Пока кровь стынет на тахометре

Дом, где пахнет смертью и дешёвым вином Воздух в ангаре «Нексус» никогда не был просто воздухом. Это была смесь озонового кислорода из кондиционеров, сладковатого запаха свежего карбона, дорогого кофе и скрытого напряжения. Возвращаясь туда после выходного дня, Джисон каждый раз делал глубокий вдох, будто ныряя в чистый, ледяной бассейн после болота. Болото — это был его дом. Дом был не домом, а коробкой из силикатного кирпича на окраине города, где уличные фонари горели через один, а асфальт во дворе давно превратился в кашу из грязи, осколков и воспоминаний. Дверь скрипела на одной петле. Внутри пахло всегда одним и тем же: застарелым табаком, перегаром, кислым запахом немытого тела и тлением — не физическим, а душевным. Таким запахом, который въедается в стены, в обои, отстающие по углам, в потёртый линолеум. Его отец, Хан Ёнсу, был живым памятником собственной катастрофе. Бывший механик, чьи руки когда-то могли собрать и разобрать двигатель с закрытыми глазами, теперь тряслись, пытаясь поднести к губам бутылку самого дешёвого, вонючего портвейна. Он сидел в кресле-трубе, перед вечно включённым телевизором, где шли бесконечные повторы старых гонок. Иногда он что-то бормотал, ругался на экран, плевался. Чаще просто молча смотрел в одну точку, и в его глазах было пустое, мутное небытие. Мать, Чонхи, давно сдалась. Она работала уборщицей в муниципалитете и возвращалась домой с пустым, выгоревшим взглядом. Её единственным ритуалом было купить домой две бутылки того же портвейна — одну для мужа, одну для себя. Она пила молча, быстро, как будто принимала лекарство, и засыпала прямо за кухонным столом, опустив голову на скрещенные руки. Джисон ненавидел эти выходные. Контракт с «Нексусом» дал ему предлог не появляться там неделями. Он ночевал прямо в комнате отдыха при ангаре, на жёстком раскладном диване, под звуки работающей вентиляции. Но иногда Хёнджин или Бан Чан настаивали: «Иди домой. Отдохни в нормальной обстановке. И смени одежду, от тебя пахнет гаражом». Они не знали, что «нормальная обстановка» была в тысячу раз хуже любого гаража. В это воскресенье он приехал поздно, надеясь, что оба уже спят. На нормальность он уже не надеялся. Отец сидел в кресле, но телевизор был выключен. Он смотрел прямо на входную дверь, когда Джисон вошёл. Его глаза, налитые кровью, были неестественно сфокусированы. — Приполз, — хрипло произнёс Ёнсу. — Наш герой. Звёздочка. Сливки снял с нашей нищеты и смылся в свой шикарный мир. Джисон попытался пройти молча в свою комнату — бывший балкон, зашитый фанерой и заставленный хламом. — Я с тобой разговариваю! — старик попытался встать, качнулся и рухнул обратно в кресло. От него пахло, как от перегарочной ямы. — Думаешь, я не вижу? По телеку показывали. Твою рожу. Рядом с этим… этим Минхо. Ли Минхо. — Он произнёс имя с такой ядовитой ненавистью, что Джисон остановился. — Ты лижешь задницу этому выскочке? Мой сын… пятнадцать лет назад я мог бы его натренировать так, что он обгонял бы этого мажора с закрытыми глазами! А теперь ты… ты как шавка у его ног. Боль. Знакомая, острая, ржавая боль разверзлась где-то под рёбрами. Она всегда была там. — Я не лижу ему задницу, — тихо сказал Джисон, не оборачиваясь. — А что ты делаешь? — отец закашлялся, долгим, влажным, болезненным кашлем. — Ты проигрываешь! Я видел! Ты вылетел на той аварии! Как последний лузер! Ты позоришь нашу фамилию! Лучше бы ты вообще не родился! Лучше бы я тогда… Джисон зажмурился. Он знал, что будет дальше. «Лучше бы я тогда выбил из твоей матери эту заразу». Старая пластинка. Разбитая, но всё ещё острая. Он вошёл в свою каморку и захлопнул дверь. Фанера дрогнула. Здесь пахло плесенью, пылью и им самим — потом, страхом, тоской. Он сел на кровать, пружины жалобно запищали. Сжал голову руками. В ушах звенело. Не от скорости. От тишины, которая была громче любого мотора. Тишины этого дома. Тишины собственной жизни. В кармане куртки что-то толкнулось о бедро. Он замер. Рука сама потянулась туда. Старый, смятый пакетик. Заначка. Тот самый, последний, от которого он почему-то не избавился. Порошок. Всего одна дорожка. Один выход. Одна возможность сделать так, чтобы этот голос в голове, голос отца, голос Минхо, голос его собственной никчёмности — чтобы они все просто замолчали. На несколько часов. Чтобы стало тепло, безразлично и легко. Он высыпал содержимое на крышку от банки из-под шпаклёвки. Аккуратно, дрожащими пальцами. Создал ровную, белую линию. Она сверкала под светом лампочки без абажура, как дорога в никуда. Он достал свёрнутую в трубочку старую банкноту. Поднёс к носу. И в этот момент в щель под дверью потянулся запах. Тот самый. Сладковатый, густой, тошнотворный. Запах отцовского портвейна, смешанный с запахом материнского отчаяния. Запах конца. Запах того, во что он превратится, если сделает эту линию. Не сразу. Но обязательно. Он отшвырнул банкноту. Резким движением смахнул порошок с крышки на пол и втоптал его в грязный линолеум ботинком. Дышал тяжело, порывисто, как после спринта. Пот стекал по вискам. «Нет, — прошипел он в темноту. — Нет, блять. Не дам им этого удовольствия. Не дам ему права сказать, что я такой же, как он. Не дам Минхо повода смотреть на меня, как на мусор». Но ломка была физической. Тело требовало дозы. Нервы оголёнными проводами били по изнанке кожи. Он схватился за край тумбочки, костяшки побелели. Ему нужно было другое. Заменитель. Боль. Острая, чистая, отвлекающая боль. Он вытащил из-под кровати старую боксёрскую грушу, когда-то подаренную отцом в далёкой, другой жизни. Она была потрёпана, почти пустая. Он начал бить по ней. Сначала кулаками. Потом, когда боль в запястье стала невыносимой, локтями, коленями, головой. Бился о неё, как о стенку, беззвучно крича, задыхаясь, чувствуя, как в горле поднимается ком ярости, отчаяния и бессилия. Удар. Минхо и его холодные глаза. Удар. Отец и его пустые бутылки. Удар. Собственное отражение в зеркале симулятора. Удар. Вкус крови на губах после той ночной аварии. Удар. Запах бензина — единственный запах, который имел для него смысл. Он бился, пока не выдохся, не рухнул на пол рядом с грушей, обливаясь холодным, едким потом. Руки были в ссадинах, губа разбита — он прикусил её в каком-то порыве. Боль была. Реальная, яркая, животная. Она заглушала зуд под кожей. Она напоминала, что он ещё жив. Утром он ушёл из дома на рассвете, пока все спали. Мать храпела за кухонным столом, отец — в кресле. Он не оставил ни записки, ни денег. Просто ушёл. *** В ангаре его уже ждали. Бан Чан, увидев разбитую губу и синяки на костяшках, лишь тяжело вздохнул. — Опять драка? — С боксёрской грушей, — хрипло ответил Джисон. — С ней ты хоть выигрываешь, — буркнул Чан и направил его к массажному столу. — Руку разберём. И запястье. Если хочешь когда-нибудь нормально рулить. Сегодня был день тестов на реальной трассе. Не гоночной, а испытательной. Короткая, техничная трасса, где нужно было отрабатывать связки поворотов, а не скорость. И где в соседнем боксе стояла белая машина №01. Первый же заезд стал продолжением вчерашней войны. Джисон выезжал после Минхо. И каждый его круг, каждый его вход в поворот комментировался тем самым голосом в наушнике. Теперь Минхо был не просто наблюдателем. Он был пилотом-лидером, который сдавал трассу. — Семьдесят семь, не раскачивай машину перед «шпилькой». Ты не на качелях. Ты портишь сцепление. — Да пошёл ты, я чувствую машину! — Ты чувствуешь только свою истерику. Сбавь на два километра в час перед входом. Или ты хочешь, чтобы я снова проехал твой сегмент и показал, как это делается? Самое гадкое было то, что Минхо был прав. Когда Джисон сбавлял, как ему велели, машина шла чище, время падало. И от этого злость кипела ещё сильнее. Его унижали не оскорблениями, а своей собственной, непоколебимой правотой. Во время перерыва они столкнулись у стенда с водой. Минхо снимал шлем, его волосы были тёмными от пота, но лицо — свежим, будто он только что вышел из душа, а не проехал двадцать жарких кругов. — Губу разбил, — констатировал Минхо, наливая себе воду. — Красиво. Надеюсь, не на асфальт лицом упал. Ремонт обвеса дороже твоего лечения. — Ты зациклен на деньгах, как проститутка на своих клиентах, — огрызнулся Джисон, хватаясь за бутылку. — А ты зациклен на своём страдании, как ребёнок на разбитой коленке, — парировал Минхо, отхлёбывая. — Хочешь, чтобы все бежали и дули на неё. Но здесь никто не придёт. Здесь нужно ехать. Или уступить дорогу тем, кто может. — Я могу! — Покажи. Слова — это ветер. Покажи на трассе. Выиграй у меня. Хотя бы на одном сегменте. Хотя бы на одной прямой. А до тех пор ты просто шум, который мне мешает сосредоточиться. Минхо поставил бутылку и пошёл к своей команде механиков. Джисон стоял и смотрел ему в спину, сжимая свою бутылку так, что пластик затрещал. Следующий заезд. Джисон вышел на трассу с одной мыслью. Не проехать чисто. Не выполнить задание. Выиграть. Отобрать у Минхо этот кусок асфальта. Он стал давить. Игнорировал рекомендации Чонина по торможению. Входил в повороты на грани. Машину бросало, она визжала резиной, но он держал её, чувствуя, как адреналин начинает вытеснять ярость, превращая её в нечто острое и хищное. Он приблизился к машине Минхо. Не на круг, нет. Минхо просто ехал своим, идеальным темпом, будто даже не замечая его. Это бесило больше всего. Джисон пошёл на обгон на внутренней перед быстрым правым поворотом. Рискованный. Грязный. Почти как в их первую встречу. И в этот момент Минхо сделал то, чего Джисон не ожидал. Он не уступил. Не сделал место. Он, наоборот, закрыл траекторию. Чисто, жёстко, по правилам, но так, что Джисону пришлось резко сбросить газ и дернуть руль, чтобы не врезаться ему в бок. Машину №77 выбросило на внешнюю бровку, она заскользила, едва не зацепив отбойник. В наушниках раздался ровный, холодный голос: — Попытка обгона в непредназначенном для этого месте. Нарушение протокола тестовых заездов. Вернись в боксы, семьдесят семь. Твоя смена закончена. — Ты… ты подрезал меня! — закричал Джисон в радио. — Я защитил свою позицию, — без тени эмоций ответил Минхо. — Ты лез, как пьяный в гостях на чужую жену. Получи по морде — не обижайся. Боксы. Сейчас. В боксах Джисон вылез из машины, готовый взорваться. Минхо уже стоял рядом, отдавая указания механику. Он обернулся. — Ну что? Показал, как ты можешь? — спросил он тихо, так, чтобы слышали только они двое. — Ты сыграл грязно. — Я сыграл по правилам, — поправил Минхо. — Ты же хочешь быть гонщиком? А не уличным гончим? Так учи правила. Или возвращайся в свой двор, там можно резать круги вокруг помойки и воображать себя королём. Они стояли, ненавидя друг друга всей дрожью в голосе, всем напряжением в плечах. Ненавидели за разные вещи, но ненавидели до остервенения, до желания физически уничтожить. — Ты боишься, — выдохнул Джисон. Его голос сорвался. — Боишься, что я тебя догоню. Боишься, что твои правила не сработают против того, кому нечего терять. Потому что у тебя есть что терять, да, Минхо? Красивую картинку. Славу. Все эти девочек, которые визжат от твоего имени. А у меня нет ничего. Только эта трасса. И я её заберу. У тебя. По кусочкам. Минхо внимательно посмотрел на него. В его глазах промелькнуло что-то сложное. Не страх. Скорее… признание. Признание в том, что этот грязный, сломанный парень из трущоб сказал правду, которая была страшнее любой угрозы. — Попробуй, — наконец сказал Минхо, и его губы чуть дрогнули, не в улыбку, а в нечто иное. — Просто попробуй. Но помни: чтобы что-то отобрать, нужно сначала стать достойным соперником. А пока ты только мешаешь мне готовиться. Уберись с моей трассы. И выкинь наконец тот порошок из кармана. От него воняет отчаянием за километр. И мешает запаху бензина. Он развернулся и ушёл. Джисон остался стоять, чувствуя, как его сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и врезаться в эту белую, чистую спину. Он не пошёл домой. Он снова остался в ангаре. Лёг на диван в комнате отдыха и уставился в потолок. Запах бензина, масла, металла. Чистые, честные запахи. В кармане куртки, висящей на спинке стула, лежал тот самый смятый пакетик. Пустой. Но он знал, где взять ещё. Это было легко. Просто, как как дышать. Но он не пошёл. Он лежал и смотрел в потолок, и в голове крутился только один образ: холодные, презирающие глаза Ли Минхо. И его собственное, гнусное отражение в них. Он должен был стать лучше. Не для себя. Не для отца. Не для Хёнджина. Для того, чтобы стереть это выражение с его лица. Чтобы заставить эти глаза увидеть в нём не мусор, а угрозу. Самую страшную угрозу — того, кому нечего терять, но кто научился играть по правилам хозяина игры. Это была ненависть. Чистая, концентрированная, как ракетное топливо. И он решил, что будет питаться ею. Каждый день. Каждую минуту. Пока она не сожжёт его дотла или не приведёт к победе.