Ядовитый замес

-Эй, аккуратнее! - седой мужчинка, лет сорока, громко кричал на меня своим басовым тоном, - смотри, куда прёшь, швабра малолетняя! - обзывается ещё. Какой же мерзкий типок попался, даже есть его желания нет от слова совсем. Хотя я и ела таких стариканов, по типу него. На вкус как ромашковый мед, который настоялся где-то век или два, успел покрыться белыми, как поганка, паразитами, что противно шевелились посреди янтарной слизи. Мерзко, но сладко, веяло безысходностью и старостью. Таковы старики. Хорошо, что людоедов не касается старость и смерть, ведь по сути мы уже мертвы. Максимум, голос изредка становится ещё более сухим и скрипучим, но это у кого как: к примеру, я так говорю всю жизнь, сколько знаю себя в этой жизни. Так что назвать это признаком старения нельзя, он и у молоденьких типа меня встречается. Дед смотрит на меня глазами, полными острой солоноватой ярости с привкусом нежной кровушки. Я же ему ничего не говорю, просто молча и уныло ухожу, как прыщавая жаба из чугунного ведра, оставляя бедного дедушку глупо стоять и думать. Даже есть его не охота. Он лишь задержал меня на очень важную встречу с не менее важным человеком (хотя, кажется, его важность начинает медленно гаснуть). Вокруг меня быстро мелькают люди, светя своими немыми лицами, гнусными словечками и кислым запахом безысходности. Мелькают огни, глупой свето-музыкой играя на моем черном бархатном пальто, развеваемом осенним ветерком. Дома вокруг так и тычат мне в лицо своими серыми сгнившими стенами и мутными заколоченными окошками. Даже та тупая свето-музыка не спасает их от серости и отвратности. Мерзко, но именно в этом районе находится место, где и назначена наша встреча. В кино мы с Сашей собрались, на показ нового психоделического фильма моего дяди Александра. Было бы очень приятно показать ей, чем промышляет наше семейство. Своего-то у Кроновой уже ссо времён рождения Смуты нет. Интересно, кто из нас в этот раз опаздывает? Она или я? Я или она? Черным привидением брожу по городку, глядя на все его грехи: от напудренных путан на покосившейся остановке до избиения незнакомого блондина за углом. Вроде, приличное заведение, а не так называемый "публичный дом", но гнилой запах алчности и лицемерия все равно заполнил лёгкие (хотя откуда каким либо органам взяться в моем внутреннем мирке? Эта пустота все разъедает, никак не даёт насытиться надолго. Максимум на полчасика, и то для этого нужно съесть дюжину здоровых людишек. Это как проклятие за наши грехи прошлых жизней). Вот наконец показалась знакомый переулочек, на переулочке кино, а у кина моя пока самая дорогая и важная особа: Александра Кронова. Стоит себе, в телефончике шарит, меня вовсе не видит. Это необходимо исправить! Нам же скоро фильмы смотреть! - Саша, привет! - кричу я, вовсе забыв, как сильно она пугается от громких звуков, когда сеанс? - сеанс запросто могут отменить ввиду его крайне сомнительного и жестокого содержания, от которого у простых смертных начинает выливаться мерзкая желудочная начинка. Запросто могут! - Ты конечно, не расстраивайся, - ее бархатный голосок нежно приласкал мой чуткий слух, прямо как особо добрый и сладкий человек пушистого котёночка. В нем читалась явная тоска, я уже догадываюсь, за что, - сеанс таки отменили. Деньги, если что, вернули. А так, как мы с тобой представители высшего общества, ещё и в двойной сумме, - ее ответ вполне себе ожидаем, словно свежий воздух посреди ультрамариновой ночи. Расстроилась я, конечно, неслабо, но лучше это не показывать Сашеньке. А то она со мной за компанию расстроится, что мне бы очень не хотелось. Представляю, как там дядя Саша грустит, когда его произведение отменили из-за какой-то там жестокости! - Ну и ладно, не очень то и надо было, - я, облажавшись, умудрилась позорно не скрыть свою обиду, вырвав ее наружу в виде этих словечек. Надеюсь, это не так уж и разозлило ее очаровательную, но в то же время пылкую и нестабильную натуру. - Знаешь, у меня есть идейка получше, - интересно, какая же? Любопытство взяло надо мной верх, но я его удержала в себе. Чем она решила заменить наш поход на чудо-фильм? Пускай сама все скажет, - тебе всю ночь разрешили гулять, верно? - Да, мне удалось убедить родственников, что я уже достаточно сильная, чтобы постоять за себя, - честность, в отличии от обиды, удерживать нет смысла, и я сказала правду. Тем более, что я хочу узнать, что Кронова там придумала. - Тогда я предлагаю пойти ко мне, - ох, какое же это прекрасное и заманчивое предложение, моя дорогая Саша по фамилии Кронова! Это потрясающая замена! Словно сладкий сироп растекается по всей полости противной слизью, заполняя разум, - мать на лечении, так что мы будем совершенно одни. - Это просто прекрасно! - воскликнула я, совсем не сдерживая внутреннюю радость и оседающий на стенках восторг. Надеюсь, это не сочтется за "облажание", - вперёд! Дорога проходила по такому же гладкому маршруту, даже говорить снова об этих серых домах не хочу. Но, вот, мы пошли до берлоги моей уже не совсем тайной любви. Она тихо шагала со мной по черным лужам, что отвратительно хлюпали под нашими ногами. Осенью погода совсем дичает, словно предчувствуя долгую, болезненную и холодную зиму. Дождь сменяется жарой, жара сыростью, а сырость предшествует дождю, а то и колючему снегу и не менее противному холоду. На удивление, лёгкий ветерок (хотя обычно вечером дуют такие ветрилы!) развевал ее темное пальто до колен, очень похожее на мое. Разве что, в моем случае оно было почти до пола, я не боюсь запачкать его в осенней грязищи. У нас, высшей и опасной аристократии, модно носить такие чёрные одежды. Это как бы напоминание окружающим о нашем чёрном превосходстве и абсолютной непредсказуемости. Я уже ходила к ней в гости. Много раз: и по делу, за сладостным мяском и просто так, "за поцелуй и объятия", как говорит баба Янка. Такое ощущение, будто она знает о моих чувствах к Энни.. Но раз не осуждает, то уже спасибо. Хотя, неизвестно, как на это отреагируют мама и Петрович, а они придерживаются консервативных взглядов. А что, если они меня за такие "шалости" с "подругой" больше не будут пускать к ней? Буду ли я тогда ещё приходить к моей любимице? Неясно, как такие мысли пришли мне в голову при сейчасном раскладе, когда надо думать не о них, а о Саше и ее планах. Как бы я к ней не приходила, меня всегда пугала ее мать, похожая на труп больше, чем все людоеды вместе взятые. До сих пор содрогаюсь от ее холодного и едкого взгляда (вот бы мне такой...) и опустевших темно-зеленых глаз, полных боли от бытия. Как же хорошо, что я не буду видеть эту пару глубоких и кислых карьеров, полных отвратной горечи, правда? Интересно, как же такая мерзкая жуть смогла произвести на свет такую прелестную и сладкую Сашеньку? Мы не особо говорим на тему нашей любви. Она просто есть, и мы ей должны быть. Но не в этот раз. Уже стало ясно, к чему она меня склоняет. Я готова на всё, ради нее, даже на самое безумное (а правильно ли?). Всё, ради ее милейшего лика. Всё, ради ее зелёных светлых глаз, похожих на дремучий лес, все ради ее смеха, который то искренний и жизнерадостный, то хаотичный, похожий на какую-то какофонию из прерывистых вздохов и скрипов несуществующих молодых косточек. Меня от нее уже не спасти... Мы прошли пару улочек, завернули в тёмно-синий от наступившей темноты дворик и вот: ее родная пятиэтажечка как на ладони. - А у тебя есть, какие нибудь закуски? - спрашиваю Сашу, ведь мы знатно проголодались за все это время. А голод - самое омерзительное чувство, которое только можно испытать: кости как будто бы стираются чем-то грузным и металлическим в порошок, трещат под тяжестью горечи, а нутро ноет и слёзно просит еды. Помню, мне так гнилостную гангрену лечили: не кормили порой целыми днями, давая только какие только травы и настой из кровохлебки. - Да, у меня есть немного твоего любимого детского мяса, а ещё половина бутылки ежевичного вина, - внутри что-то приятно ёкнуло от услышанного голоса, а на губах стало тяжко, в глазах помутнел туман, который так быстро рассеялся, как и появился. И я увидела ее: Саша меня сладко целует в губы, как было написано в старый людских книжках, что любезно хранятся в соседней библиотеке. Ещё одна людская традиция, которая нам нравится. Целует совратительно, страстно, будто хочет меня сожрать, целиком, даже не жуя и не добавляя каких-то специй. Я и так для Энни вкусная. - Эй, мы уже пришли! - это было всего лишь мое гадкое и уродливое воображение. Она меня ещё не целовала. Хотя, признаться честно, я очень бы хотела ощутить это странное тянущее вниз чувство. Жалко, что это только видение... Пока что это лишь видение. Скоро точно станет явью. А вот и квартирка! Снимаю пальто, обнажая свое худощавое тельце в грязно-пурпурной рубашке, которую мне ещё мамаша любезно и заботливо дарила при поступлении в шестой класс. С тех пор я мало выросла. Или вовсе не выросла совсем. Сашенька была такой же худой, но менее болезненно, нежели я. Иссиня-черная дерзкая футболка на ней довольно приятно смотрелась, ещё учитывая, что она обтягивала ее вкусные формы.. Пара ненужных мгновений, и мы сидим за дубовым столиком, попивая вино из стеклянных бокальчиков. Нежный, слегка острый вкус (красный перчик, видимо, добавила. Обожаю его!) наполнял меня своей свинцовой алкогольной тяжестью и склизкой похотью. Контролировать свои фантазии становится все сложнее, я чуть ли не растекаюсь, словно какая-то сучка под кобелем.. Сильнее хочется вкусить ее мягкие синеватые губы, ощутить ее нежные руки на своей талии, а потом... Ох, о чем я себе воображаю? Совсем фанатзия разыгралась. Контролировать себя нужно, пускай и сложно. - Знаешь, Тишь, - так резко и слегка грубовато сорвалось с ее алых губ, мухой дошло до моих ушей и отложилось где-то в глубине разума, - я уже устала это терпеть, - что это значит? Неужели моя сладость хочет так закончить наши отношения, неужели она меня бросает? Ох, не хочу даже думать об этом, эти мысли разъедают мои косточки. Пускай это и кажется очень реалистичным в наше непростое время. - Что такое случилось, Са... - я не успела договорить, как она рысью вскочила со стула, практически перепрыгнула через стол и, раз-два: возвышается надо мной. А я сижу себе в полнейшем недоумении, на мягком стульчике. Мои фантазии стали явью! - Саш? - выдала я с лёгким, как белая пушинка, страхом перед неизвестным. Если это действительно будет наш первый раз, пускай она решает, каким он будет: грубым и отвратительным или нежным и таким сладким. А что, если совместить эту пару по своему приятных ощущений? Нет, меня точно от нее уже не спасти! Я чуть поёжилась от странного взгляда Кроновой. В нем было что-то то, от чего моя внутренняя пустота стыла в и так охладевшем нутре. Ее пыльные и такие усталые глаза были широко распахнуты, а зрачки расширены, похожи на милую парочку черных дыр. Где-то я такие уже видела... Нервный тик изредка будто сковывал цепями ее жидкие мышцы, слипшиеся с той же пустотой и давно ставшие с ней одним целым. Тонкие костлявые ручки Саши тряслись, милая улыбка (сейчас она не казалась такой милой. Скорее пугающей. Но я ее не боюсь. Это не нормально совсем!) синей полосой расползалась по всему лицу. Сквозь острые, словно бритвенные лезвия, зубы слышалось шумное дыхание и редкие смешки, больше похожие на глухой полу-хрип полу-крик без пяти минут мертвеца. Саша склонялась все ниже и ниже (удивительно, она так неторопливо опускается, хотя при этом так не любит ждать. Или, должно быть, она так дразнит меня? Что-же, это все равно очень неприятно, чем бы этот жест не являлся), искаженное широкой улыбкой её лицо оказалось всего в паре жалких сантиметрах от моего. Она тщательно осматривала его, продвигая дыру в моем изнеженном лице. Чуть успокоившись, я склонилась чуточку ближе, мои расширенные от винного кайфа зрачки обводили ее губы, что, судя по всему, и разозлило ее на дальнейшие действия. Саша резко и слегка больно ( я уже обречена, ведь эта боль была такой уютной и родной. Кажется, в одной из своих прошлых жизней я чувствовала что-то безумно похожее) взяла меня за черные волосы, что бы я точно не убежала от нее. И вот, наконец-то, я дождалась: она жадно вцепилась в мои тонкие, как шелковая нить, губы. Потрясающее чувство со вкусом приторной вишнёвой карамели быстро наполнило мой черный супчик внутри и так же быстро исчезло. Саша быстро отпрянула от меня, снежно-белесой от смущения и страха, и неаккуратным движениями начала расстёгивать застиранную рубашку, пуговица за пуговицей. Ее мягкие непослушные волосы тыкались мне в лицо, но это лишь совсем маленечко помешает нашему удовольствию, что имело запах цветущей яблони или сирени. Странный теплый прилив в груди, словно сердце (если бы оно было) вырезают горячим ножом, тёплыми руками шарясь в клетке. Эта жестокость меня так вoзбyждaeт, так трепещет, как будто бы это не я вовсе, я кто-то другой, чуточку более чувственный. Я никому не дам сделать больно своему хрупкому тельцу, кроме Саши, я обречена потухнуть в ее клыках. А что будет дальше? Даже этой богине хаоса и отчаяния неизвестно, что делать с этим божком жестокости, перемешанным с глубоким созиданием крови. Знает разве что только Альдебаран, или Куница, или Меланье, или кто-то другой из высших небесных богов, что будут делать эти два земных божества. - Так, раз уж дошло до дела, - начинаю я, оторвавшись от Саши. Уже стало понятно, к чему все клонится, - у тебя есть что-то типо смазки? - Конечно же, - отвечает она мне дрожащим голоском, больше похожим на помехи старого радио или ломку древнего электро-бога, - думаешь, наше дельце было спонтанным? - Энни быстро отлипает от меня, шустро комариком летит до серванта. Я и не заметила, как она достала из нычки-вазы небольшую герметическую баночку с желтоватой субстанцией. Это же человеческий жирок! Милое дело выходит. Немного мерзко, что меня внутри смажут этой противной и зловонной жижей. Все таки, Кронова та ещё извращенка! Стеклянный предметик зловеще блеснул в ее ладони, как Саша с небольшим усилием открыла крышку, взяла оттуда немного жира, обмазала им пару пальцев левой руки, которые будут задействованы в этом дельце. Баночка куда-то убрана. А куда, я не смотрела, это не важно. Я все смотрела на нее. И хоть и прошло всего пару секунд, они оказались для меня мучительными часами, полными тяжкого ожидания и подавленного нетерпения. Вновь она возвышается надо мной, разве что в это раз она сидит промеж моих широко paздвинyтыx ног, рука в склизкой смазке на внутренней стороне обнаженного бедра (ох, и когда она успела брюки с меня стянуть? Ничего не понимаю. А может, она гипнозом владеет и из-за этого я н чего не помню? Тайна покрытая тьмой, похотью и смазкой из жира), другая впивается в плечо, царапая меня своими ногтями. Пальцы внутри не быстро двигались, шарились, как черви, Кронова все терзала мои плечи, искусывая их своими острыми, будто швейные булавочки, зубами. То-ли своя же Пустота, то-ли человечий жир внутри противно хлюпало. Страсти ещё недолго продолжались, будто смерть человечья от-о выстрела в башку. Как вдруг во мне все начало переворачиваться: кто-то крутил внутренние шестерни, быстро их расшатывая из-за чего казалось, что они вылетали. В горле неприятная, тянущая вниз, тошнота обвисала в желудке столь противным противным грузом. На глазах белесый туман, все сгущающийся с каждым движением изнутри, кажется, я ненадолго ослепла (лучше уж оглохнуть и онеметь. Ненавижу это тёрпкое весло, гребущее лодку со мной в этом огромной тумане, уже не хочу слышать, как оно противно хлюпает подо мной, мне уже надоело мысленно визжать, как весь ампутированный поросёнок). Кажется, изнутри вылилось что-то теплое. Вещь, типа людского "оргазма" нашему виду не присуща, все у нас немного по-другому. Скорее, это просто жир противно вытек из меня. Пальцы вышли, оставляя за собой клокощую пустоту. Ощущение незаполненности омерзительным голосом твердит мне: "Вырубайся, дальше ничего интересного не будет". Послушаюсь его просьбе, медленно погружаясь в такой усталый и больной сон.