Загадочней только Тайга

Утро пришло тихо, почти осторожно,  как будто и оно боялось её спугнуть. Саша осталась. Сам факт этого грел его сильнее любого кофе. Она спала спокойнее, без дрожи, без тихих всхлипов, и Тихонов проснулся раньше обычного, но не потому что выспался, а потому что больше не мог лежать без дела, когда она была рядом. Он сидел на кухне, уставившись в кружку с растворимым кофе, и думал, что если сейчас полезет к плите, то это будет преступлением против человечества. Опыт подсказывал: горелая яичница, резиновый белок и хлеб, разрезанный так криво, будто это делали в темноте. И мысль о том, что она это увидит, вызывала почти физическое беспокойство. Когда Саша появилась на кухне, он тут же повернул на неё голову. Она была ещё сонная, с растрёпанными волосами, и в его футболке: перед сном она пришла к нему и попросила что-нибудь, в чем она могла бы поспать, а-то в одной и той же одежде было как-то не очень. Конечно, она надела свои брюки перед тем, как выйти к нему на кухню — не с голыми же ногами перед ним ходить. Но ему всё равно было приятно. Тут же он окончательно понял, что пропал, смотря на неё. Внутри всё болезненно сжалось и одновременно стало тихо, как бывает только в редкие моменты правильности происходящего. «Выглядит почти, как моя жена. Бляха муха, хочу,» — он позволил себе улыбнуться этой мысли.  — Александра Федоровна… — он кашлянул, явно неловко. — Я понимаю, что это звучит унизительно, но… может, вы снова приготовите завтрак? Без вас тут только угли и хлеб. Он почти умолял и осознавал это, но ему было всё равно. — И это вместо доброго утра? — Саша усмехнулась, сдувая несколько упавших на глаза прядей. Он стыдливо замолчал, чуть отвернувшись. Но боковым зрением продолжал наблюдать, как она наливает себе стакан воды, почти залпом его выпивая, как в холодильнике что-то ищет, одну руку поставив на бок.  Ему так и хотелось встать со стула, подойти к ней и прижаться сзади, обхватив руками талию и спрятав лицо в её взъерошенных волосах. А потом остаться в такой позе еще минут на десять, словно он так сможет  раствориться, забыть обо всём и восполнить весь свой недостаток простого человеческого тепла. Тихонов сжимал и разжимал кулаки, борясь с этим желанием.  — Ладно, по-быстрому приготовлю что-нибудь, и мы поедем. Мне надо ещё успеть собраться на работу, — Саша достала из холодильника яйца и молоко, которое он купил вчера, надеясь, что она из него сто-нибудь сварганит. — Омлет пойдет?  — Только омлет? — услышав его слегка разочарованный тон, Саша прыснула. — А вам что, целый стол накрыть надо? — поставив продукты на стол, она сложила руки на груди. — Ну, вы знаете, я этим не наемся. — Будете есть, что дают. Иначе вообще голодным останетесь, — Саша отвернулась от него, принявшись готовить. Она ясно показала: это было её последнее слово. Тихонов громко выдохнул, но смирился.  — Страшная вы женщина, Александра Федоровна… — Поговорите мне ещё. Вообще готовить сейчас не буду, — она обернулась, зыркнув на него очень строго. — Я тогда пока пойду побреюсь, — он встал и ушёл в ванную, оставив её хозяйничать на его кухне. В ванной было прохладно и тесно, как и всегда. Тихонов закрыл за собой дверь, включил свет и на секунду просто замер, глядя на своё отражение. Зеркало не врало, никогда не врало. Усталые глаза, тени под ними, щетина, отросшая неровно, как будто подчёркивающая всё то, что жизнь успела с него содрать. Он не мальчик, и уже давно. Лейтенант медленно провёл ладонью по щеке, по жёстким волоскам, будто задумывался: оставить или убрать. Вдруг все-таки он с щетиной кажется мужественней. Понял, что нет, и решил убрать. Хотелось выглядеть… не лучше, а достойно. Чтобы она, если уж посмотрит, не отвела взгляд сразу. Тихонов открыл шкафчик, достал бритву, побрызгал водой лицо. Холод мгновенно привёл в чувство. Он снова посмотрел на себя, уже внимательнее, строже. Плечи широкие, руки сильные, пусть и с выступающими венами. Возраст был виден, но не как приговор, а скорее как отметка: жил, работал, вытаскивал, терпел. Вопрос был не в том, красив ли он вообще. Вопрос был в другом — можно ли такого полюбить? Она может его полюбить? Он усмехнулся краешком губ и покачал головой. Смешно в его возрасте, с его работой, с тем бардаком, что сейчас творился в жизни, переживать о том, как он выглядит для женщины, которая спит у него в доме и командует на кухне так, будто всегда там была. Бритва заскользила по коже. Медленно, аккуратно — он не спешил, хотя знал, что времени немного. Каждое движение было почти ритуалом. Срезал щетину, словно стирал с себя лишнее: усталость, грубость, ночные мысли. Хотелось выйти к ней не ментом с поселка, а мужчиной. Привлекательным мужчиной. Он смыл пену, промокнул лицо полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Стало лучше, хоть и не моложе, но живее. Он провёл пальцами по щеке, по линии челюсти и вдруг поймал себя на том, что волнуется так, как не волновался лет десять. Как подросток, которому важно, понравится ли он. — Не такой уж и старый, — пробормотал он себе под нос, рассматривая каждую морщинку. — И не совсем страшный. Он знал: она не из тех, кого можно купить внешностью: Саша смотрит глубже. И именно поэтому ему было страшно. Потому что там, глубже, у него было куда больше шрамов, чем на лице. Из кухни доносился звон посуды и её негромкое бормотание. И от этого в груди снова неприятно и сладко сжалось. Он выдохнул, выключил свет и вышел из ванной. К ней.  Ступал тихо, будто боялся спугнуть этот редкий момент. Запах уже стоял на весь дом — тёплый, домашний, простой до невозможности. Омлет. Не подгоревший, не сухой, а нормальный, человеческий. Такой, который готовят не на скорую руку, а с вниманием. Саша уже разложила всё по тарелкам. Аккуратно, без лишних движений, словно делала это не в чужом доме, а у себя. Его тарелка стояла ближе к краю стола и на ней было явно больше. Он это заметил сразу. Она же поставила перед собой тарелку поскромнее. Пара кусков, ничего лишнего. Тихонов на секунду задержал взгляд и почти сразу нашёл этому объяснение, удобное, привычное, логичное. Она ж городская, а такие всегда едят мало. Не потому что не хотят, а потому что надо —тонкая талия сама себя не держит. Эти её худые ноги, аккуратные бёдра, узкие запястья — всё это, конечно, не с неба падает. Диеты, ограничения, «мне хватит», «я не голодная». Он видел таких женщин раньше, знал этот тип: красивые, собранные, всегда чуть голодные, если не телом, так чем-то ещё. Он скользнул взглядом ниже, будто случайно, и тут же отвёл глаза. Но снова вспомнил, какая она тонкая. Даже в домашней одежде, в его огромной футболке, висящей на ней  почти до колен, она была изящной, выглядела хрупкой настолько, что, казалось, её запястье в его руке просто утонет. И мысль, что она может есть меньше ради этого, почему-то его задела сильнее, чем он ожидал. Он сел за стол, немного неловко, как человек, который вдруг оказался не на своём месте. Посмотрел на свою тарелку, потом на её. — Вы себе-то нормально положили? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без лишнего. — Мне хватит, — отмахнулась она, даже не глядя на него, и взяла вилку. — Я никогда много не ем. — У вас что, эти долбанные диеты? — он не мог не спросить. — Нет, просто по утрам в меня много не лезет. Не до еды как-то. — Ну, всё равно. Диеты эти ваши… не нужны они. Женщина не должна быть худющей, как спичка, — Тихонов сказал это настолько уверенно, что Саша усмехнулась. — И какой, по-вашему, тогда должна быть женщина? — она подняла брови, крутя вилку в руке. — Точно уж не по моде этой новой. Не кожа да кости. Как детей тогда рожать? — он уже почти съел всё, что было на тарелке. — Ну, вы и философ, лейтенант, — Саша слегка посмеялась. Через десять минут тарелки были уже вымыты и убраны, а Саша оделась, прощаясь с Байкалом так, словно видит его в последний раз. Возможно, так и было, ведь она не думала, что в будущем ей ещё придётся побывать у Тихонова дома. УАЗик завёлся не сразу. Саша сидела на переднем пассажирском сидении и грела руки о колени, пока Тихонов вполголоса матерился, что у него ничего не получается. Девушка посмеивалась, наблюдая за его злым лицом, которое, как только он поворачивался на неё, становилось улыбчивым: не мог он зло на неё смотреть, даже если бы попытался. Доехали они быстро, если не считать заминку в самом начале. За окнами пролетали белые хлопья, скрывающие своим количеством то, что происходило снаружи. Саша видела лишь темные силуэты деревьев, качающихся от ветра, который выл сегодня особенно громко. Но из-за музыки в машине этого было не слышно. Тихонов включил какую-то песню про любовь, отчего Саша слегка удивилась, но просто прикрыла глаза, будто надеясь еще чуть-чуть поспать перед работой.  Ей удалось уснуть, поэтому, когда машина уже подъехала к подъезду, лейтенант осторожно коснулся её плеча рукой. Она не проснулась. Он ещё раз дотронулся до неё, уже наклонившись к ней поближе. — Александра Федоровна, мы приехали, — почти ей на ухо прошептал он. Саша медленно открыла глаза. — Уже?  — Да, уже. Она поморщилась, убирая с лица прилипшие во сне пряди. Ей явно не хотелось вставать, и он наблюдал за её смешной, слегка раздраженной гримасой. — Тогда до свидания, лейтенант, — Саша напоследок ему кивнула и открыла дверцу. — До свидания, Александра Федоровна. Хорошего вам дня. Саша постаралась как можно быстрее зайти в подъезд, ведь еще не до конца проснулась и холод слишком нещадно начал щипать её за кожу. Почти в каждом окне дома сейчас горел свет. Кто-то собирался на работу, кто-то в школу, а кому-то просто не спалось. Перед тем как открыть дверь подъезда она заметила: в её квартире тоже горел свет и у окна стояли две низких фигуры. «Ага, значит, ночевали сегодня у меня. Негодники маленькие,» — быстро ступая всё выше и выше по ступенькам, она улыбнулась, крутя в руках связку ключей.  Как только она зашла за порог, стряхивая с шубы снег, к ней выбежала Мышка, которая сразу же начала льнуть к её ногам, мурлыча. Маленький серый комочек был едва заметен за её ботинками. — Ты ж моя хорошая… — Саша тут же подняла Мышку на руки, осторожно целуя её в мокрый носик, отчего та протянула свою лапку к её лицу. — О тебе хорошо заботились? Кормили? Играли с тобой?  — Ещё как! Она настоящий тигр, а не кошара, — Ромка вышел из гостевой и взял Мышку к себе, гладя за ухом. — А тебе че, легавый отпустил?  — Ага, еще один ребенок пропал. Понял, что это точно не я, — Саша разулась, сняла шубу и поплелась к себе. Перед работой ей нужно было собраться. — А мы с Бяшей думали, что у вас там это… романтика. — Да идите вы. Какая романтика, он меня убийцей считал!  — Подкатить так решил, на, — Бяша вышел следом за Ромой, ревниво наблюдая, как Мышка мурчит на руках Пятифанова.  — Ага, он же давно себе бабу ищет. А тут как не присмотреться к молодой, красивой учительнице. Писюн у него-то точно встал, — Ромка, как всегда, не подбирал выражений, заставляя Сашу краснеть, как школьницу перед первой любовью. — Так! Тихо! Я собираюсь на работу. Идите поиграйте в приставку или телевизор посмотрите, только не приставайте ко мне с этими тупыми разговорами о… — она даже не знала, как это эвфемизировать: была настолько смущена, что слов не находилось. — Ну, а че, это не правда? По нему все видно! А на тебя любой мужик клюнет, — Саша была уже готова закрыть дверь перед лицом Ромки. — Хочешь сказать, он к тебе даже не приставал? — Нет! Ничего не было! — И на кроватях раздельных спали, на? — Да!  — Саш, ну че ты нам врешь. Мы ж не маленькие… — Да хватит! Брысь с глаз моих! — и она реально закрыла перед ними дверь в свою спальню, перед этим взяв Мышку с рук Ромки. Она посадила котенка на свою кровать, начиная искать свои рубашку, пиджак и юбку.

***

Прошло три дня. Всего три, а по ощущениям будто целая маленькая жизнь успела провернуться внутри каждого, кто ходил по этим коридорам. Наступила пятница. Последний учебный день в году. Школа с самого утра была какой-то другой:  шумной, взволнованной, нетерпеливой. Уроки формально шли, звонки звенели по расписанию, но никто уже не был внутри программы. Ученики еле сидели за партами, постоянно переглядывались, перешёптывались, считали минуты до конца. Тетради раскрывались лениво, ручки скользили по страницам скорее из приличия, чем из желания что-то записать. Саша сдала ведомости ещё накануне. Все оценки были выставлены, аккуратно, честно, без явных поблажек, но и без жестокости. Она всегда была справедливой, даже сегодня, в этот почти праздничный день, она не позволила себе пустить всё на самотёк, ведь если взялась за такую работу, то должна выполнить её полностью и без снисхождений к себе. Но когда последний журнал был закрыт, а последняя подпись поставлена, внутри что-то заметно отпустило, словно вся ответственность испарилась мгновенно, оставив после себя радость от проделанной работы. Коридоры пахли сразу всем: мокрыми валенками, дешёвыми мандаринами, которые кто-то уже начал тайком есть, пылью от батарей и ёлкой — настоящей, живой, которую притащили в вестибюль ещё позавчера. Игрушки на ней были разномастные, старые, многие с облупившейся краской, некоторые ещё советские. Мишура — тонкая, блёклая, но от этого не менее нарядная. Электрические гирлянды мигали через раз, и завхоз ругался, что опять где-то контакт отходит. Учителя тоже были другими. Кто-то позволял себе улыбаться чаще обычного, кто-то уже обсуждал, как поедет к родственникам, кто-то — как наконец выспится. В учительской стоял чайник, который не успевал остыть, и бесконечные разговоры о дискотеке: кто дежурит, кто будет следить, чтобы «без глупостей», кто пойдёт просто посмотреть. Дискотека в поселковой школе — событие. Не просто вечер с музыкой, а почти единственный праздник года для школьников. Других развлечений тут не было. В старый клуб детей не пускали, а чтобы съездить в город не всегда хватало денег. Поэтому школьная дискотека была тем самым местом, где можно было нарядиться, показать себя, почувствовать себя взрослым. Даже те, кто делал вид, что ему всё равно, ждали её. Саша это прекрасно чувствовала. Детское предвкушение, витавшее в воздухе, ощущалось почти кожей. Каждая улыбка, каждый шепоток и бурное обсуждение сейчас принадлежало лишь одному событию, которое станет для кого-то самым лучшим, а для кого-то — ужасным разочарованием. Она была уже готова к толпе веселящихся детей, что кричат песни, не попадая ни в одну ноту, к учителям, что издалека наблюдают и вспоминают о своей молодости, и, конечно, к медляку, который обязательно зазвучит, сведя и разбив столько сердец…  Она ходила по школе, проверяя последние мелочи, ловила на себе взгляды: уважительные, тёплые, иногда чуть восторженные. Для учеников она была не просто учительницей. Молодая, красивая, строгая, но справедливая. Та, на кого хотелось равняться, та, о ком шептались старшеклассники, особенно мальчишки, стараясь, чтобы она не услышала. Внутри у неё было странное состояние. Вроде бы спокойствие, ведь оценки выставлены, год закрыт, впереди каникулы. А вроде бы лёгкое, тревожное ожидание, но не от дискотеки даже, а от чего-то другого, не до конца сформулированного. Будто у неё было сильное предчувствие, что случится то, к чему она будет точно не готова.  Вчера она ездила в город. Это было почти приключение. Посёлок жил по своим законам, а город — совсем другой мир, от которого она уже успела отвыкнуть. Там витрины, там музыка из магазинов, там люди спешат и не смотрят в глаза. Саша долго ходила по рядам, трогала ткани, примеряла платья в тесных примерочных с тусклым светом. Она не искала чего-то вызывающего, а простое платье, чтобы не выглядеть серо, чтобы не быть «училкой», чтобы хоть раз за долгое время почувствовать себя просто женщиной. В итоге она купила простое, но красивое платье. Чёрное, с явным акцентом на талии, не слишком короткое, но подчёркивающее ноги. Такое, которое можно надеть и на дискотеку в школе, и не чувствовать себя неуместной, вульгарной и «городской». Когда она держала пакет в руках, внутри было странное тепло — смесь стыда за эту маленькую слабость и тихой радости. Теперь, в эту пятницу, всё сходилось в одну точку. За окнами рано темнело. Декабрь в посёлке был суровым: серое небо, плотный снег, тишина, которую нарушал только скрип шагов да редкий звук машины. Но в школе было светло, шумно, живо. Она будто дышала ожиданием. Последний звонок прозвенел особенно громко. Каникулы начинались. И вместе с ними что-то ещё… После последнего урока Саша, не торопясь, аккуратно поставила журнал на полку, закрыла класс и направилась в учительскую. Там всегда было тесно, душно и по-своему уютно. Старые шкафы с методичками, стол, заставленный кружками с разными надписями, подоконник, на котором кто-то оставил мандарины и коробку дешёвых конфет, написав на бумажке «к чаю». Внутри гудело, как в улье. Кто-то смеялся, кто-то уже переобулся в сменную обувь «для дискотеки», кто-то ругался, что старшеклассники опять притащили гитару не пойми откуда. Говорили обо всём сразу: о том, что «раньше дети были другие», о том, кто из девчонок сегодня точно придёт в слишком коротком, и о том, что милиционер обещал заглянуть чуть попозже — «на всякий случай, чтобы не буянили»…  Саша, держащая свою шубу в руках, молча повесила её на крючок вешалки, стоящей около шкафов, и села ближе к окну. Она слушала вполуха, ловя обрывки фраз, смешки, вздохи. В этой учительской, наполненной голосами и паром от кружек, она вдруг остро почувствовала себя на границе между ролью учительницы и просто женщины, между спокойной рутиной и чем-то, что вот-вот должно было случиться. Через пару минут к ней подсела Лилия Павловна. Саша очень часто в последнее время пересекалась с ней, заходила к ней в кабинет «просто поболтать на перемене», обсуждая абсолютно все, что происходит в школе и даже вне её. — Саша, а вы прийдете же на дискотеку? — Лилия Павловна говорила тихо, почти ей на ухо. — О, да, конечно. Я даже вчера ездила после работы в город, чтобы платье посмотреть. А-то все те, что я взяла с собой, слишком… откровенные для такого мероприятия, — Саша слегка посмеялась, вспоминая, как перед поездкой в город перебирала свой шкаф и нашла там всего два платья, которые привезла с собой из Петербурга. И они оба оказалась уж слишком нарядными для школы. — Ну, вы ж молодая. Вам можно и платье покороче, и декольте. Зачем прятать такую красоту? — Лилия Павловна осторожно коснулась плеча девушки, как бы давая понять, что ей не стоит переживать из-за «откровенности». — А потом кто-нибудь из родителей пожалуется, что я детей совращаю и учу разврату. Нет, к этому я не готова. — На вас и так мальчишки смотрят. Что тут поделать?  Саша лишь чуть заметно пожала плечами. Ей это было одновременно и неловко, и странно слышать подобное здесь, в учительской, среди стопок тетрадей и методичек. Она никогда не воспринимала эти взгляды всерьёз. Дети есть дети, им свойственно смотреть, фантазировать, примерять на взрослых свои первые, ещё сырые чувства. Она же всегда старалась держать дистанцию, лишь бы никаких недопониманий не было. — Главное, чтобы сегодня всё прошло спокойно, — сказала Саша вместо этого. — Без глупостей и недоразумений.  — Пройдёт, — уверенно кивнула Лилия Павловна. — Мы ж все тут будем. Да и Тихонов, говорят, заглянет. Саша едва заметно напряглась, но тут же сделала вид, что её это совершенно не касается, и поднялась со стула. — Ладно, я пойду. Хочу успеть домой, переодеться, привести себя в порядок… — она на секунду замялась, словно оправдываясь. — Всё-таки вечер. — Конечно, идите. Вам надо, — Лилия Павловна посмотрела на неё с тёплой, почти материнской улыбкой. — Вы сегодня должны быть красивой. Для себя. Саша кивнула и, забрав шубу, вышла из учительской. Коридоры уже начали пустеть. Кто-то из учеников убегал домой, громко смеясь, кто-то задерживался у стендов, обсуждая, «кто в чём придёт». На улице было холодно. Снег хрустел под ногами, небо низко нависало над посёлком, окрашенное в серо-синий. Саша шла быстро, пряча руки в карманы, защищая нежную кожу от холода. Щёки щипало от мороза, дыхание вырывалось облачками пара. Дома было тихо, если не считать скрежет коготков Мышки, решившей взобраться на тумбочку, поближе к хозяйке. Саша сняла верхнюю одежду, аккуратно повесила её, прошла в комнату, взяв на руки Мышку, и остановилась посреди , словно впервые оглядывая своё временное убежище. Небольшое, простое, почти аскетичное, но уже своё. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Пакет с платьем лежал на стуле. Саша медленно достала его, повесила на дверцу шкафа и какое-то время просто смотрела. Не потому, что сомневалась, а скорее потому, что это было редкое, почти интимное действие — собираться не на работу, не «по обязанности», а просто… выйти в свет. Пусть даже такой, поселковый. Она умылась, смыла с себя дневную усталость, распустила волосы, расчёсывая их долго и внимательно. Мышка ходила за ней по пятам, перед этим выпросив угощение, а потом устроилась на коленях хозяйки, свернувшись калачиком, когда Саша достала зеркало и начала краситься. Первое, что ей пришло на ум — красная помада, которую она так любила носить в Петербурге, идя хоть на зачет, хоть на прогулку с подругами.  «Какой же праздник без красной помады?» — она улыбнулась сама себе, доставая из косметички маленький, приятный на ощупь футляр. Красный цвет сразу же придал её лицу знакомый вид — вид городской, яркой и элегантной девушки. Она давно себя такой не видела. Переодеваясь, Саша вдруг поймала себя на том, что волнуется. Не так, как перед выступлением или экзаменом, и совсем не так, как перед важным разговором. Это было другое — тихое, щемящее, почти девичье. Она снова посмотрела на себя в зеркало, оценивая образ целиком. И впервые за долгое время подумала не о том, как она выглядит как учитель, а о том, как выглядит просто Саша, та, какой она была всегда и везде, но здесь ей пришлось оставить эту часть глубоко в себе. Хотя она никуда не делась.  Вечер медленно подкрадывался. А вместе с ним что-то, от чего сердце билось чуть быстрее, чем нужно.

***

К школе Саша подошла уже тогда, когда из приоткрытых окон спортзала наружу вырывались глухие басы. Музыка звучала неровно, с характерным хрипом старых колонок: кассета явно была перемотана не один десяток раз, а магнитофон пережил не одну школьную дискотеку. Свет в окнах дергался, будто внутри жило что-то живое, беспокойное. На первом этаже, рядом с раздевалками,  пахло мокрыми куртками, морозом, сладким дезодорантом и мандаринами. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то нервно крутился у зеркала, поправляя челку или рубашку, надетую «на выход». Девчонки из старших классов сбились в кучки, перешёптывались, оценивая друг друга взглядами: у кого юбка короче, у кого сапоги выше, у кого помада ярче. Мальчишки делали вид, что им всё равно, но то и дело косились в их сторону, стараясь выглядеть взрослее, чем были на самом деле. Саша вошла в спортзал и на мгновение замерла. Пространство было почти неузнаваемым. Там, где днём стояли шведские стенки и лежали мячи, теперь висели самодельные гирлянды из цветной бумаги, блестящие дождиком ленты и редкие, но старательно прикреплённые воздушные шары. Вдоль стен — скамейки, на которых уже расселись самые скромные и самые юные. А в центре — толпа, ещё немного скованная, но уже гудящая, как улей. Свет был приглушённый, желтоватый. Кто-то догадался выключить верхние лампы и оставить только боковые, отчего всё вокруг казалось чуть нереальным, будто школьный спортзал на пару часов перестал быть самим собой. И в этом полумраке Саша вдруг почувствовала себя иначе. Платье мягко облегало фигуру, подчёркивая талию и линию бёдер, но не кричало об этом. Каблуки делали походку увереннее, медленнее — она сама себя временами останавливала, чтобы не идти слишком быстро. Волосы свободно спадали на плечи, и каждый их шаг отзывался лёгким движением. Красная помада казалась слишком яркой для школьных коридоров, но здесь, в этом шуме и мигающем свете, она была к месту. В этот вечер в ней снова проступала та самая — питерская. Та, которая ходила по набережным, знала вкус поздних разговоров и умела быть красивой без суеты. Но даже сейчас в ней оставалась сдержанность, как внутренняя граница, за которую она не пускала никого. Точнее, пыталась. Пока что. Учителя стояли отдельной группкой ближе к выходу. Кто-то уже держал в руках пластиковые стаканчики с чем-то подозрительно прозрачным, кто-то смеялся громче обычного, позволив себе расслабиться. В глазах мелькало облегчение: год почти закончился, оценки выставлены, впереди каникулы и заслуженный отдых. Саша ловила на себе удивлённые, восхищённые и растерянные взгляды, который были всегда, но сейчас всё было слишком явным и правдивым, без масок и попыток вести себя приторно прилично. И тереть она уж точно не была «Александрой Фёдоровной», а женщиной, которая вдруг вышла за рамки привычного образа. Это немного пугало и одновременно странно грело.  Музыка сменялась, заиграла медленная композиция, и зал тут же отреагировал: кто-то зашептался, кто-то неловко сделал шаг вперёд, кто-то остался стоять, не решаясь. В воздухе витала та самая смесь: первой смелости, первой неуклюжей взрослости и отчаянного желания казаться старше. Саша глубоко вдохнула. В её груди жило волнение — тихое, почти сладкое. Она была здесь, среди шума, света и чужих ожиданий, и в то же время будто немного в стороне. Наблюдателем и свидетелем маленького праздника в маленьком посёлке, где всё было чуть проще, чуть грубее, но от этого — по-настоящему. Саша осторожно подошла ближе к учительской компании, словно не желая резко врываться в их тесный, уже немного разогретый кружок. Кто-то тут же заметил её и улыбнулся шире, чем обычно: так улыбаются, когда в голове уже стало чуть легче, чем положено по уставу. — О, Александра Фёдоровна, а мы вас как раз ждали, — физрук протянул ей пластиковый стаканчик с прозрачной жидкостью. От него пахло резко и однозначно, не оставляя всяких сомнений. — Для согрева.  Саша едва заметно поморщилась и мягко отодвинула стаканчик ладонью. — Спасибо, но я пас, — спокойно ответила она. — А что-нибудь… полегче у вас есть? Вино, например? На неё посмотрели с лёгким удивлением, но без осуждения. В конце концов, она была «городская», к ней уже привыкли относиться с некоторыми поправками. — Вино есть, — откликнулась Лилия Павловна, — где-то там, в сумке. Я предусмотрительная, — она подмигнула и полезла за бутылкой. Пока искали стакан, Саша невольно стала наблюдать за происходящим. За тем, как учителя, ещё утром строгие и собранные, сейчас позволяли себе смеяться громче, наклоняться ближе друг к другу, говорить чуть лишнее. За тем, как дети, чувствуя эту негласную свободу, танцевали смелее, хоть и не без неловкости, но с тем самым отчаянным счастьем, которое бывает только в юности. Кто-то из девочек кружился в центре зала, поднимая руки вверх, словно пробуя на вкус свободу, которую во всё остальное время ограничивали взрослые со своими вечными запретами. Мальчишки сбивались в стайки, делали вид, что не заинтересованны, но при этом не пропускали ни одного движения, ни одного цоканья каблуков и шелеста коротких юбок. Музыка то захлёстывала, то внезапно стихала, сменяясь новой кассетой, и каждый раз зал реагировал одинаково — гулом, смехом, возгласами. Саша приняла стакан с вином, сделала маленький глоток. Напиток был простым, слегка кислым, совсем не изысканным, но сейчас это было не важно. Она держала стакан в руке, чувствуя его прохладу, и словно немного отстранялась от всего, что происходило вокруг, оставаясь при этом внутри момента. Она смотрела на этот зал, на этих детей, на коллег, на отражения в тёмных окнах спортзала и ловила себя на мысли, что именно ради таких вечеров, таких маленьких, почти незаметных сцен жизни она и уехала так далеко. Чтобы быть здесь, наблюдать, чувствовать, не спешить. И, самое главное, не сковывать себя чужими ожиданиями, пытаясь всеми силами оправдать их. Музыка снова сменилась, и где-то совсем рядом раздался громкий смех. Саша слегка улыбнулась и сделала ещё один глоток, оставаясь в стороне, но не в одиночестве. И вдруг из пёстрой, шумной толпы вдруг мелькнула знакомая ладонь. Саша не сразу поняла, кто именно ей машет, но через пару секунд выхватила взглядом Ромку. Он стоял чуть в стороне, неловко переминаясь с ноги на ногу, и махал ей с таким выражением лица, будто одновременно гордился собой и страшно смущался. Рядом с ним была Полина. Они держались на расстоянии, слишком большом для пары и слишком маленьком для просто знакомых. Оба напряжённые, собранные, будто вышли на сцену без репетиции. Полина теребила край своего платья и всё время поправляла волосы, а Ромка… Ромка выглядел так, что у Саши внутри что-то мягко ёкнуло. Он даже переоделся в честь такого случая. На нём была рубашка, конечно, явно не новая, но аккуратно выглаженная, и тёмные брюки, которые он, судя по всему, надевал по большим праздникам. И совсем никакого спортивного костюма, который он носил дни напролет. Пятифанов стоял в них немного неуверенно, словно они были частью чужой, взрослой жизни, в которую он только осторожно заглядывал. Саша улыбнулась сама себе и, не раздумывая, пошла к ним. Музыка по дороге казалась громче, свет — ярче, а глаза детей — внимательнее. Она ловила на себе чьи-то любопытные взгляды, но сейчас ей было всё равно. Её внимание было целиком приковано к этим двоим — таким юным, неловким и трогательным в своей первой, ещё не оформленной симпатии. — Ну, привет, — мягко сказала она, подходя ближе и чуть наклоняясь, чтобы быть с ними на одном уровне. — Какие вы сегодня нарядные. Ромка тут же покраснел до ушей, бросив быстрый взгляд на Полину, будто проверяя, не смеются ли над ним. — Это… ну… дискотека же, — пробормотал он, пожав плечами, но в его голосе явно звучала гордость. Полина тихо улыбнулась и кивнула, не поднимая глаз. — Ой, а я думала Рома врёт, когда говорит, что вы дружите, — девочка смотрела на неё полными любопытства глазами. — Дружим? Ну, я скорее ему, как вторая мать, — Саша усмехнулась, покачав головой. — Да, даже ругаешь иногда, как мать, — он наигранно закатил глаза, отчего Саша засмеялась. — Это все в профилактических целых. И, походу, действует. Ты даже рубашку надел. — Вот не надо тут! Я сам так решил. — Ну-ну, как скажешь. — Вы такая красивая, — слегка посмеиваясь над их маленькой словесной баталией, сказала Полина Саше, у которой сразу же появилась легкая улыбка. — Вы же из Петербурга, да? И как там?  — Там хорошо, но слишком шумно. Здесь спокойнее. — Ага, а еще у нас дети пропадают. Очень спокойно, — Ромка не мог не вставить свои пять копеек.  — Ну-ка цыц, не порти праздник. Хоть на один вечер давайте об этом забудем, — Саша уже готова была прописать ему наигранный подзатыльник, от которого Ромка сразу же попытался увернуться. — Всё, молчу.  — Я бы очень хотела когда-нибудь посетить Санкт-Петербург. Это же культурная столица! Сходить в театр, послушать оперу, посмотреть на картины… — Полина мечтательно отвела глаза, уже представляя, как будет ходить по набережным и слышать музыку уличных музыкантов, которых было там полно. — Если ты так сильно этого хочешь, значит, у тебя это будет. А ты, рыцарь, доставай листок и записывай, чего хочет твоя дама сердца. Будешь всё это исполнять, — от слов Саши оба шестиклассника побагровели: ещё были не готовы к тому, чтобы кто-то смотрел на их отношения настолько серьезно.  — Сашка, лучше ты иди к своему этому. — К кому, позволь спросить?  — К легавому своему. Он там на входе стоит, уже у кого-то самогон изымает. Саша тут же покраснела сама, неожиданно и почти по-детски. Не так, как краснеют от неловкости, а глубже, будто кто-то аккуратно, но настойчиво нажал на что-то внутри. Она даже на секунду растерялась, не сразу поняв, откуда это ощущение. Вино ли начало действовать, или имя, брошенное Ромкой между делом, таким простым, почти бытовым тоном, она бы не смогла сказать. — Во-первых, он мне не мой, — пробормотала она скорее для себя, чем для них, — а во-вторых… Она не договорила. Просто махнула рукой, будто отмахиваясь от собственных мыслей, и сделала ещё один маленький глоток из стакана. В груди было тепло, в голове — слегка шумно, а сердце билось быстрее, чем обычно. Слишком быстро для обычного школьного вечера. — Я отойду, — сказала она уже спокойнее. — Покурю. Это прозвучало как оправдание. И она это поняла. Саша аккуратно поставила стакан на подоконник и пошла в сторону выхода, стараясь не смотреть туда, где, как она теперь знала, стоял Тихонов. Но пространство казалось сейчас слишком маленьким, а он — слишком заметным. Его голос она услышала ещё до того, как увидела. — Вы вообще голову включаете или нет?! — голос был резкий, хлёсткий, без всякой снисходительности. — Вы где это взяли? В школу, на дискотеку, с бутылкой! Совсем охренели что ли? У входа столпились несколько старшеклассников. Один из них держал рюкзак, из которого Тихонов уже вытащил бутылку — мутную, без этикетки. Самогон. Саша узнала его сразу, по этому мутному, непонятному виду. Лейтенант держал бутылку двумя пальцами, как что-то омерзительное, и говорил быстро, зло, на повышенных тонах. — В прошлом году мало было? Думаете, я не помню, как одного из вас потом откачивали? Мне это всё разгребать потом! Мне отвечать, если с вами что-то случится! Он был сейчас совсем другим. Жёстким, высоким, широким в плечах, с напряжённой шеей и сжатыми челюстями. Настоящим милиционером, а не тем человеком, который в последнюю их встречу неловко просил её приготовить завтрак и смущённо шутил про омлет. Саша замедлила шаг, сама не понимая почему. Сердце снова стукнуло где-то в горле. Она почувствовала, как к щекам приливает тепло, как под коленями становится чуть слабее. Она шла к выходу и…прямо к нему. Он заметил её внезапно. На секунду его взгляд сорвался со старшеклассников и зацепился за неё: за её платье, за распущенные волосы, за красную помаду, которая в тусклом свете коридора выглядела слишком ярко, слишком взросло. Его голос не сразу, но всё же стал тише.  — Так. Свободны. И чтоб я вас сегодня больше с этим не видел, — процедил он напоследок. Ребята поспешно ретировались, а Саша почти одновременно с этим оказалась рядом. Слишком близко. Настолько, что она почувствовала запах табака, холодного воздуха и его одеколона — простого, резкого, мужского. Она чувствовала его взгляд кожей. Он смотрел не нагло, не откровенно, а скорее растерянно, будто не знал, куда деть глаза, отчего они бегали повсюду: с её губ на шею, с шеи на тонкую линию плеч, а потом ниже... И при этом лейтенант явно изо всех сил пытался держать лицо, лишь бы не напугать, не спугнуть, не показать, насколько его выбила из колеи эта её внезапная, вечерняя, совсем не школьная и уж точна не та сонная и растрепанная версия, которую он наблюдал у себя дома те два утра.  Он был… слишком собранным, слишком осторожным, хотя это ему совсем не мешало разглядывать её во всю. И от этого неловкость между ними только сгущалась. — Я… покурить, — почти шёпотом сказала Саша зачем-то, чувствуя, как слова Ромки снова всплывают в голове и делают ситуацию ещё более невыносимой. Он кивнул. Медленно. Будто подбирал каждое движение. — Тут сейчас… шумно, — сказал он тихо, — но… идите. И на секунду между ними повисло плотное, тягучее молчание, в котором слишком много всего: его внезапная мягкость, её смущение, его явное восхищение, которое он не имел права показывать, и её острая, почти болезненная неловкость, потому что она теперь знала: он смотрит. И ему нравится. «Блять. Саша, ты вышла покурить. Иди уже, и побыстрей,» — подумала она и, даже не взяв свою шубу, почти выбежала из школы прямо на мороз. Теплая кожа столкнулась с холодом, который, как она надеялась, поможет ей немного отрезвиться. Она не могла и подумать, что стакан вина настолько сильно повлияет на её и так расслабленное в такой атмосфере сознание. Ей хотелось проклясть себя за эту глупую неловкость и ступор, резко оковавший её рядом с ним.  Саша уже вся замерзла, но по привычке пыталась нащупать карманы, а потом поняла: нет у неё никаких карманов, и сигарет она не взяла. Сигарету остались в маленькой сумке, которую она поставила на подоконник рядом с пустыми стаканом, когда уходила от Ромки с Полиной. «Ну, что за пиздец? Даже не покурить…» — и она, сжав зубы, зашла обратно, обнимая себя за плечи, словно это могло спасти её от холода. Когда она была в помещении, присутствие Тихонова уже растворилось. Саша с раздражением выдохнула и пошла в спортзал, зная, что снова встретит его, но уже там. Сердце забилось с новой силой, будто ему дали пинок извне, что обязательно нужно продолжать мучать хозяйку волнением, которое она никак не могла успокоить.  С твердым решением просто взять свою сумку и наконец покурить Саша переступила низенький порог спортзала. Глаза её тут же забегали, ища лейтенанта, чтобы на него больше не наткнуться, иначе паника охватит её сильнее, чем раньше, и тогда уже не отступит. Но его фигура будто скрылась среди толпы, отчего Саша почувствовала, словно её дернули за самый главный нерв там, где-то под рёбрами.  «Никакого алкоголя больше. Что это вообще было за вино? Почему от одного стакана меня так… понесло? Почему я волнуюсь?» — она нахмурилась и, пробираясь через толпу, которая уже отбросила всю неловкость, дошла до Ромки с Полиной, рядом с которыми и стояла её сумка. — Че, покурила? — Ромка заметил её, всю красную и до сих пор немного дрожащую от холода. — Ага… — Саша попыталась максимально уверенно ответить, еще предпринимая попытки держать всё под контролем. — Так у тебя же сигареты в сумке, — очень наблюдательно заметил Пятифан, смотря на её платье, в котором не было карманов, и на руки, в которых тоже ничего похожего на пачку не находил.  — Ещё одно слово, и я тебя прям тут убью, — она зло прошипела, подойдя к подоконнику и уже собираясь взять сумку. Но потом она почувствовала взгляд с другой стороны. На неё смотрел Тихонов, слегка прислонившийся к стене и явно услышавший все, о чем они говорили. В ту же секунду все её старания разрушались, словно были из стекла, и Саша так и не достала пачку сигарет.  — Вы зачем выбежали без верхней одежды на улицу? Не замёрзли хоть? — лейтенант приблизился к ней, с взволнованными глазами замечая, как она слегка дрожит. — Нет, всё хорошо. Я просто чуть выпила, надо было проветриться, — она попыталась отмахнуться, но это было трудно сделать, особенно, под внимательными взглядами Ромки и Полины. — Всё равно холодно, — сказал он мягче, чем собирался. — Тут сквозняк. Он стоял слишком близко. Или это ей так казалось из-за вина, из-за музыки, из-за этой густой, вязкой неловкости, которая повисла между ними, как туман. Саша чувствовала его присутствие буквально кожей: тепло, запах, тяжёлый взгляд, от которого хотелось либо отступить на шаг, либо, наоборот, остаться и никуда не двигаться. Музыка в зале сменилась резко, без предупреждения. Медляк. Такой, от которого у школьников тут же перехватывает дыхание, а у взрослых внутри что-то неприятно и сладко тянет. Кто-то активно зашептался, кто-то прыснул со смеху, но пары всё равно начали складываться, так по-детски и совсем неловко. Тихонов услышал музыку почти одновременно с тем, как понял: если он сейчас не скажет, то уже не скажет никогда. — Потанцуем? Слова вырвались сами. Он тут же пожалел о них, ведь они были сказаны слишком прямо, слишком смело, слишком явно. Он смотрел на неё так, будто не верил, что это вообще возможно: она здесь, рядом, в этом платье, с красной помадой, чуть растерянная, чуть пьяная, живая до боли в груди, но такой приятной и ноющей, что сдерживать её было почти невозможно. Саша замерла. — Что?.. — она даже не сразу поняла, что он имеет в виду. В голове всё смешалось: музыка, его голос, взгляд, тот самый, от которого становилось жарко и тревожно одновременно. Он сразу напрягся, будто готовился к отказу. — Если не хотите — я пойму, — добавил поспешно, почти виновато. — Я просто… предложил. Рядом всё ещё стояли Ромка с Полиной. И на этот раз они не сказали ни слова, а только переглянулись. Полина осторожно потянула Пятифанова за рукав, и тот вдруг оказался на удивление тактичным. — Мы… это… — он почесал затылок. — Пойдём, Поль. — Ага, — Полина улыбнулась Саше слишком уж многозначительно. Они ушли, оставив после себя ощущение, будто воздух стал плотнее. Саша смотрела на Тихонова и чувствовала, как всё внутри плывёт. Она понимала, что слегка пьяна, что это — плохая идея. И одновременно почему-то ощущала к нему странное, неожиданно взявшееся доверие. Такое, которого она сама от себя не ожидала. — Ладно, — сказала она наконец, очень тихо. — Давайте. Мужчина на секунду застыл. Просто смотрел на неё, будто проверял, не ослышался ли. В его взгляде было всё сразу: недоверие, восторг, осторожность и что-то очень опасное — желание прижать к себе и больше никогда не отпускать. Он робко протянул руку. Саша вложила свою ладонь в его, и от этого простого жеста у него внутри всё перевернулось. Она была тёплой настолько, что согрела все давно замерзшие уголки его сердца. А ещё — ужасно красивой. Не просто внешне, а целиком, целостно, до дрожи где-то глубоко.  Он положил руку ей на талию осторожно, будто боялся спугнуть. Слишком сильно хотелось притянуть ближе, почувствовать её полностью, но он сдерживался изо всех сил. Она стояла чуть напряжённая, не до конца понимая, что происходит, но почему-то не отстранялась. — Вы дрожите, — тихо сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его услышала только она. — Это… не из-за вас, — автоматически ответила Саша. И сама не была уверена, правда ли это. Он усмехнулся еле заметно и ничего не сказал. Только чуть крепче удержал её. Ровно настолько, чтобы она почувствовала: он здесь, и он не отпустит сейчас. А, может, уже больше никогда… Музыка тянулась, медленная и липкая. Вокруг крутились школьники, смеялись, кто-то неловко топтался на месте, но для него всё это исчезло. Он смотрел только на неё, на её профиль, на ресницы, на то, как она иногда теряется взглядом, будто боится встретиться с его глазами. «Она идеальна», — понял он вдруг с пугающей ясностью. И от этой мысли стало страшно. То, что она была слегка пьяна, лишь добавляло остроты моменту: она доверялась, не до конца контролируя себя, а он чувствовал ответственность и одновременно острое, почти болезненное желание: защитить, быть рядом, остаться с ней как можно дольше. И именно в этот момент, двигаясь с ней под глупый школьный медляк, Тихонов понял окончательно и бесповоротно: он влюбился. Ещё сильнее, чем прежде. Между ними всё ещё оставалось это дурацкое, неловкое расстояние, эти считанные сантиметры, но такие громкие, будто между ними стена. Тихонов чувствовал, как она дышит, как колеблется, как будто внутри неё идёт спор: можно или нельзя. И он молчал, даже не смотрел прямо, ведь боялся спугнуть, боялся, что одно неверное движение разрушит всё. А потом Саша вдруг сделала маленький шаг ближе. Совсем незаметный и, казалось бы, случайный. Её лоб упёрся ему в грудь, потом нос: она будто искала место, где можно спрятаться. Закрыла глаза и наконец расслабилась, позволив себе опереться на него всем телом. Тихонову показалось, что его ударили током. Он замер. Сердце в груди рванулось так резко, что стало больно. Рванулось прямо к ней, ко всему её телу, к её сердцу, к её губам, талии, бедрам… Она была близко настолько, что он чувствовал тепло её щеки сквозь ткань формы, ощущал запах её духов, смешанный с вином и чем-то очень её — городским, живым, настоящим. «Господи, за что мне это? — мысли начали судорожно биться друг об друга в его голове. — Господи, Сашенька…» Его ладонь по прежнему лежала у неё на талии. Ровно там, где она и должна была быть, где он себе позволил. Но ладонь будто жила собственной жизнью: ныла, тянулась ниже, к бедрам, к ягодицам, хотела сжать крепче, притянуть, прижать так, чтобы она больше никуда не делась. В голове вспыхивали образы: он поднимает её на руки, уносит, прячет от всего мира, от этой музыки, от чужих глаз. Он с каждой секундой зверел рядом с ней. Но одновременно его накрывала такая нежность, что становилось почти невыносимо. Хотелось не только обладать — хотелось еще и беречь. Хотелось провести пальцами по её волосам, по спине, по плечам, как будто она что-то хрупкое, драгоценное, доверившееся ему без слов. Она дышала ровно и медленно, почти засыпая в теплоте его тела. Её пальцы слегка инстинктивно сжались на его рубашке, будто она всеми силами искала опору и нашла её в нём. От этого жеста у него внутри всё окончательно заполыхало. Он склонился чуть ниже, почти касаясь щекой её волос, как будто специально, чтобы если она подняла голову, то их губы оказались бы в опасной близости. Мысль о поцелуе ударила в висок горячей волной. Ему хотелось поцеловать её до головокружения, рассказать всё: как она ему нужна, как он теряет контроль, как боится её и любит одновременно. Но не здесь. Не под этот школьный медляк. И уж точно не на глазах у детей и её коллег. Он стиснул зубы и заставил себя остаться на месте. Его рука так и осталась на её талии, вся напряжённая, живая, выдающая с потрохами, что он сейчас думал о ней. Музыка тянулась, медленная и вязкая, а он стоял и сходил с ума, держа женщину, которую хотел всем существом и любил так сильно, что это пугало сильнее любого преступления, с которым он когда-либо сталкивался. Медляк оборвался резко, будто кто-то ножом перерезал натянутую нить. Первые же такты новой, быстрой и громкой песни вернули в зал реальность: смех, крики, шарканье кроссовок по полу, хлопки ладоней. Всё, от чего он только что был отрезан, накрыло разом. Саша вздрогнула. Он почувствовал это сразу по тому, как её тело напряглось, как дыхание сбилось, как она вдруг перестала быть частью этого тихого, закрытого мира между ними. Она отстранилась резко, почти испуганно, будто очнулась от сна и поняла, что зашла слишком далеко. Он успел заметить её глаза: расширенные, потемневшие, полные паники. Не стыда даже, а именно страха. Она сделала шаг назад, ещё один, торопливо, неловко. — Я сейчас вернусь, — слова были быстрые, почти брошенные, как оправдание, в которое она сама не верила. И ушла, растворилась в толпе так же внезапно, как только что была прижата к его груди. Он стоял в незаметном углу спортзала, среди шума и мигающего света, с пустыми руками и ощущением, будто у него что-то вырвали изнутри. Ладонь ещё помнила тепло её талии, а грудь — вес её головы. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но теперь это было не от счастья, а от резкого, болезненного отката. Он ждал. Минуту. Другую. Смотрел на вход, на проходы между танцующими. Ловил каждую тень, каждый силуэт, который хоть отдалённо мог быть похож на неё. С каждой секундой внутри нарастало что-то тяжёлое, но не злость, а разочарование в себе. Он слишком хорошо понял, что произошло. Он видел это по её лицу, по тому, как она отшатнулась: она испугалась не его, того, что рядом с ним позволила себе быть слабой. Тихонов чувствовал себя идиотом, который на секунду поверил, что ему можно, что он имеет право на эту близость, на этот танец, на неё. И потом реальность щёлкнула его по носу, напомнив, кто он, где он и насколько всё это опасно. А она так и не вернулась.