Между строк

Сьюзи сидела босиком, в лёгком халате, за столом с чашкой капучино и тарелкой фруктов. Эдвард читал газету, делая вид, что занят, но на самом деле украдкой смотрел на неё — как она лениво откидывается на спинку стула, улыбается солнцу и впервые за долгое время ест с аппетитом. Днём они гуляли по маленьким городкам: узкие улочки, бельё на верёвках над головой, запах хлеба из пекарни. Сьюзи смеялась, когда дети на площади пытались говорить с ней на итальянском, и впервые после трагедии её смех звучал без тени боли. Эдвард шёл рядом, не вмешиваясь, только любовался тем, как в её глазах снова появляется свет. Вечером они садились в старый кабриолет, который хозяин виллы дал им «ради удовольствия», и катались по дорогам между виноградниками. Ветер трепал её волосы, она поднимала руки вверх и кричала в небо, смеясь — и он смотрел на неё, думая, что именно ради этого они сюда приехали. Однажды они поехали на побережье. Сьюзи зашла в море, позволив волнам омывать ноги. Она закрыла глаза и вслушивалась в шум воды. Потом обернулась к нему и сказала тихо, но с улыбкой: — Мне кажется, море забирает мою боль. Он подошёл ближе, обнял её за плечи и ответил: — Пусть забирает всё. Мы начнём заново. В другой день они устроили пикник прямо в виноградниках: корзина с сыром, багетом и вином. Сьюзи лежала на траве, глядя в небо, и сказала: — Знаешь, я снова хочу фотографировать. Я думала, никогда больше не захочу. И он понял, что это был знак: её душа действительно оживает. Ночи они проводили на террасе или в саду — иногда просто обнимаясь в тишине, иногда целуясь до рассвета. Но всегда вместе. И так, день за днём, Италия возвращала ей вкус жизни. Не сразу, не полностью, но шаг за шагом. Эдвард видел это и благодарил судьбу за каждый миг: за её смех, за её глаза, за то, что она снова могла быть собой. В один из последних дней их отпуска они сидели на крытой террасе виллы, где ветер с холмов приносил запах винограда. На столе осталась пустая тарелка с фруктами, рядом лежали бокалы. Те самые качели тихо покачивались, и над ними зажигались первые звёзды. Сьюзи сидела, подтянув ноги и закутавшись в лёгкий плед, её волосы растрепал ветер. Эдвард устроился рядом, обнял её за плечи. Она какое-то время смотрела в темноту сада, потом повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — но это были не те слёзы, что раньше. В них было что-то другое, мягкое, как свет свечи. — Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что никогда больше не смогу радоваться. Что во мне всё умерло вместе с ним. Эдвард сжал её руку, готовый выслушать, не перебивая. — А теперь… я смотрю на море, на эти улицы, на закаты… и я снова чувствую. Радость. Боль. Всё сразу. Но я живая, Эдвард. Я снова живая. Его грудь наполнилась таким облегчением, что он едва смог выдохнуть. Он притянул её ближе, прижал к себе так крепко, что она засмеялась сквозь слёзы. — Ты моя жизнь, — прошептал он в её волосы. — Всегда была. И будешь. Она подняла глаза, и в них было не только горе, но и свет. — Спасибо, что не отпустил меня. И в эту ночь они сидели на качелях долго, пока над ними расцветали звёзды. Сьюзи впервые после потери сказала это сама — я снова живая. И для Эдварда это было чудом большим, чем любые слова. Они выехали в аэропорт ранним утром. Ветер ещё был прохладным, трасса тянулась между виноградниками, которые медленно просыпались. В салоне машины играла тихая музыка — итальянская радиостанция, которую Эдвард оставил просто фоном. Сьюзи смотрела в окно, волосы чуть растрёпаны, в руках чашка с кофе навынос. Эдвард вёл машину спокойно, одной рукой держал руль, другой время от времени касался её колена. Они почти не разговаривали: и без слов было понятно, что эта поездка что-то изменила. На подъезде к аэропорту она вдруг повернулась к нему. Голос её был тихим, но уверенным: — Эдвард... — Да? — он взглянул на неё на секунду, в его взгляде сразу мелькнула тревога: мало ли что. — Я… я думала об этом. О нас. — Она глубоко вдохнула. — О малыше. Он чуть сильнее сжал её колено, но ничего не сказал, давая ей возможность говорить. — Я боялась, что никогда не смогу. Что буду бояться до конца жизни. — Она смотрела в окно, но её голос дрогнул. — Но после этой поездки… после этих дней… Я готова попробовать ещё раз. Я хочу попробовать снова. У нас должны быть дети. Это принесет столько радости. В салоне стало так тихо, что слышно было только, как шуршит шоссе под колёсами. Эдвард перевёл взгляд на дорогу, и пальцы его дрогнули на руле. Потом он улыбнулся — не широкой, а какой-то глубокой, настоящей улыбкой. — Ты даже не представляешь, как это для меня важно услышать, — сказал он наконец. — Но мы будем делать всё, как ты захочешь. В твоём ритме. Без давления. Только когда ты сама будешь готова. Она повернулась к нему, положила ладонь поверх его руки. — Я уже готова, Эдвард. Потому что я жива. Он поднял её руку к губам, поцеловал. И эта дорога к аэропорту стала для него важнее всех прошлых рейсов: это был путь обратно домой — в жизнь, в надежду, в их общее будущее. Когда самолёт приземлился в Лондоне, серое небо встретило их привычной сыростью несмотря на разгар лета, но Сьюзи смотрела на город иначе. Она чувствовала в себе ту лёгкость, которую подарила Италия. Эдвард заметил это сразу: её шаг стал увереннее, глаза спокойнее. Они начали жить медленно, по-новому. Утром он по-прежнему отвозил её в офис, вечером встречал, но теперь в её голосе всё чаще звучала энергия: она делилась новостями, смеялась над рабочими историями. Эдвард слушал и радовался каждому такому мгновению — маленьким шагам, которые говорили: она возвращается к жизни. По выходным они устраивали себе «итальянские вечера» — покупали свежую пасту, сыр, вино... Сьюзи шутила, что качелей в Лондоне не хватает, и Эдвард однажды сдержанно пообещал: «Я закажу самые лучшие, хоть на крыше поставлю». Но были и тихие моменты. Ночами она всё ещё иногда просыпалась и плакала, думая о малыше. Эдвард тогда садился рядом, обнимал её и просто молчал. Его молчание было крепче любых слов. И однажды утром, когда они завтракали, Сьюзи посмотрела на него и сказала спокойно: — Знаешь… я больше не боюсь. Я всё ещё грущу, но я не боюсь. Эдвард положил руку на её ладонь, и это было подтверждением того, что их итальянское лето действительно изменило всё. Теперь Лондон не казался клеткой из воспоминаний. Он стал домом, где можно строить новое — шаг за шагом. Они сидели вечером в гостиной, за окном моросил дождь, а внутри горел камин. Эдвард листал журнал, но больше смотрел на неё, чем читал. Сьюзи устроилась рядом, поджав ноги, и долго молчала, глядя на огонь. — Я думала об этом, — сказала она наконец. Голос был тихий, но уверенный. — Если мы решимся попробовать ещё раз… я не хочу ничего готовить заранее. Ни одежды, ни игрушек, ни комнаты. Эдвард сразу отложил журнал и сел ближе. — Ты боишься? — Да. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не выдержу снова видеть всё это, если… если что-то пойдёт не так. Пусть будет пусто, пока не придёт время. Его сердце сжалось. Он понимал её слишком хорошо. И вместо того чтобы спорить, он просто взял её руку. — Хорошо. Мы сделаем так, как тебе спокойнее. Никаких приготовлений. Никаких лишних вещей. Только ты и я. Сьюзи с облегчением выдохнула, словно ожидала возражений. Она прижалась к нему ближе. — Мне нужно чувствовать, что я иду маленькими шагами. Что я смогу радоваться, когда буду держать ребёнка на руках. А не заранее. Он погладил её по волосам и поцеловал в макушку. — Мы будем идти только так, как ты захочешь. Шаг за шагом. И я всегда буду рядом. Она улыбнулась сквозь лёгкие слёзы. — Спасибо.