Между строк

Эдвард сидел за рабочим столом. Как и вчера, мозг не мог сфокусироваться на прочитанном — слишком многое бурлило в голове. Он ловил себя на мысли, что то и дело возвращается к тому моменту, когда едва не поцеловал её. Но вместе с этим поднялась волна старых образов. Будто Сьюзи коснулась не только сердца, но и спрятанных глубоко теней прошлого. Сидя у окна с чашкой крепкого чая, он позволил себе нырнуть в воспоминания, от которых он слишком долго бежал. Флешбек 1 Летний день в поместье тянулся лениво. Лужайка сияла свежестью после утреннего дождя; запах скошенной травы смешивался с ароматом роз у террасы. Эдвард сидел на ступенях, делая вид, что занят чем-то серьёзным, но на деле скучал. Он был в той странной поре, когда тело уже не подростковое, а взрослым себя он ещё не ощущал. — Эдди! — тоненький голосок разорвал тишину. Пятилетняя Шарлотта, растрёпанная и заплаканная, бежала к нему. Платье сбилось, в руках не было книжки, с которой она недавно играла. — Они… сказали, что я глупая, — всхлипнула она. — Смеялись, что читаю сказки. — Кто? — нахмурился Эдвард. — Сыновья мистера Харрингтона. Там, у бассейна. Он вздохнул, убрал телефон и поднялся. — Пошли. За оранжереей двое мальчишек лет одиннадцати смеялись, размахивая её книжкой. Завидев Эдварда, они замолчали. — Верните, — сказал он спокойно, но в голосе звучала угроза. — А если нет? — огрызнулся один. Эдвард шагнул ближе. Он уже был выше их обоих, плечистый, с суровым взглядом, в котором промелькнула не по-подростковому взрослая сила. Мальчишки сдались. Он протянул книжку сестре. — Держи. А вы, — повернулся к мальчишкам, — ещё раз тронете её — пожалеете. — Ты мой рыцарь, — прошептала Шарлотта, прижимаясь к нему. На террасе герцогиня сидела с вышивкой. Завидев дочь, отложила пяльцы. — Лотти? Что случилось? — Ничего страшного, мама, — вмешался Эдвард. — Просто кое-кто плохо себя повёл. Я всё решил. Герцогиня с улыбкой коснулась его щеки. — Ты молодец, сын. В этот момент появился отец. В его облике всегда была тяжесть — словно тень ложилась на всех вокруг. — Что за сцены? — холодно спросил он. — Эдвард защитил сестру, — мягко ответила герцогиня. — Так ты снова играешь в спасателя? — скрестил руки герцог. — Мой сын не должен бегать за детскими обидами. Учись держать себя в руках. Слова обожгли. Эдвард опустил глаза, чувствуя, как ладонь Шарлотты сжимает его пальцы. Мать молча положила руку ему на плечо. — Ты сделал правильно, сын, — сказала тихо. Флешбек 2 Несколько дней спустя Эдвард снова оказался свидетелем сцены, которая отпечатается в памяти. Он сидел у окна в библиотеке, лениво листая учебник, когда во дворе раздались громкие голоса. Отец стоял у клумбы, лицо его было холодным и злым. Перед ним — мистер Коллинз, старый садовник, человек, который работал в поместье дольше, чем сам Эдвард жил на свете. — Я говорил, что хочу розы у западной дорожки к сегодняшнему приёму! — голос герцога звенел от гнева. — А тут… это что? Садовник виновато держал в руках садовые ножницы. — Простите, милорд. Ливень повредил почву, я не успел… Эдвард вскочил. Он не раз слышал истории о том, как отец унижает людей, но видеть это собственными глазами — было невыносимо. — Он не виноват, — сказал Эдвард, выходя на террасу. — Вчерашний дождь действительно был сильный. Вы сами видели. На мгновение повисла тишина. Садовник удивлённо посмотрел на юношу. Герцог медленно повернулся к сыну. — Ты… оправдываешь его? — слова прозвучали как удар. — Я говорю правду, — упрямо поднял голову Эдвард. — Он делает всё, что может. Губы отца скривились. — Второй сын. Ненужный сын. И ещё смеет учить меня, как управлять своим домом. Эдвард почувствовал, как кровь приливает к лицу. Но отступать не стал. — Быть справедливым — не слабость. Эти слова вызвали настоящий взрыв. Герцог шагнул к нему, глаза блеснули сталью. — Запомни, мальчик, — прошипел он, — справедливость — игрушка для наивных. Миром правят сила и дисциплина. А в тебе нет ни того, ни другого. Он резко отвернулся, оставив сына стоять посреди террасы с жгучим чувством унижения. Садовник неловко опустил голову и поспешил к клумбам. Эдвард сжал кулаки. Всё в нём кипело — от ярости, от обиды, от бессилия. Но внутри уже начинало зарождаться то, что позже станет его маской: холод, молчание, замкнутость. После школы, как и положено младшему сыну герцога, Эдвард поступил в академию Сэндхерст. Он не собирался связывать жизнь с военной карьерой — это был способ доказать отцу, что он достоин большего. Курсанты вставали до рассвета: холодный воздух, крики инструкторов, километры бега. Для многих — испытание, а для Эдварда неожиданно это стало дорогой к себе. Ему было девятнадцать. Он уже умел прятать эмоции глубоко внутри. Тот добрый, открытый подросток остался где-то в саду поместья, рядом с маленькой Шарлоттой. Здесь, в Сэндхерсте, не нужно было быть собой. Нужно было быть сильным, быстрым, выносливым. — Холстед, — выкрикнул инструктор, — ты хочешь умереть или дожить до вечера? Бегом марш! Эдвард стиснул зубы и ускорился. Пот заливал глаза, лёгкие горели, но он не остановился. Каждый круг по плацу был для него внутренней клятвой: «Я не подведу. Я стану тем, кого невозможно упрекнуть в слабости». После Сендхерста, отец все же позволил ему получить высшее образование. На его удивление Эдвард всегда хорошо учился, ему хорошо давались точные науки. Уехать за границу в MIT или Колумбийский как он мечтал ему никто не дал конечно же, но двери Оксфорда были для него открыты. Он учился жадно, впитывал как губка. Несмотря на то, что он взял позже на себя управление семейным бизнесом, и даже как и мечтал раньше, получил степень MBA в университете Berkeley в Калифорнии, первым его профессиональным опытом стала работа аналитиком в инвестиционном фонде. Для кого-то это была скучная аналитика, бесконечные графики и отчёты. Для Эдварда — поле боя, где вместо оружия использовались цифры. Он сутками просиживал над моделями, проверял каждую таблицу, строил прогнозы. Его коллеги иногда посмеивались: «Ты слишком серьёзно к этому относишься». Но Эдвард не смеялся. Это было его первое настоящее детище. Однажды, после удачного закрытия сделки, он стоял у окна офисного небоскрёба, глядя на огни Лондона. В груди — странное чувство: не радость, а скорее облегчение. Эти годы закалили его ещё больше. В Сэндхерсте он научился молчать и терпеть, в Оксфорде — мыслить стратегически, в фонде — чувствовать вкус власти через деньги и контроль. И всё же где-то глубоко внутри жила память о том мальчике, что когда-то защищал сестру в саду. Финансовое положение поместья давно уже оставляло желать лучшего. Старые постройки требовали ухода, земли приносили меньше дохода, чем прежде. Эдвард видел цифры отчётов и понимал: ещё немного — и долги поглотят всё наследие. Он решился. Подготовил презентацию, расчёты, несколько реальных предложений: как диверсифицировать активы, как использовать часть земли под долгосрочные аренды, как открыть фонд для развития. Вечером, в кабинете, он разложил бумаги перед отцом. — Это не теория, — сказал Эдвард спокойно. — Я работаю в фонде, вижу, как управляют капиталом. У нас есть шанс всё изменить, пока не поздно. Мать сидела в кресле чуть поодаль, молча наблюдая. В её глазах мелькала надежда. Но отец даже не взглянул на бумаги. — Ты осмеливаешься учить меня вести дела, мальчишка? — его голос звенел холодом. — Я хочу помочь. — Помочь? — герцог поднялся из-за стола. — Ты всегда считал себя умнее всех. А на деле ты никто. Второй сын, лишний. Ты тратишь моё время. Эдвард сжал кулаки. — Если ничего не менять, через лет пять поместье утонет в долгах. Слова прозвучали слишком резко. Взрыв был мгновенным. Герцог ударил ладонью по столу. — Довольно! Пока я жив, ты не смеешь вмешиваться в дела семьи. Хочешь играть в финансиста — играй в своём городе. Но в этот дом с советами не возвращайся. Эдвард замер. Он ещё пытался что-то сказать, но взгляд отца был каменным. Мать встала, будто хотела вмешаться, но герцог остановил её жестом. — Дверь там, — произнёс он тихо, но так, что возражать было бессмысленно. Эдвард уехал к себе в Лондон и несколько месяцев дома про него даже не слышали. Время от времени он созванивался с матерью и Шарлоттой. Он даже выделил деньги для школы Шарлотты, так как отец почему то считал, что образование как у мальчиков ей не нужно. А потом у него произошел внутренний слом. Отец вернул эти деньги и сказал, чтобы он не смел вмешиваться в дела семьи. На следующий день Эдвард подал в отставку в фонде. Он ушёл не потому, что не справлялся — наоборот, ему было тесно. Всё, что он делал, теперь казалось бессмысленным. Он не хотел больше считать цифры, строить модели, спорить на переговорах. Внутри была пустота и гнев. Тогда он выбрал то, что казалось единственным честным путём: армию. Там не нужны слова, не нужно доказывать «кто ты» или «чего стоишь». Там всё решает дисциплина, выносливость и умение держать удар. И когда он надел форму, впервые почувствовал — здесь его не сравнивают со старшим братом. Здесь у каждого своя цена. Флешбек. Армия Казарма пахла потом, металлом и мокрой формой. В первые недели ему казалось, что всё тело ломят одновременно — мышцы горят, спина ноет, дыхание рвётся на куски. Инструкторы не знали пощады. Каждый день — как бой за выживание. — Холстед! — орал сержант прямо в ухо. — Ты решил подохнуть на плацу? Эдвард молча поднимался, снова бежал. Ноги вязли в грязи, дыхание свистело, но он не останавливался. Он знал: здесь никто не будет слушать оправданий, не будет смеяться за спиной, сравнивая с братом. Здесь уважение нужно заслужить потом и кровью. Ночью, лёжа на жёсткой койке, он смотрел в потолок. В голове звучали отцовские слова: «Ты никто. Второй сын. Лишний.» Каждое утро он вставал раньше сигнала побудки, чтобы успеть пробежать круг лишний раз. Каждое упражнение выполнял дольше других. Он гнал себя на пределе — будто хотел доказать, что способен на всё, что выживет там, где другие падают. Через несколько месяцев в нём не осталось и следа того мальчишки, который когда-то защищал Шарлотту с книжкой в руках. Теперь в нём видели только солдата: собранного, молчаливого, холодного. Сослуживцы уважали его за выдержку. Командиры отмечали его дисциплину. Подчиненные за справедливость. Но внутри Эдвард чувствовал: вместе с болью он выжег и что-то другое — ту мягкость, честность и доверчивость, что были частью его самого. Учеба в Сендхерсте дала ему возможность одеть на себя офицерские погоды после первичной подготовки. В командовании знали кто его отец и что он аристократ, тем больше было удивление его командира, когда после окончания учебного курса Эдвард попросился в миссию в Афганистан. Пришло его назначение в одно из спецподразделений. Там не было красивых парадов и ровных плацов. Там был песок, сухой воздух, постоянное напряжение. Там каждый день начинался с мыслью: «Сегодня кто-то не вернётся». Эдвард быстро показал себя. Его физическая подготовка позволяла выдерживать самые тяжёлые марш-броски. Но куда важнее оказалось другое — умение думать. Он быстро анализировал ситуацию, просчитывал варианты, выбирал оптимальный путь. Однажды их отряд попал под обстрел в горах. Паника грозила захлестнуть солдат, но Эдвард действовал холодно: рассчитал, где можно укрыться, выстроил порядок отхода, прикрывал отступающих. После того боя старший офицер сказал лишь одно: — Холстед, у тебя голова работает так же хорошо, как ноги. Не теряй этого. Но каждый день оставлял новые шрамы. Он видел смерть близко, чувствовал на себе вес чужих жизней. Молодые солдаты смотрели на него как на каменную стену — спокойную, непоколебимую. Он почти не говорил о себе. Ни о семье, ни о прошлом. Там, в песке и пыли, он был только офицером. Так прошло почти 2 года службы. Полтора года службы закалили его. Афганистан перестал быть картой на стене — стал запахом пыли, звоном металла, гулом вертолётов над горами. Эдвард уже не был «молодым лейтенантом из Сэндхерста», он стал офицером, к чьему слову прислушивались. У него появились некоторые друзья и даже была девушка с которой время от времени он проводил досуг. Он не искал серьезных отношений - но тут на передовой все чувствуется иначе. Острее. Рут Мерси, яркая, рыжая, бойкая шотландка. Капитан медицинской службы. Иногда в тихие моменты им удавалось забыться вдвоем, потому что конечно же молодость и организм требовали свое. В тот день колонна двигалась через узкое ущелье - они выводили группу мирных жителей (около 50 человек стариков, женщин и детей) из района, где талибы особенно жестоко расправлялись с "неверными". Он шёл впереди, с картой и наушником, когда начался обстрел. Взрыв слева — и дорога превратилась в хаос. — В укрытие! — крикнул он. — Отделение «Б» направо, «А» за мной! Пули стучали по камням, земля дрожала. Он видел, как один из молодых солдат оступился, остался на открытом месте. Эдвард бросился к нему, подхватил за плечо и потащил. — Живее! Живее! — орал он, не чувствуя, что кровь течёт по руке от осколка. Группа уходила, он прикрывал их до последнего. И в тот момент, когда уже сам собирался прыгнуть за валун, раздался удар в затылок. Мир погас. Очнулся он связанным. Голова раскалывалась, губы пересохли. Его и ещё двоих солдат держали в сырой каморке без окон. Дни сливались в одно. Жара днём, холод ночью, постоянная неизвестность. То, что он был офицером, делало его ценнее для врагов. Ему задавали вопросы, он молчал. Пытки сменялись тишиной. Иногда ему казалось, что время остановилось. Но каждый раз, закрывая глаза, он вспоминал лица своих людей — тех, кого удалось вывести. Эта мысль держала его на грани: «Они живы. Я сделал то, что должен». Когда спустя почти 3 месяца плена его освободили в результате спецоперации (оба его сослуживца погибли на его глазах от пыток и голода), он уже был другим. Худой, с тенью в глазах, с тишиной внутри. Эдвард вздрогнул, как будто возвращаясь в привычный мир. Все это казалось таким далеким, как будто и не с ним происходило. И все же все это висело как дамоклов меч, не давая ему вдохнуть полной грудью (может конечно отчасти, что его легкое было пробито и во время обстрела и до сих пор иногда было ощущение, что ему не хватало воздуха). Как будто пробираясь через вязкую толщу горьких воспоминаний он думал - зачем ему открываться перед Сьюзан. ОНа может не вынести его груза прошлого. Ей может быть трудно смириться с его, как он это называл, покалеченностью. Но все же серце упрямо подсказывало - попробуй, риски. Может быть за этим поворотом тебя ждет совсем другая жизнь.