Между строк

Гроза началась внезапно — без предупреждения. Сначала где-то далеко глухо грохнуло, потом в одно мгновение небо раскололось белой вспышкой. Дождь обрушился стеной, барабаня по крыше и стеклу так, будто кто-то лил воду прямо из ведра. Сьюзи проснулась от грома — точнее, от того, как Эдвард обнял её плотнее, укрывая одеялом, будто по инерции. Свет от молнии на секунду осветил комнату, и она, зевнув, повернулась к нему лицом. — Кажется, началось, — прошептала она. — Главное, чтобы Саша не проснулась, — ответил он сонно, погладив её по спине. Она улыбнулась, прижалась ближе, и он чуть склонился к ней, касаясь губами её шеи и ключиц. На улице явно разыгралась непогода, а тут под одеялом ей было тепло и уютно в его объятиях. Эдвард обнял Сьюзи так, будто хотел спрятать её от всей этой мокрой ночи: ладонь легла ей на плечо, потом скользнула к талии, прижимая ближе. Сьюзи улыбнулась в темноте, прижимаясь спиной к его груди. Его тепло было плотным, настоящим, почти ощутимым, как пульс. Его ладонь легла ей на живот — осторожно, бережно, почти благоговейно. Он не говорил ничего, просто тихо гладил, будто слушал жизнь под пальцами, чувствуя её дыхание вместе с её, оставляя при этом невесомые поцелуи на ее шее и за ушком. Комната наполнилась тем мягким, ленивым теплом, которое бывает между людьми которые давно вместе и знают каждый милиметр тела друг друга. Гром снова ударил — так, что стены чуть дрогнули. Где-то хлопнула ставня, и почти сразу послышались шаги по коридору. Сьюзи успела только подтянуть на себя одеяло, когда дверь распахнулась. — Извини, — пробормотал Томми, стоя босиком в дверях. — Там гром… опять. Он выглядел испуганным — не просто встревоженным, как ребёнок, а по-настоящему настороженным, будто звук что-то всколыхнул в памяти. Эдвард сразу понял — это не просто страх грозы. Возможно, раскаты напомнили ему тот день, когда машина сорвалась под дождём… Сьюзи, всё ещё под одеялом, наклонилась, тихо сказала: — Иди сюда, Том. Пока он нерешительно подходил, она на ощупь нашла на стуле его мягкую старую футболку, натянула под одеялом — быстро, чтобы не смущать ни его, ни мужа. Эдвард заметил движение, усмехнулся уголком губ, но промолчал. Томми залез на кровать, осторожно, будто боялся помешать. Он устроился между ними, натянул одеяло до подбородка. — Всё нормально, — сказал Эдвард спокойно. — Это просто гром. Дом крепкий, не переживай. Знаешь сколько войн он выдержал за 500 лет. Мальчик кивнул, но пальцы вцепились в край простыни. Сьюзи повернулась к нему лицом, погладила по волосам. — Знаешь, когда я была маленькой, я тоже боялась грома. Всегда казалось, что он вот-вот войдёт в дом. Но Эдвард говорит, что гроза не злая — просто слишком громкая. Томми фыркнул — чуть-чуть, почти незаметно. — Она очень громкая. — Да, — улыбнулась она. — Но рядом с нами ты в безопасности. Эдвард молча протянул руку и накрыл плечо мальчика, притянув ближе к себе, к центру кровати. — Спи. Всё под контролем, — сказал он своим привычным, уверенным тоном — тем самым, которому невозможно не поверить. Гром уже стих, но за окном всё ещё мерцали редкие вспышки — последние отголоски грозы, уходящей куда-то за холмы. В спальне было темно и спокойно. Томми уже уснул, свернувшись клубком между ними, укрывшись с головой одеялом, будто боялся, что гром вернётся. Сьюзи лежала лицом к нему, глядя, как ровно поднимается и опускается его грудь. Эдвард обнял их обоих, аккуратно накрыв ладонью плечо Сьюзи и Томми. — Вот и всё, — прошептал он. — Наши маленькие беглецы в безопасности. Она улыбнулась, прижимаясь к нему ближе. — Кажется, теперь всё — официально. Мы спим втроём. Он усмехнулся в ответ: — Мы спим вчетвером. Я считал и себя. Она хмыкнула, хотела ответить — и вдруг в коридоре послышались быстрые шаги. Через секунду дверь распахнулась, и на пороге показалась Саша — в пижаме с зайцами, босая, с растрёпанными волосами и огромными глазами. — Мам! Пап! Гроза опять! — выпалила она, и, не дожидаясь разрешения, со всего размаху забралась на кровать. Томми вскинулся от неожиданности, но Саша уже устроилась рядом, уткнувшись носом в плечо Сьюзи. — Всё, я тут, — пробормотала она. — Тут грома нет. Сьюзи не удержала улыбку. — Ещё немного — и нам придётся заказать кровать королевского размера. Эдвард покачал головой, притягивая всех ближе — жену, мальчика, девочку. Теперь они лежали вплотную: два детских тёплых тела между ними, как два маленьких котёнка. Саша зарылась под его руку, Томми тихо перевернулся на бок, снова засыпая. Эдвард укрыл их всех одним движением, будто собирал воедино то, что теперь было его жизнью. — Так, — сказал он с серьёзным видом, — кто-нибудь знает, где в этом доме границы моей стороны кровати? — Границы? — усмехнулась Сьюзи. — Тебе повезло, что тебе вообще оставили подушку. Он посмотрел на неё — глаза блестели в полумраке, улыбка теплая. — Ничего, — ответил он тихо. — Я согласен спать на краю, если весь мир теперь помещается между нами. Сьюзи потянулась, чтобы дотронуться до его руки поверх детских голов, и сказала: — Тогда добро пожаловать в хаос, герцог Холстед. Он засмеялся почти беззвучно, но в этом смехе было всё — покой, любовь и то странное счастье, которое приходит только ночью, когда весь дом дышит под одним одеялом. И пока за окном шуршал дождь, он лежал, обнимая троих (нет все же четверых) самых близких людей в мире — свой маленький штурм после грозы. В этом году они решили остаться в поместье — до конца года, включая Рождество, а, может быть, и дольше. Всё складывалось слишком правильно, чтобы что-то менять. Осень пролетела незаметно: школа, прогулки, листопады и запах яблочного пирога в доме. Саша подружилась с соседской девочкой и теперь устраивала театральные постановки для всех, кто соглашался быть зрителем, включая собак. Школа для Томми нашлась неподалёку — всего в тридцати минутах езды, старинное здание в викторианском стиле с современными классами, библиотекой и просторным садом. Он ездил туда на школьном автобусе, и каждый раз, когда уезжал утром, Саша выбегала вслед до калитки и махала рукой так серьёзно, словно провожала корабль в плавание. Иногда его отвозил Эдвард или даже Фред. В такие дни они обязательно заезжали в какой-нибудь строительный магазин с Фредериком, чтобы купить очередные запчасти для очередной конструкции которую они собирали. Эдвард смеялся, что Томми обязательно должен стать инженером. Сьюзи уже вошла в третий триместр. Беременность протекала спокойно, хотя теперь она чаще уставала и шутила, что её организм официально объявил забастовку против каблуков и деловых встреч. К ее счастью, как раз недавно открылся новый госпиталь — светлый, современный, с прекрасной репутацией, всего в десяти минутах езды от их поместья. Эдвард настоял, чтобы она там зарегистрировалась, “на всякий случай”, и теперь был спокоен: дорога — ровная, врачи — опытные, а он сам в любой момент рядом. Лондон они пока отложили. — Всё равно большая часть моих встреч теперь в видеоконференциях, — говорил Эдвард, просматривая бумаги на террасе. — А вид на сад лучше, чем любой офис. — Да и я теперь провожу совещания с гораздо более обаятельной аудиторией, — подхватывала Сьюзи, глядя на Сашу, которая усердно рисовала “новый логотип агентства мамы”. Иногда Эдварду всё же приходилось ездить в город на день-два — решить рабочие вопросы, встретиться с партнёрами. Но теперь он делал это спокойно, без той привычной тревоги, что раньше — зная, что дома всё под контролем. По вечерам они устраивали ужины всей семьёй. Сабрина приезжала на выходные, Шарлотта — между очередной учебой, а Фред нередко оставался на пару дней, работая в мастерской над своими полотнами. Дом жил: детский смех, запах свежей выпечки, звон бокалов и лай собак на заднем дворе. Рождество в поместье выдалось именно таким, каким Сьюзи всегда представляла его в книгах. Снег лёг ровным слоем — не по-лондонски грязным, а чистым и плотным, так что утро начиналось со звука шагов по скрипучему насту и запаха хвои в воздухе. В доме пахло апельсинами, корицей и свежеиспечёнными булочками. На лестнице висели венки, свечи отражались в окнах, а над камином — рождественские носки, которые Саша повесила “для всех, включая малыша, который ещё внутри”. Сабрина приехала накануне — в тёплом кашемировом пальто, с корзинами подарков и неизменным выражением хозяйственного энтузиазма. — Сьюзи, я взяла всё: игрушки, свечи, и даже кулинарный коньяк. На случай, если ты всё-таки передумаешь насчёт безалкогольного пудинга. Сьюзи рассмеялась: — Спасибо, мама. Но коньяк лучше прибереги для Эдварда. Ему пригодится после сборки всех детских игрушек. Эдвард в ответ только поднял бровь и, не говоря ни слова, продолжил чинить рождественский поезд, который уже третий раз сходил с рельс. Томми, сосредоточенный, помогал ему, а Саша в это время спорила с Фредом о том, куда повесить бумажных ангелов. Шарлотта приехала под вечер — с подарками, мягким пледом для Сьюзи и новой шапкой для Саши. Вечером они все сели за длинный стол в библиотеке. Огонь в камине, серебро, фарфор, смех, запах запечённой утки и яблок. Сьюзи сидела между Эдвардом и Томми, подперев рукой живот, и ловила себя на том, что всё вокруг казалось невероятно простым — и именно в этой простоте было счастье. После Рождества жизнь в поместье будто замедлилась. Снег не спешил таять, и дом стоял, как из рождественской открытки — с белыми крышами, дымом из трубы и огнями в окнах. Праздничная мишура ещё не снята, но никто и не спешил. Всё оставили “до конца зимы” — чтобы в доме оставалось ощущение тепла и ожидания чуда. Сьюзи уже входила в последние месяцы беременности. Живот заметно округлился, движения стали медленнее, но настроение у неё было хорошее. Иногда она шутила, что теперь живёт в ритме “чай, книга, плед, прогулка, повторить”. Эдвард строго следил, чтобы она не уставала, и даже поручил водителю отвозить Сьюзи на короткие прогулки к озеру — “чистый воздух и безопасность под контролем”. Саша тем временем устроила дома целую “школу будущих нянь”: она и Томми каждый день “готовились” к появлению малыша. Саша приносила куклу и объясняла Томми, как правильно её “кормить и укладывать”. Тот терпеливо кивал, хотя иногда бросал взгляд на Эдварда с молчаливым вопросом: ты ведь понимаешь, что это просто кукла, да? Эдвард улыбался: — Да, но в нашей семье лучше привыкать к дисциплине заранее. Февраль в том году выдался холодным и ясным. Поместье стояло в белом, солнце отражалось от снега так ярко, что приходилось щуриться. Всё казалось по-зимнему мирным — но в доме чувствовалось напряжённое ожидание. Сьюзи была уже на последнем месяце, и хотя беременность проходила ровно, врачи говорили, что малыш крупный. Эдвард старался не показывать беспокойства, но его тревога читалась во всём: он проверял телефон каждые десять минут, сам готовил сумку в машину “на всякий случай” и даже установил у кровати термос с чаем — как будто этим можно было что-то предотвратить. — Эдвард, — говорила Сьюзи, глядя на него поверх чашки, — если ты продолжишь так нервничать, я начну волноваться за тебя, а не за роды. — Лучше я буду готов, чем потом бежать в панике, — отвечал он. Это случилось ранним утром, за окном шёл снег. Сьюзи проснулась от резкой боли, и сразу поняла — началось. Эдвард был рядом почти мгновенно. Его спокойствие теперь было только внешним: он помог ей одеться, позвонил в госпиталь, отдал распоряжения, как будто снова командовал подразделением. Всё шло по плану — до тех пор, пока схватки не усилились слишком быстро. Часы шли. За окном сгущались сумерки, снег застывал на подоконнике. Сьюзи уже восемь часов боролась со схватками, и силы постепенно уходили. Она лежала, стиснув зубы, рука в руке с Эдвардом. Врач проверил показания на мониторе и обменялся взглядом с акушеркой. — Раскрытие почти не продвинулось, — тихо сказал он. — Давление у матери падает, сердцебиение ребёнка замедляется. — Что это значит? — сразу спросил Эдвард, хотя уже знал ответ. Доктор посмотрел на него, потом на Сьюзи. — Мы должны делать кесарево. Немедленно. Сьюзи с трудом повернула голову. — Нет, подождите, — прохрипела она. — Я справлюсь. Я просто устала. Нужно чуть-чуть времени. — Сьюз… — начал Эдвард, но она сжала его пальцы, словно умоляя не вмешиваться. — Я хочу сама, — выдохнула она. — Я должна. Доктор опустился на уровень её взгляда. Голос у него был спокойный, мягкий, без нажима — с тем уважением, с каким говорят с человеком, который не просто пациент, а партнёр. — Вы уже сделали всё, что могли. Поверьте, вы были невероятно сильной. Но сейчас мы видим признаки гипоксии у ребёнка. Если подождём, можем потерять время. Она всхлипнула, коротко кивнула. — Хорошо. Делайте. Врачи задвигались быстро, отточенно. Медсестра поправила капельницу, другая — успокаивающе коснулась её плеча. Эдвард наклонился, поцеловал её лоб. — Всё под контролем, — шепнул он. — Я здесь. Всегда. — Только не уходи, — сказала она, едва слышно. В операционной стоял ровный, сухой свет. Всё — белое, металлическое, стерильное, кроме одной живой точки — её лица. Эдварду разрешили остаться у изголовья, и он сел рядом, когда её уже подключили к мониторам. Она дрожала — не от страха, от холода и усталости. Он наклонился, взял её за руку, притянул ближе. — Я здесь, — шепнул он. — Слышу каждый твой вдох. Всё под контролем. Он поглаживал её по волосам, пальцами, аккуратно, словно боялся причинить боль, и время от времени касался губами её лба. За перегородкой врачи говорили тихо, сдержанно, профессионально. Он не пытался понять детали — слушал только звук приборов и дыхание Сьюзи. Она пыталась что-то сказать, губы шевелились: — Это… не страшно, да? — Нет, — ответил он. — Это просто… финальный марш. И ты его пройдёшь, как всегда — красиво и спокойно. Хирурги работали слаженно, не отвлекаясь. Несколько мгновений — и комната наполнилась криком. Громким, сильным, требовательным — как вызов миру. Эдвард замер. На секунду перестал дышать. А потом рассмеялся — коротко, облегчённо, почти беззвучно. — Он, — сказал кто-то за перегородкой. — Ваш сын, мистер Холстед. Хороший мальчик, три двести. Сьюзи открыла глаза — усталые, затуманенные, но живые. — Сын? — прошептала она. Эдвард наклонился к ней. — Сын. И очень громкий. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Значит, всё-таки твой характер. Когда медсестра принесла малыша, он был тёплый, розовый и удивительно серьёзный. Эдвард осторожно взял его на руки — так, будто держит весь смысл жизни. Мальчик моргнул, сморщился и снова подал голос. — Спокойно, солдат, — шепнул Эдвард, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тут всё под контролем. Он опустился рядом с Сьюзи, и она дотронулась до крошечной ручки — пальцы малыша сразу сжали её. — Эдвард… — выдохнула она. — Это наш мальчик. — Наш, — повторил он, глядя на неё. — И ты — самая храбрая женщина, которую я знаю. Палата была полутёмной. Только лампа у кровати горела мягким светом, и за окном всё ещё падал снег — тихо, лениво, будто мир решил не нарушать этот покой. Сьюзи спала. Её лицо, бледное и уставшее, казалось бесконечно нежным. Эдвард сидел в кресле, не отрывая взгляда от малыша в его руках - такого крошечного и ароматного. И в этой крошечной тяжести, в этом дыхании, он вдруг ощутил что-то, чего не испытывал никогда. Дочь — это сердце. Он знал, что ради Саши мог бы перевернуть землю, растоптать мир, лишь бы никто не причинил ей боль. Но сейчас было другое. Не всплеск — а корень. Что-то древнее, тихое и очень личное. Сын. Он даже не осознавал, как повторил это вслух. — Сын… В груди будто щёлкнуло — мягко, но навсегда. Он вспомнил, как держал Сашу впервые — дрожащими руками, с комом в горле. Тогда в нём проснулся инстинкт защитника. А сейчас — что-то другое: чувство, что в мире появилось продолжение его самого. Не копия, не замена — а новая жизнь, которая унаследует его силу, ошибки, мягкость и, может быть, ту самую черту, что отличает мужчину от мальчика — способность держать на себе других. Тот, кто дальше будет нести его фамилию. Он посмотрел на ребёнка и тихо сказал, почти шёпотом, чтобы не разбудить Сьюзи: — Я всегда буду рядом, мой хороший. Я научу тебя всему. Ты всегда будешь опорой своей сестре и маме. Ты будешь расти и знать, что мир может быть добрым, если ты сам не позволяешь ему стать иным.Он провёл пальцем по крошечной ладони — и тот сжал его палец. Простой, неосознанный жест, но для Эдварда — словно клятва. — Твой брат Томми — мой сын по сердцу, — сказал он негромко. — А ты… кровь. Моя линия. Моё имя. И моя ответственность. Дверь тихо приоткрылась — вошла медсестра, проверила аппараты, улыбнулась. — Всё хорошо, мистер Холстед. Мама отдыхает, малыш спит замечательно. Он кивнул, поблагодарил и, когда она вышла, снова посмотрел на Сьюзи. Она спала спокойно, дышала ровно, и на её лице отразилось то, ради чего стоило пережить всё — от боли до страха. Эдвард встал, аккуратно положил сына в кроватку. Постоял немного, потом подошёл к Сьюзи, опустился на край кровати и накрыл её руку своей. — Спасибо, — прошептал он. — За него. За нас. За то, что я теперь знаю, что значит быть отцом до конца. Через пару часов с рассветом Сьюзи проснулась. Все тело болело - ну и не удивительно. 10 часов схваток, кесарево. Несколько секунд лежала, не двигаясь, прислушиваясь — к тишине, к собственному дыханию, к лёгкому поскрипыванию кроватки рядом. А потом повернула голову — и увидела его. Эдвард сидел в кресле с ребёнком на руках. Он держал сына осторожно, как будто тот был не человеческим существом, а хрупким артефактом из старинной легенды. Малыш спал, поджав кулачки, щёки чуть розовели от тепла, а Эдвард смотрел на него, как человек, который всё ещё не до конца верит в чудо, но уже не может отвести взгляд. — Ты не спал? — тихо спросила Сьюзи. Он поднял глаза, улыбнулся. — Не хотел. Он дышит так… ровно. Я слушал. Она чуть приподнялась, медленно, с осторожностью после операции. — Покажи мне его. Он встал, подошёл и опустил малыша к ней на грудь. Сьюзи посмотрела — и сердце дрогнуло. Удивительно — всё те же черты: крошечный нос, чуть нахмуренные брови, будто он уже не согласен с порядком вещей. — Маленький Холстед, — сказала она, с трудом сдерживая улыбку. — Кажется, у нас теперь в семье ещё один человек, который считает, что всё нужно делать “по плану”. Эдвард тихо рассмеялся. — Спасибо тебе, — сказал он вдруг, негромко, без пафоса. — За него. За них всех троих. Она моргнула, чуть растерянно. — За кого — “всех”? Он усмехнулся. — За Сашу, — начал он. — За Томми. За то, что ты приняла его сердцем, не из жалости, не из долга, а просто потому что не умеешь иначе. И за этого малыша Сьюзи смотрела на него — усталая, бледная, но с таким выражением, будто мир вокруг вдруг стал тихим и правильным. — Эдвард... Он наклонился, коснулся её лба губами. — Ты подарила мне не просто детей. Ты дала мне дом и смысл жизни. Она засмеялась — тихо, с хрипотцой. — И всё же в нашем доме теперь живёт безымянный человек. Герцог, пора бы заняться делом — придумать сыну имя. Он улыбнулся, впервые за утро по-настоящему. — У тебя есть предложения? — Генри, — сказала она сразу, не раздумывая. — Тихое, сильное, тёплое. И немного старомодное — как ты. Он рассмеялся. — Старомодное, значит? — В хорошем смысле. Такое, что будет звучать и через пятьдесят лет. Эдвард посмотрел на сына — тот как раз морщился, будто подслушал разговор. — Генри Холстед, — произнёс он медленно, пробуя имя на вкус. — Звучит достойно. Она улыбнулась. — У него будет моё терпение и твоя решимость. И если он хоть наполовину похож на тебя — он сделает этот мир чуть лучше. Сьюзи сидела в кровати, поддерживая подушкой спину. На руках у неё мирно спал Генри, укутанный в тонкое одеяльце. Эдвард стоял у окна, разговаривал с медсестрой, когда в дверь постучали. — Можно? — послышался голос Фреда. — Я привёз гостей, но предупреждаю: один из них уже трижды потребовал удостовериться, что у малыша “всё работает”. Сьюзи рассмеялась: — Входите. Но без проверок, пожалуйста. Дверь распахнулась — и в палату ворвались Саша и Томми. Саша — вихрем, в ярком свитере и с охапкой нарисованных открыток. Томми — чуть сдержаннее, но глаза тоже светились ожиданием. — Мам! — Саша подбежала к кровати и замерла, увидев маленький свёрток. — Это он? Настоящий? — Настоящий, — улыбнулась Сьюзи. — Поздоровайся, это Генри. Саша наклонилась так близко, что её косички чуть не коснулись носа малыша. — Привет, Генри, я твоя старшая сестра. Если будешь плакать — я тебе включу мультик. Фред прыснул со смеху. — Великолепное воспитательное заявление. Томми подошёл ближе, но остановился в паре шагов, словно боялся потревожить. — Можно… посмотреть поближе? — Конечно, можно, — сказал Эдвард, подошёл, положил руку ему на плечо. — Только тихо. Он ещё не привык к компании. Томми шагнул вперёд и заглянул в одеяльце. — Он совсем крошечный, — прошептал он. — И у него руки меньше, чем у моей морской звезды. — Зато голос громче, — добавила Саша с гордостью. — Папа сказал, он тренировался всю ночь! Сьюзи улыбнулась, глядя, как дети, такие разные, стоят рядом — Саша с восторгом, Томми с осторожностью, Эдвард с тем особым выражением, когда на лице свет и усталость соединяются в одно. Фред прислонился к стене, сложив руки. — Ну что, семейство, — сказал он. — Похоже, в следующем году на Рождество вам придётся ставить дополнительный стул. Саша подняла глаза: — А он будет жить в нашей комнате? — Нет, дорогая, — сказала Сьюзи, смеясь. — У него будет своя. Но вы можете приходить навещать. Томми задумался, потом сказал серьёзно: — Если что, я могу помогать ночью. У меня хороший слух. Эдвард сдержал улыбку: — Знаю. Только, пожалуйста, не включай фонарик и не веди расследования, если услышишь плач. Фред посмотрел на брата с мягкой усмешкой. — Поздравляю, Эд. Теперь вас официально пятеро. Даже не верится, что этот хаос тебе идёт. Эдвард усмехнулся, глядя на Сьюзи и троих детей вокруг кровати. — Это не хаос, — сказал он. — Это порядок, который я искал всю жизнь. Сьюзи посмотрела на него с тем самым тихим взглядом, который понимал всё без слов. И в этот момент палата наполнилась тем, что врачи называют просто “семейным шумом”: детским смехом, шёпотом, короткими фразами, звуком крошечного дыхания — той жизнью, ради которой стоило всё. Весна пришла в Лондон незаметно — с дождями, запахом мокрого асфальта и первыми цветами в парке у их дома. К этому времени Генри уже вырос из новорождённого свёртка в круглощёкого младенца с решительным характером. Он ел хорошо, спал плохо, и вообще вёл себя как человек, уверенный в своих правах. Жизнь с тремя детьми быстро стала искусством логистики. Эдвард шутил, что теперь у них “операционная эффективность уровня военного штаба”: смена подгузников, подвоз Томми в школу, сбор Саши в сад, созвоны между кормлениями — всё по минутам. Сьюзи снова удивляла его способностью держать под контролем невозможное: умудрялась отвечать клиентам из агентства, сидя на полу с ноутбуком, пока Саша строила башни из кубиков, а Генри требовательно пинал ножками в переноске. Иногда по утрам они с Эдвардом просто переглядывались и смеялись — не потому что было смешно, а потому что иначе невозможно. — Ты уверен, что нас только трое? — как-то спросила Сьюзи, держа чашку кофе двумя руками, как спасательный круг. — На счёт троих — да, — ответил Эдвард, — но у меня ощущение, будто нас двадцать. Томми постепенно осваивался в новой школе. Он подружился с мальчиком, который увлекался механикой, и стал проводить часы, разбирая старые модели самолётов. Эдвард помогал ему вечерами, и Сьюзи не могла без улыбки наблюдать, как они вдвоём сидят за рабочим столом — отец и почти сын, сосредоточенные, молчаливые, одинаково хмурящие брови. Иногда Томми рассказывал что-то Генри, когда тот лежал на коврике: — Ты подрастай, ладно? Тогда я тебе покажу, как крутятся шестерёнки. Саша, наоборот, требовала внимания громко и щедро. Она обожала брата, но считала, что “он спит слишком много, а я хочу играть”. Однажды она вбежала к ним в спальню с подушкой в руках: — Мама, Генри опять спит! Можно я его разбужу по-доброму? — Нет, — ответил Эдвард, не отрываясь от ноутбука. — Доброта подождёт. Но всё равно через пять минут они оба стояли у колыбели, и Генри уже бодрствовал, тараща глаза на старшую сестру, как на неведомое природное явление. — Видишь, — гордо сказала Саша, — он любит, когда я рядом. — Ну конечно, — улыбнулась Сьюзи. — Кто бы не проснулся от такой любви. Ночами, когда дом наконец засыпал, они с Эдвардом иногда сидели вдвоём в гостиной. Он держал Генри, который упрямо отказывался спать в своей кроватке, и тихо шептал что-то ребёнку на ухо. Сьюзи смотрела — и понимала, что в нём появилось что-то новое: спокойствие, которого раньше не было. — Ты стал мягче, — сказала она как-то. — Я просто слишком мало сплю, — усмехнулся он. — Нет. Ты стал другим. Смотришь на них — и будто знаешь, ради чего всё. Школьные коридоры опустели, в воздухе пахло солнцем и морем, и с первыми днями каникул они снова уехали во Францию — туда, где всё когда-то начиналось: на виллу у моря, под гул цикад и мягкий шум прибоя. Теперь их путешествие напоминало мини-экспедицию. Няня, чемоданы, детские игрушки, переноски, бутылочки, книжки, велосипед Саши и крошечный склад детской одежды, который Сьюзи упорно пыталась уместить “на случай любого климата”. Фред шутил, что если бы не знал их лично, решил бы, что к ним переселяется целая колония. Но стоило им добраться до виллы — и всё встало на свои места. Солнце, море, запах сосен, и этот воздух, который каждый раз будто заново возвращал их к самим себе. Дни проходили в привычном, но счастливом хаосе. Саша с утра требовала “море и мороженое”, Томми помогал Фреду чинить старый мотор от катера, Генри ползал по террасе с сосредоточенным видом исследователя. Сьюзи наконец позволила себе не открывать ноутбук — впервые за много месяцев. Она ходила босиком, пила кофе на террасе, смеялась над тем, как Эдвард пытается одновременно успокоить Генри, ответить на звонок и защитить Сашу от попытки залезть на дерево. — Удивительно, — сказала она как-то, наблюдая, как он ловко держит младшего на одной руке, а другой помогает Томми завязать шнурки. — Ты выглядишь как человек, который наконец понял, что многозадачность — не миф. Он обернулся, усмехнулся: — Я просто боюсь, что если остановлюсь, они все меня догонят. Но даже в этом водовороте — криков, смеха, песка и солнца — они находили время для себя. Иногда это были всего десять минут. Когда дети засыпали после ужина, Сьюзи и Эдвард выходили на террасу — босиком, в пижамах, с бокалами вина и мягким светом фонаря над ними. Она садилась к нему на колени, пряча голову у него под подбородком, и они молчали. Иногда он касался её волос, иногда просто держал руку на её ноге, проводя большим пальцем круги. Мир вокруг стихал, волны шептали внизу, и в этой тишине между ними было всё: усталость, любовь, привычка и тихое счастье, которое уже не требовало доказательств. — Знаешь, — шепнула она как-то, — я думала, трое детей — это конец романтики. — Это не конец, — ответил он. — Это просто другая глава. Он поцеловал её висок. — И, кажется, лучшая. Она улыбнулась, не открывая глаз. — Ты всё ещё тот самый мужчина, которого я увидела в первый раз на встрече. Просто теперь у тебя под глазами темнее круги. Он рассмеялся тихо, обнимая её крепче. — И у тебя. Но ты всё равно самая красивая женщина на свете. И вот, накануне дня рождения Эдварда, Сабрина, приехавшая на неделю “помочь с внуками”, вдруг произнесла: — А вы двое, милые, не думали хоть на пару дней сбежать? Я, няня и Фред — мы справимся. — Сбежать? — переспросила Сьюзи, приподняв брови. — Да. Пока вы не превратились в двух усталых героев родительского фронта. Поезжайте куда-нибудь — просто выспитесь, попейте вина, побудьте вдвоём. Эдвард, стоявший у окна, обернулся и улыбнулся уголком губ. — Звучит как прямое распоряжение командования. Они остановились в небольшом бутик-отеле на скале в Амальфи, где номера выходили прямо к морю. Терраса, белые занавеси, запах лаванды, бокалы с холодным розе. Никаких планов, никаких звонков — только они, волны и тишина. Утром Сьюзи проснулась от солнца, пробивавшегося сквозь шторы, и увидела, как он стоит у балкона, босиком, с чашкой кофе. Ветер трепал ему волосы, а на его лице было то выражение, которое всегда обезоруживало её — редкое сочетание силы и покоя. — Герцог, — прошептала она, — вы опять проснулись раньше всех. Он повернулся, улыбнулся. — Старею, видимо. Даже спать долго не умею. Она подошла, обняла его со спины, положила подбородок ему на плечо. — Стареешь красиво. Как хорошее вино. — А ты, — ответил он, поворачиваясь к ней, — делаешь вид, что не знаешь, что всё это ради тебя. Он поцеловал её — долго, без спешки, как будто хотел наверстать месяцы, прожитые среди подгузников, колик и недосыпа. Она рассмеялась ему в губы: — И всё-таки, скажи честно… ты скучаешь по хаосу дома? Он притянул её ближе, чуть приподнял подбородок. Эти два дня были словно вне времени. Завтраки на террасе, прогулки босиком по кромке воды, ужин в маленьком ресторанчике, где никто не знал их по фамилии. Они говорили обо всём — о детях, о будущем, о том, что Сьюзи хочет снова немного поработать, но не терять это чувство спокойствия. А потом просто сидели молча, глядя, как солнце уходит за море. Ночью они танцевали босиком в номере под старую песню из его плеера. Смех, поцелуи, запах соли на её коже. — Знаешь, — прошептал он, — я думал, что с тремя детьми романтика станет роскошью. — Она стала драгоценностью, — ответила она. — И оттого ещё ценнее. Когда они вернулись, на вилле царил порядок, дети были счастливы, няня выглядела живой, а Сабрина — гордой. Саша бросилась к ним с криком: — Вы сбежали, а мы без вас съели весь торт! — Значит, всё прошло идеально, — сказал Эдвард, подхватывая Генри на руки. Он посмотрел на Сьюзи, и в его взгляде было всё: любовь, благодарность, тихое признание в том, что, даже став родителями троих, они всё ещё — мужчина и женщина, чья история продолжается.