Роза под наркозом, или «Мой маленький Глебсон»

Последний двухчасовой концерт был с успехом отыгран в столице нашей необъятной. Время близилось к полуночи, когда "Агата Кристи" в полном составе и всей менеджерской группой закончило отмечать окончание турнэ. Менеджеры разбежались кто куда, решая вопросы о слетевшей брони в гостинице «Москва», а остальные музыканты, сонные и уставшие, уже собрали свои вещи и инструменты, и последовали в машину. Впрочем, всем уже было всё равно где ночевать, да хоть в своём же гастрольном микроавтобусе. Братья Самойловы задержались в гримёрке, точнее больше всех тормозил Глеб, который разлёгся в мягком кресле, с полузакрытыми тяжёлыми глазами и одурманенным видом. В руке он держал охапку тёмно-кровавых роз, подаренных одним из фанатов. Они были как Глеб: немного вялые, но дьявольски прекрасные. Он, как всегда после выступлений, с эмоциями прокручивал у себя в голове весь нынешний концерт. Глеб всегда переживал болезненно временное расставание с музыкой и сценой, а конец тура был как конец жизни, от того он даже иногда уходил в запои. Последние минуты концерта Глеб уже был изрядно пьян, хоть этого никто пока не заметил, но именно эти мгновения он запомнил как самые яркие. В голове играла последняя исполненная на концерте песня - "Трансильвания", и её слова, которые они с Вадимом пели вместе в один микрофон, и обнимались, то отыгрывали на гитарах проигрыш, прижавшись к друг к другу спинами. Он хотел бы всё повторить... Кажется, от этих мыслей Глеб сидел с глупым выражением лица и дурной полуулыбкой. Строчки звенели в голове Глеба: «Там внизу твоя могила, до свиданья, милый, милый милый...» Как старший брат, Вадим первым заметил не ладное, и проворчал следующее, кладя свою любимую гитару в кейс: — Странно, все мы выпили немного, а тебя уже так разморило... Это что, у тебя уже такая реакция после всего лишь недельной завязки? — Угу... — кивнул Самойлов-младший, и отпил немного из своей бутылки с водой, с которой и был на концерте, и понюхал розы из букета, половина которых уже рассыпалась по полу из его неуклюжих рук. Вадим поднял голову на брата, откинув вьющиеся и слегка мокрые от пота волосы с глаз, подозрительно взглянул на младшего, разлегшегося в кресле в позе морской звезды. Когда Вадима осенило, он зло пнул ботинком его ногу, протянутую по паркетному полу. — Ай, какого хрена!? — выругавшись, Глеб отдёрнул ногу, поджав её. Удар ботинка с твёрдой высокой подошвой был больным и неожиданным. Старший раскусил Глеба и попытался выхватить у него бутылку с водой, в которой явно было налито нечто другое. — А ну дай сюда, блядь! — Глеб не спешил её отдавать и крепко держал, видимо, намереваясь напиться в хлам. — Ах ты скотина! Ты мог опять запороть всё выступление! Ты это понимаешь, дебил? — Вадим разошёлся, и принялся сильнее вырывать из ладони Глеба бутылку. Но младший был непреклонен, и ногтями вцепился в кисть руки Вадима, так, что аж чуть ли не расцарапал его до крови. — Сука! — выругался на это Вадим, и наконец резким рывком выхватил у Глеба злополучную выпивку, не обращая внимания на свежую царапину на руке от его ногтей. — Водка... — Вадим разочарованно кивнул, сделав глоток из бутылки. Глеб закатил глаза в потолок и попытался отключить все звуки. Ведь он знал, что сейчас будет: Вадим будет ворчливо жужжать, и отчитывать Глеба за пьянство как малое дитя. От нервов и предстоящих нотаций Глеб стал вертеть и скручивать свой чёрный атласный галастук, полуразвязанный и болтающийся ниже нужного места, но эта нарочитая небрежность ему даже была к лицу и выглядела притягательно. А полурасстёгнутая в тон галстуку черная рубашка добавляла готичности и эстетики. За всё время тура у Самойловых уже было немало серьёзных разговоров насчет поведения Самойлова-младшего. И все они заканчивались одинаково; в начале, конечно, Глеб держался, но потом без должной поддержки он сдавался, и всё повторялось через неделю-две. Глеб и сам был бы рад избавиться от пагубной привычки, всё ждал понимания и поддержки, но Вадим только пилил, пилил, пилил... Требовал, осуждал, презирал и ненавидел... И тогда Глеб просто стал завядать на глазах, словно роза без воды и ухаживаний. Как и сейчас, Вадим капал на мозг в надежде вправить его, нервно расхаживая по гримёрке и выкуривая вторую подряд сигарету: — Глеб, мне всё это надоело! Ты же мне обещал... Только твои обещания больше для меня ничего не значат! Глеб пытался не слышать слов Вадима, которые били по нему как молот по наковальне, и про себя снова напевал строки песни из репертуара "Агаты": "да, я люблю, да я люблю, об этом песни я пою, и петь не надо о другом, мы о другом споем потом, да я люблю, да я люблю и удержаться не могу..." Но его вырвала в реальность возмущённая фраза Вадима: — Эй, ты меня вообще слушаешь? Глаза Вадима были такие злые, недовольные и одновременно разочарованные. В нём говорило волнение за Глеба, но сам Глеб считал это всё за пустые придирки и ненависть, но последнее как раз-таки заговорило как раз в нём: — Как же ты заебал меня! Ненавижу! Глеб бросил в Вадима первым попавшимся предметом, а именно букетом подаренных цветов. Охапка колючих роз врезалась в его тело, оставив затяжки на черном джемпере старшего брата. Красные лепестки были повсюду: летали в воздухе, валялись в гримёрке на полу, в ногах Самойловых, и даже запутались в волнистых волосах Вадима. — Ты совсем ахуел, придурок!? — разгневался Вадим, стряхивая с себя всё, что осталось от роз. Глеб смотрел на это зрелище, и осознавал, что чем больше Вадим его бесит, тем больше он ему нравится, и лучистая дурацкая улыбка вновь заиграла на его пьяном лице. Надо признать, в лепестках он выглядел мило, хоть и был разъярённым... — Вадь... Ты такой... — усмехаясь, выдал Глеб, желая выразить свои смешанные чувства, растворившись в дурмане. — Сучёнок, как же с тобой еще бороться? — огрызнулся Вадим, принимая начало Глебовых признаний за пьяный необдуманный лепет. — Как ты меня назвал? — брови Глеба поднялись удивлённо и возмущённо, но затяни он снова расслабился и начал ухмыляться: — Хотя, мне даже так пожалуй нравится... Вадим придумывал варианты, как вразумить Глеба, и пока думал, сам не заметил, как выпил почти до дна всю водку. И вариант нашёлся. — Знаешь что? Это наш последний разговор будет... — начал говорить Самойлов-старший, присаживаясь на подлокотник кресла, в котором сидел Глеб. — А то что? — буркнул Глеб, и положил свою ладонь на ногу Вадиму. Тот сделал вид, что не заметил. — Что... Еще раз позволишь себе набухаться во время концерта, вылетишь к чёрту из группы. — Вадим произнёс этот ужасный вариант слишком спокойным тоном. Рука Глеба непроизвольно сжалась, вцепившись через чёрные джинсы в бедро Вадима. Глеб был слишком возбужден, чтобы услышать на пьяную голову такое. Мир под ногами будто рухнул, его личный мир — серое небо ударилось об землю... Это было слишком. Всё, конец. Грёбаный эпилог во всех смыслах. — Вадь... Ты такой... — выдавил из себя Глеб, проглатывая обиду, и отвернулся, — Ты такой гандон... — Прости. Прости, Глеб, но я правда уже не знаю что сделать с тобой. — Извинение Вадима звучало как оправдание, так сухо, будто сказанное на отвали. — Хватит вести себя как маленький! Давай поговорим по нормальному. — Вадим перескочил на другой подлокотник, чтобы быть поближе к брату, и стал говорить более нежно и мягко. Обнимая его, он решил сменить кнут на пряник: — Хотя, ты и есть маленький... Мой маленький Глебсон. От этих слов безумные глаза Глеба широко открылись и стали по пять копеек, а он сам будто по щелчку протрезвел. Будто кто-то включил в глубине его души какой-то рычаг, сорвав стоп-кран из самых невероятных чувств, срывающих нафиг всю крышу... В его голове пронеслись самые невероятные воспоминания, разблокированные одной лишь фразой Вадима... Он даже прижался к брату, обхватив его руками: — Что ты сказал? — Повторить? — наклонился Вадим к Глебу, будто получал восхищение и восторг от реакции младшего. — Не надо. Ты очень давно меня так не называл... — с небольшой смущённостью проговорил Глеб. — Скажи, ты бросишь бухать, если я буду называть тебя так каждый день? — вновь Вадим завёл старую шарманку, убив все Глебовы грёзы. — Да пошёл ты, Вадь... — Глеб обиженно отпихнул Вадима, и вылез из его объятий. — Что ж тебе в жизни-то не хватает? — попытался Вадим понять причины алкоголизма Глеба, но этот вопрос снова звучал осуждающе. — Того и не хватает... Хоть бы раз спросил что у меня на душе творится, почему я пью... Может потому и пью, что не хватает. — слова Глеба были криком души о том, что ему нужен Вадим. Но брат-то знал всю тактику малого еще с детства; Глебу никогда не было достаточно внимания, он всегда требовал к себе всё больше и больше любви. — Хватит вить из меня верёвки! Сучёнок... Или как ты там просил меня называть? — Вадим внезапно схватил Глеба за шею, развернув к себе. Глебу было больно, но одновременно и приятно. Его радовали даже такое внимание, исходящее от Вадима. Сначала он удивился, потом разозлился на то, что получил совсем другое, затем смирился, а потом и вовсе ему стало ахуенно. Причём, все эти чувства у него пронеслись за секунду, затмевая разум чем-то приятным ещё больше. Глеб с ума сошёл в миг: от неудержимой грубости Вадима, его дьявольского взгляда, обрамлёнными тёмно-русыми кудрями, его сумасшедшего запаха из опьяняющей смеси табака и одеколона, от его сильной ладони, сжимающей шею, от всюду разбросанных лепестков и от переполняющих собственных чувств. Глеб застыл в оцепенении, вглядываясь в эти глаза, околдовавшие его. Он готов в них был просто утопиться, исчезнуть раз и навсегда... Он давно не испытывал это чувство, и с каждым годом всё угасал и угасал, не имея возможности испытать это невероятное и приятное ощущение снова. И вот оно, произошло, как в далёких восьмидесятых в Асбесте... Глеб запомнил тот день раз и навсегда — день, когда они, будучи до сумасшествия озабоченными друг другом, в очередной раз остались дома одни... День, когда зачастившееся пубертатное баловство Глеба вдруг вышло из-под контроля уже повзрослевшего юного Вадима, сменившись с любопытного познания тел друг друга в одной кровати, в пылкую первую влюблённость и в первый фантастический секс, но уже по настоящему. Тогда же Вадим впервые назвал младшего "мой маленький Глебсон", отвечая взаимностью на его далеко не братскую любовь. Именно поэтому Вадим произвёл на Глеба необычайно сильное впечатление, назвав его так сегодня снова. Самойлов-младший очень скучал по этому все эти долгие годы, ведь подобные события практически исчезли из их жизни с момента взросления. И он отдал бы всё что угодно, чтобы очутиться в том прекрасном дне хотя бы на миг, в том далёком и волшебном восемьдесят пятом... — Что, не нравится? — перебив сладостные далёкие воспоминания, спросил Вадим, когда одурманенный Глеб молчал слишком долго, пялясь на него как будто под кайфом, как если бы самый набожный человек на земле взирал на святое божество, или как голодный наркоман смотрел бы на дозу. — Нравится... Но... "Мой маленький Глебсон" мне нравилось гораздо больше, — заикаясь от любовного кайфа, проговорил Глеб, напоминая любимому Ваде об их первом разе. — Помнишь, ты ведь помнишь?.. — Я не забуду об этом никогда, малыш. — Вадим признался полушёпотом, прижимаясь к младшему брату. Его рука ослабла на шее Глеба, и уже с нежностью скользнула вверх, по его щеке, покрытой лёгкой щетиной. Нежные и горячие от возбуждения губы Вадима коснулись Глеба, от чего он содрогнулся, и не в силах сдерживать запретное желание, заёрзал под Вадимом в кресле, не веря тому счастью, которое происходит: — Ты... Ты... Что хочешь?.. — Соберись, мой маленький, а то мне кажется, что ты кончишь раньше, чем я начну тебя до этого доводить... — Игриво произнёс Вадим, словно похотливый суккуб, провоцирующий Глеба на сладостный грех. Тем временем Вадим уже предстал перед своим любимым на колени перед креслом, заставляя Глеба поверить в мысль, что сейчас сбудутся все его самые пошлые и развратные желания. — Ой бля... — тяжело и возбуждённо вздохнул младший, готовый полностью отдаться. — Если ты это серьёзно, я просто ахуею... — Ещё как ахуеешь, мой мальчик... — подмигивая, ответил Вадим. Он расстегнул ремень чёрный кожаный Глеба, полностью покрытый шипами и заклепками, с мыслью что эта вещь просто создана для жёстких игр. Он стянул штаны вместе с трусами, а там уже был каменный стояк, возникший от одних лишь воспоминаний и прикосновений Вадима. Вадим поспешил взять член в рот, и этот минет был даже куда умелее и великолепнее, чем почти двадцать лет назад... — Боже... Ох, да... — Глеб был вне себя от удовольствия. Он то запускал пальцы в волнистые волосы Вадима, желая, чтобы тот взял поглубже, то просто нежно гладил по голове, благодаря за обалденные ощущения. — Вадь... Подожди... — Глеб вдруг перебил. — М? Вадим не отрывался от члена брата, даже почти не реагируя на его просьбу остановиться. Борясь с нереальным удовольствием, которое было куда сильнее здравого смысла, Глеба пожирало чувство стыда за это извращение, и ему казалось что подобные шалости в юности – это простительное баловство, а в зрелом возрасте – уже совсем другое, ведь чувства тут уже не те, что были, а гораздо более серьёзные, настоящие и крепкие. — Вадь, если это всё сейчас на самом деле и я не сплю... Если я не под кокаином, и ты правда это делаешь, то... — задыхаясь от удовольствия, Глеб всё же заставил себя это сказать. — То, не надо. Это бред... Мы не должны... Вадим будто разозлился, слегка сжимая рукой его яйца, и начал с жадным хлюпаньем засаживать член себе по самое горло, заставив малого стонать: — О-о, нет... Нет... Стоны были полны удовольствия, и его «нет» звучали как нарочитая приличность... — Не строй из себя святошу, похотливый сучёнок... — освободив рот, произнёс Вадим влажными губами, считая, что ныне сказанное Глебом было отнюдь не проблеском здравомыслия, а заигрыванием. Глебу нравилась вся сила Вадима, нравилось сдаваться под его напором, чувствуя себя последним грешником. А когда Вадим ругал Глеба, то видел, как он этим наслаждается, поэтому младший сам напрашивался, вынуждая его на грубость, как и сейчас: — Вадим, ну это... Это разве не неправильно... — Сука!! — выругался Самойлов-старший, сорвав атласный черный галстук с Глеба, едва не порвав его, и Глеб лишь содрогнулся от удовольствия. — Ты меня уже достал своими дурацкими разговорами, маленькая дрянь! Заткнись! — накричав на младшего брата, Вадим воспользовался галстуком как кляпом, дабы заткнуть рот неугомонного паршивца Глеба, на что он мычал и мотал головой. Глебсон доигрался, и Вадима это только раззадорило, и он сорвал с него рубашку, целуя в грудь, и прикусывая возбуждённые соски. Постанывая, Глеб продолжал гладить кудри Вадима, которые так обожал, и тяжело дышал от возбуждения. Следующим в дело пошёл кожаный ремень Глеба, которым Вадим связал ему руки, плотно обматывая запястья, почти до красных следов. Затем Вадим снова опустился перед Глебом на колени, готовый продолжить приносить ему кайф своими прикосновениями. Поглаживая его живот, теперь уже Вадим перешёл на разговоры, дразнясь: — Мой маленький мальчик... Мой милый Глебсон... Прости, что слишком давно не приносил тебе этого удовольствия... — его палец скользнул внутрь, на что Глеб только раздвинул ноги. — Позволь, я оторвусь по полной за все эти годы... — продолжил Вадим соблазнять Глеба, который весь уже извёлся от дикого желания, и вот уже ещё два пальца оказались внутри Глеба. Когда Глеб уже почти захныкал от ожидания, Вадим поднял его с кресла, развернул к себе спиной, и нагнув, с силой бросил обратно, держа перед собой его зад. Кресло покачнулось, Вадим быстро достал свой член из брюк, и резким движением на всю длину вошёл в Глеба, заставив его взвизгнуть. — Держись крепче, Глебсон, тебе пиздец! — он шлепнул его по ягодице, оставив красное пятно, и принялся трахать Глеба быстро, жадно и очень глубоко, как последнюю сучку. Стоны Глеба прорывались через его заткнутый галстуком рот, наполняя гримёрку звериным рычанием. Еще пару толчков — и обивка кресла под Глебом покрылась густыми каплями спермы, а внутри себя он почувствовал разливающееся тепло, и стекающие по ягодицам ручейки.

****

Приведя себя в порядок, через пару минут они уже лежали полуголые друг на друге прямо на ковре на полу, усыпанном лепестками роз. Глеб бесконечно сверкал улыбкой и курил, глядя на старшего брата. Он был таким бодрым, счастливым, даже будто помолодел на пару лет. Словно распустившийся свежий цветок, спустя долгие годы заточения. Свободной рукой он гладил его по волнистым волосам, и признался: — Я всегда был без ума от твоих кудряшек... Никогда их не стриги. — Как скажешь, Глебсон... Мой маленький Глебсон... — повторил Вадим, видя как от этой фразы младший Самойлов просто тает. — Когда я напишу следующую песню, то посвящу её тебе, Вадь. И она будет не про Садо-Мазо. — Выдал вдруг Глеб. — А про что? — Про любовь, Вадь. Про любовь.