась вниз. Её пальцы, знающие, уверенные и требовательные, мгновенно нашли цель — влажный, пылающий жаром вход ошеломлённой, парализованной женщины. И она вошла. Вогнав. Резко. Глубоко. До самого упора. С такой внезапной, сокрушительной силой, что Кэтрин не была готова к этому ни физически — её тело дёрнулось в судороге, — ни морально. Из её горла чуть не вырвался громкий, надорванный стон. Но Стефани была начеку. Она так же резко накрыла ей рот своей свободной рукой, прижав ладонь с силой, способной вызвать боль, заглушая любой звук, впиваясь пальцами в её щёку и челюсть. И она начала двигаться. Она медленно выходила почти полностью, заставляя каждый сантиметр потери ощущаться как пытка, а затем так же медленно, с невероятной, резкой силой в конце, вбивала обратно, глубоко, до той самой точки, которую только что искала Кэтрин сама. Она трахала её с холодной, клинической интенсивностью.  Кэтрин попыталась оттолкнуть её — слабое, беспомощное движение. Её глаза, широко раскрытые от животного страха и запретного возбуждения, судорожно метались с двери на лицо Стефани.  — Ау? Вы там? — снова донёсся голос Майкла, теперь с отчётливой, настороженной ноткой. Звук был ближе, будто он наклонился к двери. От этого вопроса, от внезапного, ослепляющего осознания всей чудовищной абсурдности и опасности ситуации, Кэтрин закатила глаза. Дыхание, которое она отчаянно пыталась сдержать, превратившись в камень, начало вырываться короткими, свистящими, абсолютно предательскими порциями сквозь щели между пальцами женщины, лежащими на её губах. Стефани начала ускорять ритм. Её движения, до этого выверенные и методичные, потеряли всякую сдержанность, превратившись в серию грубых, яростных, глубоко проникающих толчков. Она трахала её не для удовольствия, а как будто пытаясь выбить из неё душу, загнать в самое нутро, откуда уже не было возврата. Каждое проникновение было сокрушительным, заставляя тело Кэтрин вздрагивать в немой отдаче. Волны наслаждения, грубого и неочищенного, накатывали с такой силой, что Кэтрин была готова разомкнуть губы и издать стон — долгий, низкий, животный, вырванный из самой глубины её существа. Но Стефани была безжалостна. Её ладонь, прижатая ко рту женщины, впивалась пальцами в её щёки так, что наутро могли остаться синяки. — Да, дорогой, — отозвалась Стефани,  голос прозвучал не просто чётко, а с идеальной, ледяной ясностью. В нём не было ни тени прерывистости, ни намёка на то физическое усилие, которое совершало её тело. Он звучал так, как всегда — лёгкий, уверенный, абсолютно нормальный. Словно она в этот момент листала журнал, а не доводила другую женщину до оргазма.  Кэтрин широко раскрыла глаза. Они были полны какой-то влажной, блестящей муки, смеси невыносимого наслаждения, унизительной зависимости и страха. Стефани смотрела прямо в них. На её лице все еще играла та самая, невозмутимая улыбка. Но в её глазах горел иной огонь — холодный, аналитический, наслаждающийся зрелищем этой внутренней бури. Она впитывала каждую гримасу, каждое подрагивание века, каждый немой крик, запертый в её горле. Кэтрин беззвучно шевелила губами под её ладонью, её взгляд умолял — остановись, — но её тело, внутренние мышцы, судорожно сжимавшиеся вокруг пальцев Стефани, выкрикивали прямо противоположное, телесным языком желания. — Чего ты так долго не отвечала? — донёсся голос Майкла из-за двери. — Кэтрин помогает мне выбрать наряд на завтра, — чётко, почти беспечно парировала Стефани. И в тот же миг её пальцы внутри совершили точное, выверенное движение. Они нашли и безжалостно прижались к той самой точке. Она не просто коснулась, а надавила.  Эффект был мгновенным. Кэтрин задрожала. Вся её нервная система взорвалась коротким замыканием чистого ощущения. Её глаза закатились, обнажив белки, спина выгнулась в неестественно тугую, болезненную на вид дугу, отрывая лопатки от матраса. Её пальцы, уже не помня себя, впились в простыню с такой силой, что ткань натянулась и затрещала. — Я скоро подойду, — добавила Стефани, голос, лёгкий и общительный, прозвучал жутким контрастом на фоне этой немой агонии. За дверью воцарилась пауза. Не просто тишина, а густое, звенящее молчание, которое длилось несколько секунд. В эти секунды в комнате, казалось, гремели целые звуки разврата: громкие, откровенно влажные шлепки, хлюпающие звуки, прерывистые, свистящие выдохи Кэтрин, которые она уже не могла полностью заглушить. Та, чьё сознание уже сползало с края, сжала пальцы Стефани внутри себя. Её внутренние стенки сомкнулись вокруг них в тугом, ритмичном спазме. От возбуждения её тело выделяло так много смазки, что каждый толчок теперь сопровождался откровенно мокрым, щедрым звуком. Чувствуя это изменение, Стефани, не меняя выражения лица и не прерывая имитации нормального разговора, медленно ввела третий палец. Расширение было резким, непривычным, растягивающим. Кэтрин на мгновение скрючилась, её тело сжалось от внезапного, болезненного ощущения полноты и вторжения. Но затем, будто преодолев внутренний барьер, её тело распрямилось. — Точно всё хорошо? Ничего не надо? — снова спросил Майкл. Его голос звучал с лёгкой, привычной заботой. — Да, всё отлично, — парировала Стефани, тон стал тёплым, убедительным, почти убаюкивающим. — Пару минут, и я буду вся твоя. — Произнеся эту фразу, полную чудовищного двойного смысла, она наклонилась и убрав ладонь, покрыла губы Кэтрин своим поцелуем. Язык вторгся в её рот властно, глубоко, двигаясь в том же грубом ритме, что и пальцы внизу. Этот двойной, абсолютно синхронный натиск — физический и психологический — стал последней каплей. Кэтрин не выдержала. Долгое, мучительное нарастание, постоянная опасность разоблачения, грубое владение её телом и эта чудовищная, игровая нормальность в голосе Стефани — всё это сплелось в один тугой, ослепляющий узел в самой глубине её существа. — Хорошо, не буду мешать, — проговорил Майкл, и послышались его неторопливые, удаляющиеся шаги. И в тот самый миг, когда звук его шагов начал растворяться в тишине дома, волна накрыла Кэтрин. Это был не постепенный прилив, а внезапное, сокрушительное. Оргазм вырвался из неё глухим, сдавленным, хриплым стоном, который был немедленно поглощён, приглушён и размолот в жадном, влажном поцелуе Стефани. Её тело выгнулось в последней, мощной, дугообразной судороге, замерло на пике, а затем начало биться в серии мелких, изнурительных конвульсий. Оно трепетало жутко, непроизвольно, будто выплёскивая наружу через каждую пору всё накопленное напряжение.  Стефани позволила Кэтрин пройти через все, даже самые отдалённые, затухающие волны оргазма, не двигаясь, лишь чувствуя под своими пальцами последние, слабые судорожные сжатия её внутренних мышц. Она была свидетельницей этого медленного угасания, этого превращения тела из напряжённой, трепещущей дуги в расслабленную, тяжёлую массу на матрасе. Когда наконец последняя дрожь утихла, и дыхание Кэтрин стало более-менее ровным, хотя и глубоким, Стефани медленно, с тихим, откровенно влажным, неприличным звуком, извлекла свои пальцы. Она поднесла их к своему лицу, рассматривая блестящую, липкую влагу, переливающуюся в тусклом свете, и улыбнулась. Её взгляд, пристальный, встретился с ещё не до конца вернувшимся из небытия взглядом Кэтрин, и она медленно, с намеренной чувственностью, начала слизывать с кончиков пальцев ее влагу, не сводя глаз, как будто вкушая самую суть только что произошедшего. Кэтрин фыркнула — слабый, хриплый, сломленный звук, полный физического изнеможения. — Прекрати… что с тобой, чёрт возьми… — прошептала она, её голос был едва слышен, разбит, лишённый всякой твёрдости. — А с тобой? — тут же, без паузы, парировала Стефани, наклоняясь так близко, что их носы почти соприкоснулись. Она прекратила своё действие, и теперь в пространстве между ними висела только эта близость и смешанное дыхание — одно всё ещё неровное, прерывистое, другое ровное, спокойное, но слышно учащённое. — Возможно… это просто алкоголь, — выдохнула Кэтрин, как бы пытаясь найти лёгкое, рациональное объяснение тому бурному, разрушительному безумию, что их только что поглотило целиком. Её правая рука медленно запустилась в спутанные  волосы Стефани, а левая обвила обнажённую талию — слабо, но с неожиданной настойчивостью, притягивая её тело обратно, ближе к своему, ища тепла и завершения. — Алкоголь лишь снимает тормоза, милая, — мягко, но с непоколебимой уверенностью возразила Стефани, позволяя тому притяжению случиться. — Он не создаёт образов. Не рождает желаний из ничего. Он лишь… приглушает голос, который говорит «нельзя». — Но ты же чувствуешь его сейчас в себе? — настаивала Кэтрин, её взгляд стал более осознанным, фокусирующимся, выискивающим правду в её глазах. — Это головокружение, эта… размытость? Стефани молча, медленно кивнула. Да, она чувствовала. Лёгкое, приятное головокружение, тепло, растекающееся по конечностям, размытые границы восприятия. Но под этим слоем химического опьянения пульсировало нечто иное — более глубокое, тревожное и живое. Что-то, что было там и до первой рюмки. Они смотрели друг на друга несколько долгих, тяжёлых секунд. В этом безмолвном диалоге взглядов было слишком много всего: отблески только что пережитого, груда не заданных вопросов, намёки на признания, которые так и остались непроизнесёнными, и всё сдавливающая тяжесть той иной реальности, что терпеливо ждала за дверью этой комнаты. И будто по взаимному, беззвучному соглашению, они снова поцеловались. Но на этот раз иначе. Не с той всепоглощающей, захлёбывающейся, животной жадностью, что рвала их на части минутами раньше. Этот поцелуй был глубоким, но нежным, медленным, почти исследующим. В нём была неподдельная нежность, которой в этой ситуации быть не должно было, и предчувствие прощания, которое они обе ощущали кожей, но отказывались выговорить. Они не хотели прерывать это соединение губ, как будто этот тихий контакт был последним, удерживающим их в общем, безопасном пространстве, прежде чем их разнесёт в разные стороны течением обязанностей. Но Стефани всё же отстранилась первой. Она медленно, с видимым усилием, отвела голову, и её взгляд, внезапно наполненный всей сложностью невысказанных эмоций, скользнул по разгорячённому лицу, задержался на запёкшихся губах, а затем неотвратимо устремился к двери. — Мне пора, — тихо, с лёгкой хрипотцой произнесла она, в двух простых словах прозвучала вся неизбежная тяжесть возвращения к своей роли, к обещаниям, к тому человеку, которым она была за пределами этой комнаты. — Извини… — прошептала она ещё тише, уже отдаляясь, её тело плавно скользнуло с кровати, и она оказалась на ногах.  — Сладких снов, — так же тихо, почти беззвучно, словно боясь спугнуть хрупкую тишину, сказала ей вслед Кэтрин. Она удерживала на своём лице слабую, усталую, но искреннюю улыбку — последний дар, последнюю попытку сохранить связь. Стефани, уже стоя у кровати, застыв на мгновение, коротко, почти невесомо кивнула. Её тень упала на лежащую женщину. — Сладких снов. — Она скользнула к двери, пальцы нащупали маленький, холодный замок и повернули его с тихим щелчком. Она приоткрыла створку, выключив свет в комнате и полоса жёлтого света из коридора разрезала внезапную темноту. Она бесшумно выскользнула и так же бесшумно прикрыла дверь за собой, отрезав свет. Кэтрин лежала неподвижно, уставившись в потолок. На её губах всё ещё застыла та странная, сонная улыбка. Но в голове, с нарастающей, неумолимой ясностью, пронеслась мысль, холодная и трезвая: «И что теперь?» Она внутренне вздрогнула и отогнала её прочь. Не сейчас. Не в эту минуту. Не важно. Они как-нибудь разберутся с этим. Обязательно разберутся. Как-нибудь. Когда-нибудь позже. Этой отдалённой, абстрактной надеждой она попыталась прикрыть зияющую пустоту неопределённости. Тем временем Стефани, скользнула по тёмному, прохладному коридору в сторону гостиной. На ходу её пальцы, всё ещё влажные, нащупали пояс её халата и туго затянули его, создавая барьер из ткани, чтобы скрыть следы недавней страсти. В гостиной горел один торшер, отбрасывая мягкий, тёплый круг света на диван и часть ковра. В этом круге света она увидела сгорбленную фигуру мужа. Он сидел, уткнувшись в планшет, но поднял голову, услышав её шаги. Его лицо, освещённое снизу голубоватым светом экрана, казалось усталым, но спокойным. — Майкл… — голос прозвучал в тишине комнаты мягко, с показной усталостью. Он оживился, увидев её, и отложил планшет на столик, поднимаясь с дивана. — Ну что, с нашей великолепной, неожиданной гостьей всё в порядке? Устроилась, ни в чём не нуждается? — Она кивнула, делая несколько шагов к нему, чтобы сократить расстояние. — Прости, что так долго… — она обвила его фигуру руками и прислонилась лбом к его груди, в жесте, который был одновременно и извинением, и поиском утешения, и попыткой вновь ощутить знакомое, безопасное тепло его тела, заземлиться в нём после полёта в запретные выси.  — Мы… просто заговорились. Обо всём на свете.