Тени прошлого и свет твоего взгляда

      Утро третьего дня началось не с будильника, а с назойливого звона в ушах от переутомления. Я провёл дома лишь пять часов, с трудом выключив мозг, перегруженный изображениями школьных фотографий, картами района Чаоян и серьёзным, уставшим лицом Ли Мэй. Душ и крепкий кофе из дорогой машины на кухне немного привели меня в чувство. Мать, как всегда, была уже на ногах, но на этот раз ограничилась лишь многозначительным взглядом на мои помятые черты. Я промычал что-то невразумительное в ответ на её вопрос о работе и, схватив портфель, выбрался из дома раньше обычного.       По дороге я заехал в ту самую маленькую кофейню недалеко от участка, где кофе был хоть чуточку лучше канцелярской бурды. Не думая, я заказал два больших американо. «По привычке», — снова попытался убедить себя, укладывая стаканчики в подстаканники машины. Но в этот раз внутренний голос усмехнулся: привычка, которой всего два дня?       Ли Мэй уже была на месте. Не в кабинете, а в небольшом архивном зале на втором этаже, куда с вечера мы заказали подшивки старых, ещё бумажных дел по первым жертвам «Призрака». Я нашел её за столом, заваленным пыльными папками. На ней была не строгая блузка, а тёмная водолазка, что делало её образ менее официальным и более… уютным. Она что-то внимательно переписывала в свой блокнот, и та самая непокорная прядь снова выбивалась из пучка, касаясь щеки.       Я поставил стаканчик с кофе рядом с её локтём. Она вздрогнула и подняла голову. Под глазами всё ещё лежали тени, но взгляд был ясным, живым.       — Доброе утро, следователь Чжан. Спасибо за кофе, — сказала она, и в её голосе не было ни капли удивления, только тёплая, привычная благодарность. Этот маленький ритуал уже укоренился.       — Доброе утро. Что нашли? — я отодвинул стопку папок и сел напротив, снимая пиджак.       — Пока только подтверждение нашей теории о «среде», — она отпила кофе и указала на свои записи. — Первая жертва, 2018 года, Ли Сяо. Двадцать два года. Студентка Пекинской консерватории, скрипачка. Её нашли в маленьком сквере недалеко от консерватории. Вторая, Чжан Юн, двадцать пять. Работал ассистентом в частной художественной галерее «Белая стена». Третья… и так далее. Все они не просто молоды. Они все были на виду в своих профессиональных кругах. Участвовали в отчётных концертах, выставках, публиковались в маленьких журналах. Они были… заметны для того, кто интересуется этой сферой.       — Значит, он не просто выбирал по внешности на улице, — заключил я, чувствуя, как пазл начинает складываться. — Он выбирал целенаправленно. Искал тех, кто соответствует некому идеалу. Талантливых, перспективных, погружённых в мир искусства или знаний. Как Ван Ци — репетитор, стремящийся к большему.       — Да. И это меняет вектор поиска. Нам нужно не искать случайных свидетелей на местах преступлений, а анализировать события, которые происходили в этих профессиональных сообществах перед убийствами. Концерты, открытые лекции, конкурсы. Туда мог прийти любой. И там он мог высматривать свою жертву, изучать её распорядок, привычки.       Она говорила увлечённо, её глаза горели. В этом азарте исследователя, в этом желании докопаться до сути была какая-то чистая, незамутнённая цинизмом страсть к делу. Это завораживало.       — Отличная мысль, — согласился я. — Значит, сегодня нам предстоит кропотливая работа: сверить даты убийств с афишами культурных событий в городе за соответствующие периоды. Это гигантский объём. Но если мы найдём пересечения…       — …мы найдём и его, — закончила она уверенно.       — Но сначала — фотография, — напомнил я. — Профессор Сюй должен был прислать уточнения.       Как по волшебству, мой телефон завибрировал. Это был Сюй. Я поставил его на громкую связь.       — Вэй, привет. Я кое-что выяснил. Здание на фотографии — это бывшее «Частное училище имени Сюй Бэйхуна» с художественно-музыкальным уклоном. Оно существовало с 1985 по 1998 год в здании бывшей виллы в стиле немецкого модерна в районе Сичэн. Потом его закрыли, здание долго стояло заброшенным, а в 2010-м его снели, построили элитный жилой комплекс. Но у меня есть кое-что лучше. Я связался с бывшей учительницей рисования из того училища, госпожой Ван. Она на пенсии, но живёт всё там же, в Сичэне. Говорит, помнит многих учеников. И что важно — у неё сохранились некоторые классные журналы и фотографии. Она согласилась поговорить.       Я почувствовал, как сердце забилось чаще.       — Профессор, вы гений. Дайте контакты.       — Сейчас пришлю. И, Вэй… Она сказала одну интересную вещь. В середине 90-х, незадолго до закрытия училища, там был трагический случай. Погиб ученик. Талантливый мальчик, пианист. Утонул во время летнего лагеря на озере. Дело тогда замяли, училище и так было на грани закрытия. Может, это ваша травма?       Я встретился взглядом с Ли Мэй. В её глазах отразилось то же самое предчувствие прорыва.       — Спасибо, профессор. Мы сегодня же навестим госпожу Ван.       Получив адрес и телефон, я посмотрел на напарницу.       — Ну что, Ли Мэй, готовы к встрече с прошлым?       — Более чем, — она уже закрывала папки и хватала куртку.       Поездка в район Сичэн заняла больше часа. Старый район, лабиринт хутунов, малоэтажная застройка, контрастирующая с небоскрёбами центра. Мы нашли указанный адрес — скромный, но ухоженный дом в традиционном стиле с внутренним двориком. Нас уже ждала пожилая, но очень энергичная женщина с внимательными глазами и седыми волосами, убранными в аккуратную шишку. Госпожа Ван.       Она пригласила нас в небольшую гостиную, заставленную книгами и картинами, и сразу приступила к делу, без лишних расспросов.       — Профессор Сюй сказал, вы интересуетесь училищем. И, возможно, историей с мальчиком. Печальная история. Его звали Чэнь Ян. Ему было двенадцать лет. Необычайно одарённый. Играл на фортепиано так, что сердце замирало. Родители его обожали, особенно отец. Чэнь Лун. Он был… как бы сказать… не совсем художником, но творческим человеком. Работал реставратором в музее, сам когда-то мечтал о карьере пианиста, но не сложилось. Все свои амбиции, всю свою любовь к музыке он вложил в сына.       Она достала старый, потрёпанный альбом, нашла фотографию. Мальчик с серьёзными глазами и упрямым подбородком, стоящий у рояля. Рядом с ним — мужчина, его рука лежит на плече сына. Мужчина лет тридцати пяти, с интеллигентным, но напряжённым лицом. Чэнь Лун.       — После смерти сына с отцом случилась страшная депрессия, — продолжала госпожа Ван, её голос стал тише. — Он обвинял училище, обвинял преподавателей, но больше всего — себя. Говорил, что это наказание за его собственные неудачи. Потом он просто исчез. Жена, говорят, уехала к родственникам, а он… растворился. Училище вскоре закрыли. А я… я иногда думаю о нём. О Чэнь Луне. В его глазах на той фотографии была такая гордость… и такая тень.       Я взял альбом, внимательно рассматривая лицо Чэнь Луна. Интеллигентное. Страдальческое. Подходящий возраст: тогда, в середине 90-х, ему было около 35. Сейчас, значит, за 60. Он мог быть нашим «Призраком». Мотив — чудовищная потеря сына-вундеркинда, на которого были перенесены все несбывшиеся мечты. Объекты мести — молодые, талантливые люди, которые, как он, возможно, считает, растрачивают свой дар или просто имеют то, чего его сын лишился навсегда.       — Госпожа Ван, у нас есть фотография, — осторожно сказала Ли Мэй, доставая распечатку. — Это не ваша?       Учительница надела очки, внимательно посмотрела.       — Нет, это общий снимок, их делали каждый год. Это… кажется, 1990 или 1991 год. Чэнь Ян ещё не поступил к нам, он пришёл позже. Но его отец… я не вижу его на фото. Он не был учеником. Но он мог быть на каком-то мероприятии, мог видеть этот снимок. Или… — она прищурилась, — подождите. Этот мальчик на переднем плане… кажется, он дружил с Чэнь Яном позже. Они были в одном классе. Его звали… Лю… Лю что-то. Он тоже хорошо рисовал.       — А этот мальчик жив? — спросил я.       — Не знаю. После закрытия училища все разъехались. Но… у меня есть список выпускников того года. Может, там.       Она покопала в комоде и достала тонкую, пожелтевшую тетрадь. Пробежавшись по списку имён, она ткнула пальцем.       — Вот. Лю Вэйцзэ. Думаю, это он. Адрес старый, конечно, но родители тогда жили в районе Шицзиншань.       Это была ещё одна ниточка. Человек, который мог знать Чэнь Яна и, возможно, его отца. Свидетель из прошлого.       Мы поблагодарили госпожу Ван, взяв с собой копии фотографий и адрес. Выйдя на улицу, мы оба чувствовали одновременно и подъём, и тяжесть.       — Чэнь Лун, — произнесла Ли Мэй задумчиво. — Реставратор. Человек, работающий с прошлым, с вещами, которые нужно бережно сохранять. И он… «сохраняет» молодые жизни, укладывая их в посмертные позы, оставляя старые фотографии. Это же страшная параллель.       — Да, — согласился я. — И его профессия объясняет осторожность, педантичность, знание химии, возможно, даже доступ к каким-то материалам. Реставраторы часто работают с кислотами, растворителями. И у него есть причина ненавидеть мир, который, как он считает, отнял у него самое ценное.       Мы молча дошли до машины. В салоне пахло кофе и старой бумагой от альбома.       — Что дальше? — спросила Ли Мэй, пристёгиваясь.       — Дальше — найти Лю Вэйцзэ. И попытаться выйти на самого Чэнь Луна. Проверим базы данных: пропавшие без вести, судимости, регистрацию по месту жительства. Если он сознательно скрывается, это будет непросто. Но у нас теперь есть имя. И лицо. — Я показал на фотографию отца с сыном.       — И мотив, — тихо добавила она. — Самый страшный из возможных.       По дороге в участок мы заехали перекусить в маленькую лапшичную. Сидели за пластиковым столиком, и впервые разговор коснулся не только дела.       — Вы всегда так погружаетесь в работу? — спросила Ли Мэй, осторожно помешивая лапшу палочками.       Я задумался.       — Да. Это… способ не думать о другом.       — О другом?       — О том, что жизнь могла бы сложиться иначе. О ожиданиях, которые ты не оправдал. Одиночество в большом доме, — сказал я неожиданно откровенно, и сам удивился этому. С ней было легко говорить. Она не давила, не осуждала, просто слушала.       — Я понимаю, — она улыбнулась. — Только у меня одиночество в маленьком доме. Но бабушка не даёт скучать. Она считает, что я работаю слишком много, и постоянно пытается накормить меня до отвала, как будто я всё ещё подросток.       — Это хорошая забота, — сказал я, и мне вдруг стало немного завидно этой простой, тёплой заботе.       — Да, — её лицо стало мягким. — Она у меня одна. Родители в деревне, они верят, что я здесь «добьюсь успеха». Иногда это давление… Но я люблю её. И свою работу. Мне кажется, мы можем помочь. Таким, как Чэнь Лун… остановить его, прежде чем он причинит ещё больше боли. И тем, кого он уже убил… найти для них справедливость.       В её словах не было пафоса. Была простая, железная убеждённость. Та самая, с которой я когда-то начинал и которую со временем старательно прикрывал слоями профессионального цинизма. Смотря на неё, я чувствовал, как эти слои понемногу трещат.       Мы вернулись в участок и с новыми силами взялись за поиски. Ли Мэй занялась базами данных, пытаясь найти следы Чэнь Луна за последние двадцать лет. Я же связался с районным отделом в Шицзиншане, чтобы найти Лю Вэйцзэ.       К вечеру у нас были первые результаты. Лю Вэйцзэ нашёлся. Он работал дизайнером в рекламном агентстве, жил в том же районе, куда переехали его родители. Он согласился встретиться завтра утром.       Что касается Чэнь Луна… Он словно испарился. После 1998 года его следы терялись. Ни новой регистрации, ни официальной работы, ни обращений в больницы, ни записей о смерти. Как будто человек перестал существовать. Это было тревожно. Так умеют исчезать только те, кто этого очень хочет. Или те, кому есть что скрывать.       Перед уходом я заглянул в кабинет Ли Мэй. Она сидела, склонившись над распечаткой старой статьи о закрытии училища, и жевала кончик карандаша — ещё одна милая, непрофессиональная деталь.       — Есть что-то? — спросил я.       — Мало. Но я просматривала старые сводки по находкам на местах преступлений «Призрака». В деле о второй жертве, том самом работнике галереи, среди вещей, найденных неподалёку, упоминался клочок бумаги с химической формулой. Тогда не придали значения, списали на мусор. Я погуглила. Это формула одного из компонентов реагента, используемого в реставрации бумаги для нейтрализации кислотности.       Ледяной комок снова сжал мне желудок.       — Направь запрос в криминалистическую лабораторию, пусть перепроверят тот образец. И сравним почерк, если он есть, с образцами из личного дела Чэнь Луна, если они сохранились в архиве его бывшего музея.       — Уже отправила, — она кивнула, и в её взгляде светилась та самая искра открытия. — И… следователь Чжан?       — Да?       — Спасибо. За то, что взяли меня с собой сегодня. За то, что дали шанс. Я… я многому учусь.       Её слова были настолько простыми и искренними, что я на секунду растерялся. Потом кивнул, стараясь сохранить привычную сдержанность.       — Вы хорошо учитесь. Завтра в семь, здесь. Едем к Лю Вэйцзэ. Не опаздывайте.       — Не опоздаю.       Я вышел, оставив её доделывать работу. По дороге домой, в тишине салона, я думал не столько о Чэнь Луне, сколько о ней. О её прямом взгляде, о её усердии, о той хрупкой силе, которая в ней чувствовалась. И о том, что два стаканчика кофе по утрам стали для меня чем-то большим, чем просто жестом начальника. Это стало моментом ожидания. Ожидания её улыбки, её «спасибо», её присутствия.       Дом встретил меня гулкой тишиной. Родители были на каком-то вечернем приёме. Я прошёл в свою часть дома — кабинет и смежную с ним спальню на втором этаже. Окна выходили в сад, где в свете фонарей виднелись очертания старых сосен. Богатство, покой, порядок. Всё, о чём можно мечтать. И невыносимое чувство пустоты, которое сегодня, кажется, немного отступило, уступив место усталости, но и… предвкушению. Предвкушению нового дня. Нового шага в расследовании. И новой утренней беседы за кофе.       Я сел за свой домашний компьютер и открыл файлы по делу «Призрака». В графу «подозреваемый» я вписал имя: «Чэнь Лун». И ниже, в графу «версия», добавил: «Месть за погибшего сына-вундеркинда (Чэнь Ян, 1984-1996). Отбор жертв среди молодых талантов в сфере искусства/образования. Ритуализация убийств как акт «сохранения» идеализированной молодости/таланта. Профессия: реставратор (знание химии, осторожность, педантичность).»       Затем я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В темноте за веками вставали два лица: скорбное лицо Чэнь Луна с фотографии и живое, одухотворённое лицо Ли Мэй, освещённое экраном компьютера. Две трагедии. Одна — законченная, ушедшая в мрак. Другая — только начинающая свой путь. И моя задача — не дать этим трагедиям пересечься.       Сон накануне важной встречи всегда поверхностный, прерывистый. Мозг, даже в отключке, продолжает перебирать факты, строить предположения, проигрывать возможные сценарии завтрашнего разговора. Я проснулся за полчаса до будильника, в предрассветных сумерках, когда свет из-за горизонтной полосы был ещё призрачно-серым. В тишине дома, нарушаемой лишь скрипом старых половиц где-то вдалеке, мысли были особенно чёткими.       Чэнь Лун. Реставратор. Мужчина, чья жизнь раскололась надвое в 1996 году. Что он делал все эти годы? Где жил? На какие средства? Если он наш убийца, то его преступления — не спонтанные вспышки безумия, а тщательно спланированные, выношенные ритуалы. Это говорит о высокой степени самоорганизации, о наличии убежища, мастерской, возможно. И о глубоком, невыносимом одиночестве. Мысль о том, чтобы вновь встретиться с человеком, который знал его сына, вызывала странное чувство — смесь азарта охотника и почти что человеческого сострадания к той бездне горя, что сформировала монстра.       Я встал, сделал короткую зарядку, привёл себя в порядок. Надел тёмно-серый костюм, простую рубашку без галстука — выглядеть официально, но не пугающе. Сегодня Ли Мэй, скорее всего, снова будет задавать тон допросу. У неё получалось устанавливать контакт.       В кофейне я снова, уже не раздумывая, взял два американо. Бариста, молодой парень с ирокезом, сегодня уже встретил меня понимающей ухмылкой. «Снова для коллеги, товарищ полицейский?» — «Снова», — сухо кивнул я, расплачиваясь. Профессиональная наблюдательность граждан иногда раздражала.       Ли Мэй ждала у служебного входа, как и договаривались. На ней был тот же тёмный костюм, но сегодня под пиджаком была бордовая блузка, что добавляло образу каплю цвета. Она что-то быстро печатала на телефоне, но, увидев меня, тут же убрала его в карман.       — Доброе утро. Спасибо, — она взяла предложенный стаканчик, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Её рука была прохладной от утреннего воздуха.       — Погнали. В час у Лю Вэйцзэ важная презентация, так что время ограничено, — сказал я, открывая ей дверь машины.       По дороге в район Шицзиншань мы обсуждали тактику.       — Я думаю, стоит начать с нейтральных вопросов об училище, о воспоминаниях, — предложила Ли Мэй. — Дать ему выговориться. А потом осторожно подвести к истории с Чэнь Яном и его отцом. Если они были друзьями, это могло оставить след.       — Согласен. Следите за его реакцией. Особенно когда заговорим об отце. Если Чэнь Лун после исчезновения хоть как-то с ним связывался, Лю Вэйцзэ может знать что-то, что сам не считает важным.       — А если он защищает? Если они поддерживали связь?       — Тогда мы это поймём. И действуем по обстановке. Главное — не спугнуть. Пока что для него мы просто полицейские, которые роются в старом, закрытом деле о несчастном случае.       Лю Вэйцзэ жил в современном жилом комплексе, но в старой его части. Его квартира была на третьем этаже, без лифта. Дверь открыл сам хозяин — мужчина лет сорока с небольшим, в очках в тонкой металлической оправе, в домашней футболке и джинсах. Выглядел он скорее усталым, чем встревоженным.       — Лю Вэйцзэ? Мы договаривались о встрече. Следователь Чжан, следователь Ли, — я показал удостоверения.       — Да, да, проходите. Извините за беспорядок, работаю часто из дома, — он пропустил нас в небольшую, но светлую гостиную, заставленную книгами по дизайну и макетами. На столе стояли три кружки с остатками чая и графический планшет.       Ли Мэй начала разговор, как и планировали, с общих вопросов об училище имени Сюй Бэйхуна. Лю Вэйцзэ оживился, с ностальгией вспоминая годы учёбы, странных и талантливых учителей, особую атмосферу творческой свободы, которая царила там в начале 90-х. Он подтвердил, что знал Чэнь Яна.       — Чэнь Ян? Да, мы сидели за одной партой полгода, пока его не перевели в класс для особенно одарённых. Мальчик был… не от мира сего. Всё время в музыке. И отец у него был такой же. Чэнь Лун. Он иногда забирал сына после занятий. Всегда поджидал у ворот, никогда не опаздывал. Смотрел на него… как на святыню. Это немного пугало.       — Пугало? — мягко переспросила Ли Мэй.       — Ну, знаете… слишком интенсивно. Как будто вся его собственная жизнь уже закончилась, и он жил только жизнью сына. Мы, пацаны, это чувствовали. Чэнь Ян редко гулял с нами после школы, его сразу забирали домой — на занятия музыкой.       — А после трагедии? Вы видели его отца?       Лицо Лю Вэйцзэ помрачнело.       — Видел. На похоронах. Он был… пустой. Как будто из него вынули все внутренности и оставили одну оболочку. Не плакал, не кричал. Просто стоял и смотрел в гроб. Это было страшнее любых рыданий. Потом он подошёл ко мне и ещё к нескольким одноклассникам, дал каждому по старой фотографии класса. Говорил: «Сохраните. Это всё, что осталось». У меня эта фотография где-то до сих пор должна быть.       Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Фотография. Ритуал.       — Вы больше его не видели? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Нет. Училище вскоре закрылось, все разъехались. Говорили, его жена уехала, а он… не знаю. Спился, наверное, или покончил с собой. Хотя… нет. Пару лет назад, кажется, я что-то слышал.       Мы оба насторожились. Ли Мэй наклонилась вперёд.       — Что именно?       — Это было случайно. Я встречался с одноклассником, мы вспоминали старые времена. Он сказал, что лет пять назад видел в метро человека, очень похожего на Чэнь Луна. Состарившегося, седого, но узнаваемого. Сидел, читал газету, кажется, «Жэньминь жибао». Одет был просто, но чисто. Мой приятель хотел подойти, но засомневался, да и поезд его подошёл. Больше никто ничего не слышал.       — Пять лет назад… — пробормотала Ли Мэй, записывая. — В метро. Значит, он в городе. Или был в городе.       — А не помните, ваш друг говорил, на какой именно ветке, в каком районе? — спросил я.       — Кажется, это была вторая кольцевая линия, станция где-то в районе Фусинмэнь. Там много госучреждений, архивов, в том числе и музейных фондов. Но это неточно.       Это уже было что-то. Район. Возможно, место работы или интересов. Реставратор мог работать в каком-нибудь архиве или хранилище.       Мы поблагодарили Лю Вэйцзэ, оставили визитки на случай, если он что-то ещё вспомнит. Спускаясь по лестнице, я чувствовал прилив адреналина.       — Фотографии, которые он раздал на похоронах… — сказала Ли Мэй, едва мы вышли на улицу. — У нас на руках одна такая фотография, оставленная на теле. Он возвращает им их же прошлое? Или напоминает о прошлом своего сына?       — И то, и другое, — ответил я, задумчиво глядя на поток машин. — Это часть ритуала. Связь между его потерей и их… якобы напрасно прожитыми жизнями. Нужно срочно проверить: не находили ли на старых местах преступлений, при первых жертвах, подобных фотографий? Возможно, их не заметили, сочли мусором, или они были другого типа.       — Сделаю запрос в архив криминалистики, — тут же откликнулась Ли Мэй, доставая телефон.       Пока она звонила, я обдумывал следующий шаг. Район Фусинмэнь, вторая кольцевая линия. Там действительно располагались фонды нескольких музеев, реставрационные мастерские, хранилища городского архива. Нужно было получить списки сотрудников, действующих и уволенных, за последние… скажем, двадцать лет. И искать имя Чэнь Луна. А также проверять аренду жилья, регистрацию временного проживания. Это гигантский объём работы, но теперь у нас был компас.       Мы сели в машину. Ли Мэй, закончив звонок, сообщила:       — Криминалисты подняли старые отчёты. В деле о первой жертве, скрипачке, среди личных вещей, найденных в её сумке неподалёку, числится «повреждённая чёрно-белая фотография, не идентифицирована». В деле о третьей жертве, библиотекаре, упоминается «клочок бумаги со стёршимся изображением, вероятно, старый фотоснимок». Их не стали приобщать как улики, сочли случайным мусором. Анализ не проводился.       — Значит, он оставлял их всегда, — заключил я. — Но только сейчас, с Ван Ци, он оставил целую, ясную фотографию. Почему? Прогрессия? Или Ван Ци был для него… особенным?       — Может, он напоминал ему сына? — предположила Ли Мэй. — Не внешне, а… социально? Сын был юным гением-пианистом. Ван Ци — репетитор, стремящийся к знаниям. Оба в сфере образования. И оба… под контролем амбициозного отца или наставника? Ван Ци говорил о «важном человеке из прошлого». Возможно, убийца представился ему кем-то вроде учителя, мецената, того, кто увидел в нём потенциал.       — Ловушка одобрения, — кивнул я. — Самый действенный метод для молодого идеалиста. Так, нам нужно вдвойне внимательно изучить окружение Ван Ци на предмет контактов с мужчинами старшего возраста, которые могли бы выступать в такой роли. И параллельно — рыть в сторону реставрационных мастерских.       Вернувшись в участок, мы разделили задачи. Ли Мэй, с её усидчивостью и вниманием к деталям, взяла на себя работу с базами данных по сотрудникам музеев и архивов. Я же занялся координацией с отделом по тяжким, чтобы организовать проверку по району Фусинмэнь: опросы дворников, сторожей, работников небольших мастерских, которые могли видеть одинокого мужчину лет шестидесяти, живущего уединённо.       Работа закипела. К полудню пришли первые результаты по ДНК с окурка, найденного Ли Мэй. Совпадений в общенациональной базе данных не было. Это означало, что наш подозреваемый не судим, не привлекался. Либо он невероятно осторожен, либо его ДНК просто никогда не попадала в систему. Окурок, однако, подтвердил: курильщик — мужчина, возрастная группа 50+. И сорт сигарет — «Хунцзинь» — действительно один из самых дешёвых, но и самых распространённых. Мало что давало.       Зато Ли Мэй добилась прогресса на своём фронте.       — Следователь Чжан, посмотрите, — она подошла к моему столу, её глаза горели. — В архиве Музея истории Пекина в 2003 году числился уволенным по сокращению штата реставратор Чэнь Лун. Запись есть, но личное дело после увольнения, согласно внутренним правилам, было передано в городской архив кадров. Но вот что интересно: в графе «контактное лицо для экстренной связи» до 1996 года указана жена, Ли Ся, а после… вычеркнуто и написано от руки: «не требуется».       — Значит, после смерти сына он отрезал все связи. Даже формальные, — я покачал головой. — А адрес проживания на момент увольнения?       — Дом в районе Сичэн, тот самый, где они жили с женой. Но по данным домового комитета, он выписался оттуда в 2001 году. Куда — неизвестно. Прописки больше не получал. Во всяком случае, официальной.       — Призрак, — пробормотал я. — Настоящий призрак. Живёт в городе, но не оставляет следов. Или оставляет только те, что хочет.       В этот момент зазвонил мой служебный телефон. Это был полковник Ван.       — Чжан Вэй, в мой кабинет. Срочно. И возьмите с собой вашу напарницу.       В его голосе была та самая стальная нотка, которая предвещала либо прорыв, либо крупные неприятности. Мы обменялись с Ли Мэй короткими взглядами и пошли.       В кабинете начальника, кроме него, сидел майор Лю из отдела по тяжким, тот самый, что скептически относился к нашей версии. Его лицо было мрачным, но не торжествующим. На столе лежала папка.       — Садитесь, — сказал полковник Ван. — Только что поступила информация из управления уголовного розыска Циндао. Там три месяца назад было обнаружено тело молодой художницы. Убита сходным способом — удушение, тело аккуратно уложено. При ней найдена старая фотография… детская, школьная. Местные не связали это с делом «Призрака», пока сегодня утром не получили нашу ориентировку с уточнением по фотографиям. Они переслали материалы.       Майор Лю открыл папку, вытащил цветную фотографию места преступления. Молодая девушка в богемной одежде лежала на раскладном диване в своей мастерской. Рядом, на табурете, лежала потрёпанная чёрно-белая фотография малышей в детском саду. Стилистика — та же.       — Он расширил географию, — хрипло сказал майор Лю. — Или это копирователь?       — Нужно сравнить почерк, детали, — немедленно сказала Ли Мэй. — Способ удушения, узлы, если они были, расположение тела. И главное — фотографию. Если это та же рука, тот же ритуал…       — …значит, «Призрак» мог уехать из Пекина после последнего убийства два года назад, скрывался, а теперь вернулся, — закончил я. — Или он просто путешествует. Художница в Циндао… приморский город, много творческой молодёжи. Идеальная охота для него.       — Именно, — кивнул полковник Ван. — Вам двоим придётся лететь в Циндао. Завтра утром. Изучите место преступления на месте, пообщайтесь с местными следователями, заберите все материалы для сравнения. Это приказ. Майор Лю обеспечит вам административную поддержку.       Майор Лю кивнул, без особого энтузиазма.       — Билеты будут. Проживание — тоже. Докладывать ежедневно.       Когда мы вышли из кабинета, в коридоре повисла тяжёлая пауза. Поездка. Совместная командировка. На несколько дней. В другой город. Эта реальность обрушилась внезапно.       — Я… мне нужно предупредить бабушку, — первая нарушила молчание Ли Мэй. — И собрать вещи.       — Да, — сказал я, чувствуя странную смесь тревоги и чего-то ещё, чего не мог определить. — Завтра вылет рано. Сегодня закончим все текущие дела, передадим информацию по поиску Чэнь Луна другим оперативникам для продолжения работы на месте. В шесть утра заеду за вами. Готовы?       Она посмотрела на меня, и в её карих глазах читалась та же гамма чувств: ответственность, волнение, решимость. И, возможно, тень смущения от предстоящего длительного совместного пребывания.       — Готова, — твёрдо ответила она.       Оставшуюся часть дня мы провели в лихорадочной подготовке: передавали дела, собирали все имеющиеся материалы по «Призраку» в цифровом виде, согласовывали действия с коллегами из Циндао. Мы почти не разговаривали, каждый был погружён в свои мысли. Лишь когда стемнело и мы остались последними в нашем крыле здания, я нарушил тишину.       — Ли Мэй, поездка может быть тяжёлой. Не только физически. Видеть последствия его работы вновь… Это непросто.       Она, упаковывая ноутбук в сумку, подняла на меня взгляд.       — Я знаю. Но я должна это видеть. Чтобы понять его. Чтобы остановить. И… мне легче, когда вы рядом.       Последняя фраза вырвалась тихо, почти случайно. Она смущённо отвела взгляд, снова занявшись сумкой. А я почувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое разливается у меня в груди. «Легче, когда вы рядом». Простые слова. И они значили для меня в этот момент больше, чем любые профессиональные похвалы.              Проводив её до автобусной остановки (она отказалась, чтобы я вёз её, сказав, что ей нужно зайти по дороге в магазин), я поехал домой. Мысли были хаотичными: Циндао, море, новый след, и она — моя напарница, с которой я теперь связан не только рабочим долгом. Командировка станет испытанием. Для дела. И для чего-то ещё, что медленно, неотвратимо зарождалось между нами в тишине кабинетов, за утренним кофе, в совместном молчаливом понимании.       Дома я механически собрал чемодан. Родители, к счастью, были в отъезде, и мне не пришлось ничего объяснять. Я вышел в сад, в прохладный ночной воздух. Где-то там, в огромном городе или уже в другом, у моря, бродил человек, несущий в себе бесконечную боль, превратившуюся в смертоносную одержимость. И мы, двое, должны были найти его. Связанные теперь не только служебными уставами, но и тонкой, невидимой нитью доверия и взаимной опоры. Завтра начиналась новая глава охоты. И я, к своему удивлению, ждал её не только как следователь.