Пока кровь стынет на тахометре

Мясо, сталь и бензин Тренировки с Бан Чаном перестали быть просто тренировками. Они стали ритуалом самобичевания. Джисон не просто выполнял упражнения — он изнурял себя до потери пульса, до белой пелены перед глазами, до состояния, когда мышцы отказывались подчиняться, издавая тихий, жалобный треск. Он делал это в той же комнате с зеркальными стенами, где впервые увидел своё жалкое отражение. Теперь он смотрел в зеркало чаще. Не с ненавистью, а с холодной, отстранённой оценкой. Каждый новый рельеф, каждый выступающий сосуд был ещё одним кирпичиком в стене, которую он строил между собой и тем парнем из трущоб. — Остановись, — голос Чана звучал как удар гонга в тумане. — Ты надорвёшь связки. Это не сделает тебя быстрее, это положит тебя на стол к хирургу. — Я не чувствую, — хрипел Джисон, пытаясь поднять перегруженную штангу на жиме ногами. — Нужно больше. — Ты не чувствуешь, потому что твоя нервная система в отключке, — Чан заблокировал тренажёр своим весом, не давая ему опустить груз. — Это не сила. Это тупое саморазрушение. Чем ты отличаешься от своего отца, который тоже пытается сжечь себя, только изнутри? Сравнение ударило, как нож под ребро. Джисон взвыл от ярости и попытался вытолкнуть штангу снова, но силы иссякли. Металл с грохотом встал на упоры. — Не смей… — выдохнул он, закатываясь кашлем. — Я говорю правду, — Чан сел на край тренажёра. Его лицо было серьёзным. — Ты борешься с призраками. С отцом. С Минхо. С самим собой. И ты пытаешься победить их, причиняя себе боль. Но боль — это не победа. Это просто боль. Хочешь победить Минхо? Стань холоднее. Не в мышцах. В голове. Он не боится боли. Он её игнорирует. Научись и ты. — Я не могу, — прошептал Джисон, глядя на свои дрожащие, в прожилках рук. — Внутри всё горит. Всё время. — Тогда найди способ направить этот огонь не на себя, а на трассу. Сожги асфальт. А не свою печень и нервы. После тренировки Джисон шёл в душ. Горячая вода обжигала ссадины и разбитые костяшки. Он смотрел, как грязная вода с его тела стекает в слив, унося с собой пот, соль и часть этой вечной, внутренней грязи. Чистым он не чувствовал себя никогда. В ангаре его ждал сюрприз. Вернее, указание от Хёнджина, переданное через Со Чанбина: Джисону предстояло пройти серию психофизиологических тестов. Официально — чтобы оценить стрессоустойчивость и скорость реакции в условиях недосыпа. Неофициально — все понимали, что это была проверка на вшивость. И на трезвость. Тесты проходили в стерильном кабинете с белыми стенами. К Джисону присоединили датчики, отслеживающие пульс, давление, кожно-гальваническую реакцию. На экране перед ним мелькали изображения: гоночные трассы, аварии, мигающие огни, внезапные помехи. Нужно было нажимать кнопки, решать простейшие задачи на время. Проводил тесты незнакомый человек в белом халате — психолог команды. Его лицо было непроницаемой маской. — Реакция на неожиданный стресс-фактор замедленная, — констатировал он, глядя на монитор. — После имитации аварийной ситуации наблюдается длительный период дезориентации. Повышенный уровень базовой тревожности. И… интересно. — Что? — спросил Джисон, сжимая подлокотники кресла. — Когда на экране появляется изображение машины №01 или упоминается Ли Минхо, ваши показатели скачут. Не так, как при страхе. Скорее… как при сильной фокусированной агрессии. Сопряжённой с выбросом адреналина, превышающим норму для простого соперничества. Джисон промолчал. Что он мог сказать? «Да, я ненавижу его так, что готов разорвать на куски, и это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым»? — Вам нужно учиться контролировать эту реакцию, — продолжил психолог. — На трассе она может привести к фатальным ошибкам. Агрессия — плохой советчик на скорости. — Спасибо, кэп, — пробормотал Джисон. Когда он вышел из кабинета, в коридоре его ждал Минхо. Тот, видимо, только что закончил свои собственные тесты — или просто проходил мимо. На нём была обычная спортивная форма, но выглядел он так, будто только что сошёл со страниц глянцевого журнала. — Ну что, гений? Раскрыли тайну твоего «уникального» стиля вождения? — спросил Минхо, засовывая руки в карманы штанов. — Оказалось, что это просто неконтролируемая истерика с элементами детской травмы? — Оказалось, что я реагирую на тебя, как на красную тряпку для быка, — огрызнулся Джисон, пытаясь пройти мимо. — Поздравляю. Ты — ходячий раздражитель. — А ты — ходячая ошибка, которую ещё не исправили, — парировал Минхо, не сдвигаясь с места. Его взгляд скользнул по забинтованной руке Джисона. — Опять бился? Или наконец-то решил вскрыть вены, поняв всю безнадёжность своего положения? — Я решил, что сломаю тебе сначала карьеру, а потом и ту идеальную челюсть, — сказал Джисон, останавливаясь так близко, что их носы почти соприкасались. Он чувствовал лёгкий, чистый запах мыла от Минхо. Отсутствие какого-либо запаха пота, страха, жизни. Это бесило невероятно. — Будешь знать, как пахнет настоящая боль, а не её симуляция в твоей голове. Минхо не отстранился. Наоборот, его губы растянулись в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но в ней не было ни капли тепла. — Обещания, обещания. Я до сих пор жду, когда ты хоть что-то из них выполнишь. Пока что от тебя только вонь, шум и разбитые машины. Хёнджин тратит на тебя ресурсы, как на безнадёжный научный эксперимент. Мне интересно, когда он поймёт, что ты — тупиковая ветвь эволюции гонщиков. Джисон видел в его глазах не просто презрение. Видел расчёт. Минхо провоцировал его. Намеренно. Зачем? Чтобы Джисон сорвался? Чтобы его выгнали? Или… чтобы увидеть взрыв? Насладиться им, как учёный наслаждается реакцией нестабильного элемента? — Ты хочешь, чтобы я взорвался, да? — прошептал Джисон. Его голос стал тихим, опасным. — Хочешь посмотреть на цирк? Боишься, что если я научусь контролировать этот взрыв, то стану сильнее тебя? На долю секунды в глазах Минхо что-то дрогнуло. Что-то похожее на интерес. Глубокий, тёмный, нездоровый интерес. — Контролировать? — он фыркнул. — Ты? Ты не можешь контролировать даже свой мочевой пузырь при виде стартовых огней. Не обманывай себя. Твоя сила — в твоей же слабости. В том, что тебе плевать. И как только ты начнёшь что-то ценить — этот контракт, машину, своё жалкое подобие репутации — ты станешь таким же осторожным, как все. И тогда ты станешь для меня неинтересен. И ненужен. Он отступил на шаг, закончив инспекцию, словно удовлетворившись увиденным. — Готовься к завтра. Будут ночные заезды на выносливость. На реальной трассе. Посмотрим, сколько кругов ты продержишься, прежде чем твой мозг отключится от перегрева или твоё тело вспомнит, что оно привыкло к химическому допингу, а не к реальной нагрузке. Минхо ушёл. Джисон остался стоять в пустом коридоре, чувствуя, как его сердце колотится в такт отступающим шагам. Он был прав. Минхо хотел взрыва. Но не здесь, в коридоре. Он хотел его на трассе. В контролируемых условиях. Чтобы наблюдать. Чтобы изучать. Чтобы, возможно, в самом конце, когда Джисон разобьётся вдребезги, сказать: «Я же предупреждал». И самая ужасная мысль была в том, что Джисон тоже этого хотел. Он хотел того же взрыва. Но в своём сценарии. Того, где в эпицентре останется стоять только он, а от Минхо не останется ничего, кроме дыма и недоумения. *** Ночь на трассе «Серпантин» не была похожа на предыдущую. Дождя не было. Была идеальная, ясная темнота, нарушаемая только фарами болидов и холодным светом луны. Но внутри Джисона бушевала своя буря. Заезд на выносливость. Шесть часов за рулём. Смена с Минхо. Они не виделись с момента утренней стычки, но его присутствие висело в воздухе. Минхо стартовал первым. Джисон наблюдал с командного пункта, как белая машина №01 исчезает в ночи, её двигатель звучал, как ровный, мощный гул, а не как истошный рёв его собственного «зверя». — Он слишком экономит шины, — комментировал Сынмин, глядя на данные. — И тормоза. Он думает на двадцать кругов вперёд. Джисон, когда сядешь, тебе нужно будет выровнять темп. Не рвать. Держать. Понимаешь? Держать. «Держать». Самое ненавистное слово. Держать эмоции. Держать скорость. Держать себя в рамках. Быть не взрывом, а ровным, скучным горением. Когда пришла его смена, он сел в машину, всё ещё тёплую от Минхо. От него тут остался запах — не пота, а чего-то нейтрального, антистатического. И едва уловимое, но узнаваемое ощущение в руле — идеальный баланс, точная настройка. Машина, которую водил Минхо, казалась другим существом — послушным, предсказуемым, почти скучным. Первые часы прошли в мучительной борьбе с самим собой. Он слушал команды Чонина, выполнял их с механической точностью. Круги шли ровно, время было стабильным, но не выдающимся. В наушниках иногда раздавался голос Минхо с командного пункта, короткие, деловые реплики: «Давление в правом переднем растёт. Сбрось на пол-атмосферы». Или: «Ветер меняется на главной прямой, будь готов к подёргиванию». Каждое его слово, даже полезное, било по самолюбию. Это была снисходительность мастера к ученику. К ничтожному ученику. Усталость накатывала волнами. Глаза слипались. Спину начинало ломить. И тут, на третьем часу, когда сознание начало затуманиваться, случилось то, чего он так жаждал и так боялся. Это был не резкий звук. Скорее, изменение в гуле двигателя. Лёгкое, едва уловимое подрагивание. Потом — слабый, едкий запах гари, пробивающийся сквозь систему вентиляции. Не масла. Электрики. — Семьдесят семь, у тебя перегрев в системе зажигания на цилиндрах три и четыре, — тревожно сказал Чонин. — Температура зашкаливает. Немедленно сброс оборотов. Готовься к заходу в боксы на следующем круге. — Я не могу, — автоматически ответил Джисон. Он как раз шёл на обгон более медленной машины. Объезд. — Я их почти… — Джисон, это приказ! — это был уже голос Сынмина. — Если ты спалишь двигатель, тебе не хватит жизни, чтобы отработать Хёнджину его стоимость! Но в голове у Джисона зазвучал другой голос. Не Сынмина. Даже не отца. Его собственный, извращённый, жаждущий адреналина и краха. «А что, если? Что, если проехать? Проскочить на удачу? Сжечь эту идеальную машину, как он сжёг свою старую? Посмотреть, как Минхо будет смотреть на дымящиеся обломки своего совершенства?» И в этот момент, в самый неподходящий, в самый правильный момент, в эфире раздался спокойный, ледяной голос: — Семьдесят семь, это Минхо. Если ты сейчас не выполнишь команду и не свернёшь в боксы, я выйду на трассу на сменной машине и вытолкаю тебя с трека насильно. Не сомневайся, я сделаю это. И будет очень больно. И для тебя, и для твоего уже подгорающего эго. Выполняй. Это было не угрозой. Это было констатацией факта. И в этом тоне, лишённом даже злости, была такая сила, что внутренний бунт в Джисоне сломался. С проклятием, которое потонуло в рёве мотора, он сбросил газ, включил указатель поворота и потянул к пит-лейн. В боксах царила суматоха. Капот был открыт, оттуда валил едкий дым. Механики суетились, кричали что то друг другу. Сынмин стоял рядом, его лицо было серым от усталости и ярости. — Идиот! — это было первое, что он сказал, когда Джисон, сняв шлем, вылез из кокпита. — Ты слышал команды! Ты чувствовал перегрев! Что за чертово шоу ты пытался устроить? Джисон ничего не ответил. Он смотрел на дымящийся двигатель. На идеальную, испорченную машину. И чувствовал не вину, а странное, гнетущее удовлетворение. Да, он проиграл. Но он заставил их всех среагировать. Заставил Минхо выйти на связь. Он был центром внимания. Плохого, но внимания. И тогда он увидел его. Минхо не пошёл на свою смену. Он стоял в тени, у входа в бокс, уже в полной экипировке. Смотрел на Джисона. Не на машину. На него. И в его взгляде не было ни ярости, ни разочарования. Было то самое, что Джисон боялся и жаждал больше всего — холодное, безжалостное понимание. Минхо подошёл. Механики расступились. — Выйди, — тихо сказал он Джисону. Тот, на мгновение замешкавшись, последовал за ним в глубь бокса, за стойки с шинами, подальше от глаз. Минхо развернулся. И без предупреждения, без слова, его кулак со всей силой врезался Джисону в живот. Удар был не в челюсть, не в лицо — туда, где не останется видимых следов. Но от него перехватило дыхание. Джисон согнулся пополам, захрипел, пытаясь вдохнуть. Боль разлилась горячей, жидкой волной по всему телу. — Это за двигатель, — спокойно сказал Минхо, стоя над ним. — Который стоит больше, чем ты заработаешь за всю жизнь. Это не из злости. Это бухгалтерия. Джисон, давясь слюной, попытался выпрямиться. Минхо не отошёл. — Но это… — он ударил снова, в то же место, чуть выше. На этот раз Джисон рухнул на колени, упираясь руками в холодный бетон. — Это за то, что ты снова решил поиграть в русскую рулетку с чужими ресурсами и чужими нервами. Ты думаешь, это круто? Думаешь, это делает тебя живым? Это делает тебя раком. Опухолью, которую нужно вырезать. Джисон поднял голову. Глаза залиты краской от боли, но в них горел дикий, немой огонь. — Бей… ещё, — выдохнул он. — Не остановишь… этим. — Я не пытаюсь тебя остановить, — Минхо присел на корточки перед ним. Их лица оказались на одном уровне. — Я пытаюсь тебя направить. Твой взрыв был бесполезен. Ты сжёг двигатель на ровном месте. Никакой славы. Никакой победы. Только убытки и насмешки. Если уж взрываться, то приносить пользу. Уничтожать соперников. А не технику своей же команды. Ты понял разницу, или тебе нужно нарисовать? Джисон смотрел в эти близкие, ненавидящие глаза. Боль в животе была невыносимой, но она была… ясной. Чистой. Как сигнал. И в словах Минхо была чудовищная, извращённая логика. — Ты… хочешь, чтобы я взорвался на трассе? Против других? — Я хочу, чтобы ты перестал быть проблемой и стал оружием, — поправил Минхо. Его голос был почти шёпотом, но каждое слово врезалось, как нож. — Но оружие должно стрелять в врага, а не в ногу тому, кто его держит. Следующий раз, когда ты почувствуешь этот зуд, этот кайф от приближающейся смерти… направь его не на себя. Направь его на того, кто стоит между тобой и победой. И если ты сделаешь это правильно, я… я, возможно, перестану смотреть на тебя как на мусор. Он встал, отряхнул руки, будто испачкавшись. — Теперь иди к медбрату. Пусть посмотрит, не порвал ли ты себе что-нибудь внутри. Хотя, если порвал — возможно, это даже к лучшему. Минхо ушёл, чтобы сесть в сменную машину и выехать на трассу — спасать их общий результат. Джисон остался сидеть на бетоне, обняв живот. Боль пульсировала в такт его бешеному сердцебиению. Он ждал унижения, гнева, презрения. Но получил… инструкцию. Чёткую, жестокую, но инструкцию. Он поднял голову и посмотрел на дымящуюся машину №77. Его оружие. Которое он чуть не уничтожил в приступе малодушного саморазрушения. «Хорошо, — подумал он, с трудом поднимаясь на ноги. Острая боль пронзила его, заставив вздохнуть. — Хорошо, Минхо. Буду оружием. Твоим оружием. Пока не научусь направлять его на тебя самого». Он пошёл к медпункту, прихрамывая. Каждый шаг отдавался болью. Но впервые за долгое время в его голове был не хаос, а холодная, ясная цель. Он научится контролировать взрыв. Научится убивать по правилам. А потом… потом посмотрим, кто окажется сильнее: холодный расчёт или горячая ненависть, прошедшая через горнило дисциплины. И запах гари от сгоревшего двигателя смешивался в его ноздрях с запахом собственной крови и пота, создавая новый, жуткий аромат — аромат трансформации. Больной, извращённой, но трансформации.