Ядовитый замес

- Спи, ягодка, - мамин голос был отвратительным, как скрип старой гнилой березы, - завтра будет лучше, - откуда она знает? Может, завтра будет ещё хуже, чем сегодня. А сегодня у Марьи Лексевны, жены Петровича, случился приступ - сердце прорвалось. Скорая едва успела приехать, а мы едва успели спрятать еду - тела никчёмных людей. Увидят, конечно, не убьют, но нежным медбратьям будет неприятно увидеть кости и мясо, обрывки и куски. Хотя, ладно уж, может, она права, и завтра действительно Марье будет немного лучше? Решаю погрузится в сон с головой, чувствую, как он охватывает своими мягкими лапками мое тело: сначала конечности, потом тело, потом голову, глаза, а затем и разум погружается в царство грез и наркотических фантазий. Будто переезд из этого настоящего дикого мира в этот, спокойный и умиротворённый. Из этого царства меня вытащил громкий басовый крик Петровича: - Попрощаться не успели! Она там одна, холодна и голодна подохла, милая! - Что такое? Нужно сходить на кухню, откуда слышался крик и проверить! Может, Марья померла, как мушка? Или это всего лишь предрассудок Петровича? Быстро одеваю, что попало - розовую кофту, которую мне баба Яна сшила и черные штаны, которые мы этим летом купили на рынке с мамашей. Бегу босиком на кухню и вижу: Петрович сидит за столом, голову опусти, глаза рукой прикрыл, чтобы мы не увидели его прозрачные слёзки. Рядом с ним - мамаша. По ее щеке слеза проложила ручеёк, стекла к острому подбородку и упала на чёрное платьице. В самой кухне царил запах безысходности - что-то среднее между солёным морем в шторм и настоем из кровохлебки - горького цветка, похожего на шишечку сосны. - Что такое? - спрашиваю я, чтобы подтвердить свои догадки о смерти Лексевны. - Ты что, не слышишь что-ли? - грубо ответила мне мама сквозь слезы, - Марья померла! Петрович только что орал, как резаный заживо, неужели ты не слышала? - Я все слышала и уже догадались обо всем, а пришла сюда что-бы подтвердить свою теорию! - так же грубо отвечаю я ей. Сама виновата, надо было нормальным тоном спрашивать. Надо бы иаленькоращрядить обстановку хорошим вопросом; - Кстати, а когда похороны будут? - Сказали, что привезут послезавтра, - отвечает Петрович, убитый горем смертью своей жены. Ладно, буду ждать. А пока поем того младенца с салатом внутри - фирменное блюдо бабы Янки, приготовленное ещё вчера, а потому слегка теплое. Детское мясо намного нежнее взрослого, ведь оно не тронуто грехами. А потому, почти пресное, поэтому салат из белены и клеверов добавляет ему кисловатый привкус. Хорошо заглушает боль, приятно на вкус. Идеально в такое время. Вот и настало долгожданное и сладкое послезавтра. Тело Марьи Лексевны привезли на, так называемой, "Буханке" - старом автомобиле, горьких рабских времён, который имеет известную форму, из-за которой и получил название печённого хлеба. Смотрю на бездыханную Марью: некогда голубые глаза зашиты, рот посинел, как море в ясную солнечную погоду, сама знатно похудела - мышцы атрофировались, как ноги у китов миллионы лет назад, и бессмысленно висели на костях. Волосы распластались по подушке, вылезали за черный гроб, в котором нас ее привезли, одетую в белый халатец. Вся нижняя половина тела, которое уже не принадлежало Марье, а было чужим, усыпана искусственными цветами - белыми ромашками, красными георгинами, маленькими синими незабудками (они смотрелись слишком весело, совсем не подходили для такой церемонии. Зачем их вообще впустили в этот посмертный букет?) и редкими фиолетовыми анютиными глазками, которые со злобой смотрели на меня и всю семью. Буханка уезжает, громко рыча и пыхтя, оставляя за собой противный кислый запах механизмов, а мы решаем занести это тело, которое уже принадлежит не Марье, а нам для корма, пропитания. Женщины открывают дверь, мужчины заносят тело, я плетусь сзади и закрываю железную дверь в подъезд. Преодолеваем лестницу, заходим в родную трёшку, ставим гроб с телом, а по сути, тарелку с едой, в светлой комнате деда, которая была самой большой по площади. Мамка с бабой Яной уходят на кухню, дед с Петровичем в комнату, я на балкон, сизых голубей кормить. Скоро будет пир, на который ещё пара человек придут - дядя Саша и тетя Ирина. Брат и сестра неизвестного отца. Добрые люди, частенько приносят нам дворовых детей и сирот. И думают не мозгами , а желудком, как и вся наша семья. Слышу мягкий звон железных ключей, а за ним противный скрип старой дубовой двери. - О, Сашенька, здравствуй, мой дорогой, - мать встала и с этим криком побежала встречать гостей, - как дошли? Нормально? - Да, на такси доехали, - ответила ей тетя Ирина своим нежным и заботливым голоском. Я же все это время кормила голубка семенами подсолнуха и льна, которые мы купили ещё этим летом, в период кисло-сладкого июня. От Ирины пахло лавандой, цветущим весной лесом и ещё чем-то пряным и сладким. Дядя Саша же имел запах машинного масла и бензина, как у той вонючей "буханки". Их я услышу и учую даже на дальнем от прихожей балконе. Это там, а что тут? А тут голубок сидит на моей ладони, слегка царапая меня своими коготками и клюет семечки. Милое зрелище! - Ну, как твои дела, голубок? - голубь радостного закурлыкал, что означало "Прекрасно". - Ну, я рада за тебя, брат мой неродный. Летаешь себе по небу, мошек ешь поганых, радуешься своей свободе. Здорово тебе жить! А что будет, когда твоя радостная жизнь закончится? Тебя обязательно кто-нибудь съест. Дворовая кошка или червячки. Мы тоже съедаем тела наших родственников. Не пропадать же зря добру, верно? Так и твое тело не пропадет даром, - Голубь, видимо, испугался моих сказок и улетел. А без него скучно на балконе и холодно. Как в гробу. Пускай там мне, трупику, самое место, хочется ещё помучать и поиздеваться над людским родом. Решаю посмотреть в окно, ведущее в сосновый бор, и вижу: мужичок в розовой рубашке идет, жирненький такой и с виду, очень вкусный и сладкий, как яблочный пирог. Вот бы Петрович поймал нам его! Ох и пир был бы тогда у нас! Кстати, про мужчин. Может, к ним зайти? Встаю с кресла из страусовой кожи, и иду через темный коридор с мрачными бордовым обоями, текстура которых похожа на свежее мясо. Приоткрываю дверь и слышу диалог. - Нет, я так не могу, - сквозь слезы и противное хныканье говорил Петрович, - я не могу без нее, я лучше повешусь, чем буду жить дальше без неё! - Дед смеётся с его слов, тряся своими длинными паклами, а через полминуты выдал: - Ну ты и дурак, Петрович, конечно, - чего? - повесится из-за очередной смерти! А ей на что твои слезы, будь она жива? Марья тебя даже толком не любила, не хотела она за тебя, идиота, замуж, - говорил дед весело, словно обесценивая проблемы своего младшего сынка, - отпусти ее, так и ей и тебе легше будет, - дед резко перешёл на ласку, сделав изящные "Эмоциональные качельки" Петровичу. Он был прав: душу нужно отпустить как можно скорее. - Ты правду говоришь, батька, - подтвердил его слова Петрович, - как всегда правду. Захожу в комнату, когда эти сопливые страсти наконец утихли. - О, привет, Анночка! - воскликнул дед, когда я вошла в их с Петровичем гнездо, - будешь чай или до тела потерпишь? - Потреплю, - коротко отрезаю я и сажусь на диван смотреть телевизор. А по ТВ шла передача о каннибалах черной Африки. Довольно близкая мне и семье тема, но немного болезненная, отчего на языке противными каплями проступает горечь. Ещё и гробик стоит здесь, совсем портя обстановку. Мне быстро надоела компания мужчин, пойду лучше к дамам - маме, тете Ирине и бабе Янке, которые на кухне, от которой даже здесь несло какими-то травами и булочками. Захожу и вижу: Янка и мамаша моют посуду, Ирина нарезает мухоморы и поганки для нашего вечернего ужина. - Все же, жалко мне Марью, - вдруг выдала мать, - хорошая была женщина, несчастная, бедная и так больно померла, кровиночка… - Да, конечно, жалко, - добродушно ответила ей баба Янка, - но что теперь поделать? Теперь она только на корм годится. Тут слишком грустно. Лучше уж пресная скука, чем мокрая и солоноватая грусть. Не, лучше уйду, а то ещё помогать позовут А уйду я к дяде Саше, который в это время сидел на балконе, в моем кресле из страусовой кожи и курил коноплю. - Здравствуйте, - сказала я , когда зашла к нему. - О, привет, Аня, - заботливого ответил он мне, - будешь косячок? - Спасибо, не надо, - я не люблю коноплю, она горькая, как настой из кровохлебки, а наслаждения от нее никакого, - а у вас случайно не найдется той вишнёвой конфеты, которую вы мне на прошлый новый год давали? - вишнёвая карамель - единственная конфета, вкус которой мне понравился. Не слишком сладкий, но и не пресный с нотками веселой кислинки. - Ну, ладно, не хочешь как хочешь. Поминки скоро, знаешь? Какие там конфетки? - Конечно, - ответила я, уже представляя, какая плоть у Марьи сладкая, а кости кислые с острыми нотками. Совсем я забыла с этими конфетами и горьким дымом от марихуаны про скорый вкусный ужин. Нет, тут слишком сильно пахнет бензином, я лучше и отсюда уйду, к деду и Петровичу. Там хоть нет этого кислого запаха, только уют, сладкий чай с выращенным лимоном (конечно, я пока его есть не буду. Обещала же - терпеть до тела!) и передачи на близкую нам тему - употребление людей в пищу. Захожу и вижу картину: Шея Марьи разрезается огромным мясницким ножом, кровь стекает прямо в гроб - потом Янка с мамой ее соберут, сольют в чан и поставят около батареи, чтобы эта холодная алая жижа не свернулась. Конечности уже отпилены, а из мест, где они когда-то были, сочится холодный красный сок. Мерзко, но я не могу оторваться от этого зрелища. - О, ты снова тут! - так встретил меня дед, не прекращая отрезать голову Марьи, - поможешь нам? - С удовольствием! - я обожаю резать мясо - мышца отделяется от кости, кровь бежит, струится, а я ее слизываю - кажется, нет вкуснее напитка, чем свежая человеческая кровь. - Вот тебе нож, отрезай голову. Только аккуратно, сама не порежься, - беру в руку нож и продолжаю дело деда - кожа уже порезана, и мясо тоже, а вот до косточки ещё не дошли. Отвратительно, но так приятно... Приятно чувствовать этот металлический запах крови, слышать звук разрезающихся мышц и осознавать: скоро мы устроим пир! Голова со смачнвм хлюпаньем и треском отделилась от тела, ее мы убрали в специальный мешок для будущей еды, а потом и все тело туда же. Этот мешок с телом несём на кухню, чтобы дамы приготовили разные блюда для нас по своим старым тайным рецептам. Голова готовится, баба Янка постоянно крутит ее на сковороде, чтобы прожарилась равномерно. Глазные яблоки задорно лопнули в зашитых веках, кровь текла сквозь них и тут же высыхала из-за горячей жарки. Готовое блюдо кладется на белую тарелку и оставляется куда-то подальше. Это десерт. Тело вскрыли, органы выскребли и засолили в стеклянные банки с укропом, заботливо выращенным летом на даче, помидорами, которые там же росли, разными специи, пряностами и немного настоя из кровохлебки. Мясо нежно и с особой осторожностью и любовью отделяется от тела - все же, это родная душа, поэтому к ней особое, бережное отношение. Скелет выбрасываем. Да, зубы наших внутренних зверей способны прокусить и прожевать их, но косточки совсем невкусные, особенно ребра. Конечности жарятся, как и голова, на большой сковороде. С красным луком, чесноком и приправами, в лучших традициях. Подаются на больших тарелках с вредными для обычных людей грибами: мухоморами и поганками. Для нас эта гадость лишь хорошая приправа. Кухня была наполнена запахом садизма, которых пах, как ржавеющий металл, а в комнате уже накрывают на стол. Это, походу, я сама наслаждалась Марбиными уже ушедшими страданиями, сильнее возбуждая свой воистину звериный аппетит. Кровь тоже не осталась неготовой: как я и говорила, ее вылили в небольшой чан и поставили около батареи, перед этим добавив в нее волчьи ягоды и еще какие-то несъедобные грибы. Завтра из нее получится хороший галлюциногенный соус. Стол накрыт. Свечи тускло горели, экран телевизора все показывал ужасы черного континента, а мы садимся всей семьёй за стол. Я на диване, между дядей Сашей и тетей Ириной, дед на одном конце, Петрович на другом, около головы сидит, у него только и дел, что мозги жрать. Мамаша и баба Янка сидят напротив меня, беседуют о новом пришедшем годе и своих планах. Было очень вкусно и так уютно. Приятный вечер вместе с семьёй, за общим столом. Чудесные поминки чудесного человека.