Ядовитый замес

Сквозь белую, как утренний снег, штору и грязь немытого окна я вижу закат. Палата начинает краснеть, будто стесняется моего присутствия. Нечего стесняться, я тут уже как две недели своя! А смысла и радости я все эти недельки не видела. Медсестра по прозвищу "Мама" (она была такой доброй и заботливой к нам, больным гангреной, как родная мать) сидела на пустой тумбе и смотрела куда-то в сторону, не на меня, больную. Понимает: скоро мне конец, гниль захватила уже больше половины моего уже ненужного тела, скоро доберется до сердца и мозга. Ни морение голодом, ни травы, ни морская вода и соль уже бесполезны против боли и пустоты, что плесенью разрастается внутри моего тельца. Прошу, Мама, уйди отсюда, я не хочу видеть твоего страшного и пустого лица, я не хочу, чтобы ты своими гнилыми (может, от тебя я и заразилась) и костлявыми руками гладила и успокаивала меня! Ты только хуже делаешь, мне и так больно, а ты окончательно меня добиваешь, я не хочу тебя видеть около себя, Мама, уйди отсюда, провидица-шарлатанка! Ты же явно видишь, мою судьбу, да? Я умру, да? - Как ты себя чувствуешь, девчушка? - тихо она спрашивает, водя тонкой рукой, покрытой сухой гангреной, по моим волосам-соломе. Мерзко, меня скоро вырвет, да было бы чем! Больных здесь морят голодом, чтобы болезни нечего жрать было. Эффектно и эффективно, да только болезненно, как пытка Медного Быка! Нет, я не хочу здесь жить. Я не хочу жить... - Ужасно. Меня как будто живьём съедают, - честно отвечаю я. Интересно посмотреть на реакцию этой гнилой покойницы. Как же хочется проучит ее и всех врачей! Я бы пришла за каждым, да только ноги мои сгнили окончательно, поэтому отпилены, а на их месте унылые культи. Я хочу оставить их всех бессмысленными овощами, как я, чтобы о них больше никто и никогда не слышал! Я хочу, чтобы они страдали так же, как страдала я. - Это твой организм пытается предсказать, что с тобой будет, - тихо, будто из подвала доносится до меня ее голос. Интересно, что это значит? Может, меня скоро съедят? Мама же, как я слышала, умеет видеть судьбы людей, иногда даже угадывает. Что-же, пускай меня эти подлецы съедят, хоть сырой, это будет гораздо лучше, чем заживо гнить на кушетке. † Лежу на грязной кушетке и смотрю в окно. Там настенный фонарь освечает нашу улочку, киоск и парк позади, больше похожий на темный гадкий лес. - Ты как себя чувствуешь? - кто-то сзади спрашивает меня. - Плохо, - отвечаю честно, врать нет смысла. Все равно мне скоро конец, нет смысла бороться, лечить уже нечего. Я сгнил, - внутри меня - паразит, он свернулся в тысячи колец и сосет мои соки. - Никакого червя в тебе нет, это высохший кишечник. Был бы червь, мы бы его давно достали, - я продолжаю в окно смотреть, где деревья приветливо машут мне снизу. Вот бы спрыгнуть туда и разбиться! Однако мне приходится разбиваться здесь, а не там. Я не хочу оборачиваться туда, в сторону Мамы, не хочу видеть ее. Даже слышать не хочу. - Спи, сынок, спи. Однажды мы найдем наиболее подходящий организм, чтобы тот выносил воплощение идеала и совершенства и спасения, - про что она там? Бредит, наверное. По больнице ходит слух, что Мама умеет видеть ближайшее и не очень будущее, но слабо верится в это, признаться честно. Какой же там спаситель? Мне уже плевать на какое-то там совершенное существо, я просто хочу побыстрее уйти из этого мира и из этой больницы. Сколько я тут пробыл? Не знаю, но полтора месяца точно отсидел. За окном сосны продолжают мазать мне своими лапами, как отдыхающие машут приезжим или уезжим, будто манят меня спрыгнуть из окна вниз. Увы, мне уготовлена участь помереть здесь! Здесь, на грязной кушетке с белой рвучей тканью, здесь, под тёмно-зеленым колючим одеялом, здесь, под немытым и грязным, но высоким и с виду статным, словно Мамин авторитет, окном. Лучше усну. Надеюсь, завтра я умру. Однако после яркого, но непонятного сна, мне стало лучше. Даже гниль начала отступать, а под ней - светлая розовая и здоровая кожа. Я начинаю ни с того ни с сего выздоравливать! - Доброе утро, - даже Мама мне уже не так противна. Даже приятна и родна, - ты как? - Лучше! Намного лучше! - показываю ей новую здоровую кожу, - вот, посмотри! - Мама с интересом и приятным удивлением разглядывает ее, - я начинаю выздоравливать! - О, это прекрасно! Думаю, через неделю тебя можно уже выписывать, - ах, поскорее бы меня выписали! Я хочу снова посмотреть на сосны, но уже не из окна, а из реальности. Что-же, кажется, я вновь начинаю заряжаться жизнью внутри † - Прекрасно, не так ли? - посреди тишины, порой прерываемой мерзким и отвратным скрипом вилки об тарелку и хлюпанья сырого человечьего мяса, голос. Принадлежал этот голос мне, адресован медсестре ассистентке, что вовсю карябала тарелочку, соскребая последнее мяско. Оно, хоть и бесплатно и легко доступно, однако такая, как она не упускает шанса: сдирает все до последнего кусочка. - о да, сестрица, это просто прекрасный ужин, - отвечает она мне, по-прежнему водя вилкой по тарелке и кушая последние куски мяса, - Гнилой, но такой красивый! Ну ты только взгляни на эту милашку, - да, девочка, от которой уже остался жалкий скелетик, была красивой: огненные черные волосы (кажется, у людей таких черных и жёстких волос не бывает, даже у темных южан) - О, да, она так прекрасна, - стыдливое молчание, прерываемое хлюпаньем мяса и крови, - было, - последнее проговорено с какой-то тоской или удовлетворением. Или и тем и тем, сама не разбираюсь в своих же чувствах. - Что-же, наш план работает успешно. Уверена, однажды мы создадим то самое совершенное существо, воплощение идеала и долгожданное спасение.