Другой мир.

Сознание вернулось не сразу, а медленно, как будто всплывая со дна тёплой, тёмной воды. Первым ощущением стала не боль, а необычная теплота и устойчивая, живая твердь подо мной. Я лежала не на холодном матрасе, а на чём-то… крепком. Моя щека чувствовала грубую ткань, а под ней — ритмичный, мощный подъём и опускание. Это была чья-то грудь. Дыхание глубокое, размеренное, как движение спящего великана. Воздух с каждым вдохом чуть колыхал мои волосы. Я не сразу открыла глаза, прислушиваясь к этому незнакомому, но почему-то не пугающему покою. Потом медленно, чтобы не нарушить хрупкое равновесие, приподняла голову. Прямо подо мной спал Пилозубый. Его грубое, но всё ещё детское, изрезанное шрамами лицо сейчас было удивительно спокойным. Острые скулы, подбородок, мощная линия бровей — всё это, лишённое привычного напряжения и дикой агрессии, казалось просто суровым, а не пугающим. Его губы, с зайчьей губой, были слегка приоткрыты. Но самым неожиданным были его руки. Обе, большие и тяжёлые, с узловатыми пальцами и засохшей кровью в складках кожи, лежали у меня на талии. Не сжимали, не удерживали силой, а просто… лежали. Как будто в его сне я была чем-то ценным, что нужно было просто чувствовать рядом. Я осторожно перевела взгляд вправо. Рядом, свернувшись калачиком и уткнувшись лбом в край подушки, спал Трёхпалый. Его дыхание было более поверхностным, прерывистым. Всё его лицо скрывала непокорная грива белых, почти серебристых волос, которые падали на щёки и лоб. В этот момент он не был ни сумасшедшим хищником, ни жестоким мучителем. Он был просто… спящим парнем. И странное, тихое желание шевельнулось у меня в груди — желание убрать эти надоедливые пряди, чтобы увидеть его лицо, лишённое гримас, злых ухмылок и того безумного огня в глазах. Просто увидеть. Движение было почти неосознанным. Я медленно, с величайшей осторожностью, словно боясь разбудить спящего зверя (а ведь так оно и было), высвободила свою руку из-под собственного бока. Воздух в комнате показался прохладным на её коже. Я замерла, прислушиваясь. Ровное дыхание Пилозубого не изменилось. Сопение Трёхпалого продолжалось. Тогда я, затаив дыхание, протянула руку к его лицу. Расстояние было небольшим. Кончики моих пальцев сначала едва коснулись его волос. Они оказались удивительно мягкими, несмотря на грязь и пыль. Я аккуратно зачерпнула непослушную прядь и откинула её за его ухо, открыв скулу и часть щеки. Его брови, светлые и почти невидимые, на мгновение слегка сморщились, будто от лёгкого ветерка. Моё сердце ёкнуло, и я застыла, готовая отдернуть руку. Но почти сразу мышцы его лица расслабились снова, и он глубже уткнулся в подушку. И передо мной открылся вид, который казался невозможным. Без маски безумия его деформированные черты — слегка асимметричный разрез глаз, шрам через бровь, неправильная линия скулы — не выглядели уродливыми. Они выглядели… невинными. Юношескими. Это было лицо, на котором ещё не успела навеки застыть жестокость. В этой тишине, в этом уязвимом состоянии сна, он был просто Трёхпалым. И это, я понимала с внутренним трепетом, было, наверное, самым редким и хрупким явлением во всём этом кошмаре. Спокойные, спящие братья Хиллигер. Слева раздалось тихое, хриплое похрапывание. Это спал Одноглазый. Он лежал спиной ко мне, его мощные плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Его лица я не видела, но была абсолютно уверена: сон — это единственное время, когда он становился уравновешенным и тихим. Когда его дикая, неконтролируемая энергия наконец угасала. Мой взгляд снова вернулся к Пилозубому. Острые черты его лица в расслабленном состоянии казались почти благородными. На мгновение мне даже показалось, что я вижу того человека, каким он мог бы быть… до того, как всё пошло наперекосяк. Я сделала маленький, едва заметный вдох, и тут же пожалела. Запах. От его грязного больничного комбинезона, от всей постели, от воздуха вокруг тянуло едкой смесью пота, старой крови, пыли и чего-то дикого, звериного. Меня чуть не стошнило. Я скривилась, стараясь дышать ртом, мелкими глотками. Было откровенно противно, но… терпимо. В контексте всего происходящего это было просто ещё одной деталью этого нового, извращённого быта. Постепенно я начала осознавать собственное положение. Лежать пластом было неудобно. Я осторожно попыталась сменить позу, слегка приподняв корпус и перенеся вес на локоть. Это было ошибкой. Едва моё тело дрогнуло, как тяжёлые руки на моей талии мгновенно среагировали. Пальцы впились в бока не больно, но очень крепко, властно, возвращая меня в прежнее положение. А главное — открылись глаза. Не медленно, не сонно, а сразу — два тёмных, карих озера, полных мгновенной, животной настороженности. В них не было ярости, но была бездонная глубина и полное отсутствие сонной мути. Он смотрел прямо на меня. Я замерла, пойманная на месте преступления. Паника, холодная и знакомая, тут же поползла по спине. Но что-то внутри — усталость, апатия или странное принятие — заставило меня не вырываться, а просто встретить его взгляд. И прошептать, голосом, который звучал хрипло от неиспользования: — Я… я никуда не уйду. Я лишь хотела сесть поудобнее. Лежать неловко. Он не моргнул. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользил по моему лицу, будто он «слушал» не только слова, но и биение моего сердца, напряжение в мышцах, искренность в глазах. Прошло несколько томительных секунд. Потом — почти невероятно — его хватка чуть ослабла. Пальцы разжались, превратившись из капкана просто в тёплую, тяжёлую тяжесть на моих боках. Это было разрешение. Немое, но понятное. Сдерживая дрожь, которая все равно пробежала по рукам, я медленно, очень плавно, как он и любил, выполнила обещание. Я оттолкнулась от его груди и села, перенеся вес с его торса на его же бёдра, оседлав их. Поза была неестественной, неловкой, даже унизительной, но в этой ситуации она казалась актом невероятной свободы. Теперь мы смотрели друг на друга на одном уровне. Его руки всё так же лежали на моей талии, но теперь они не удерживали, а скорее… обозначали границы. Тишина в комнате стала звенящей, наполненной только нашим прерывистым дыханием и мирным сопением двух других братьев. Было невероятно странно сидеть так, в этой почти что… близости, с существом, которое ещё вчера (или несколько часов назад?) олицетворяло для меня чистый ужас. Не было криков, не было запаха свежей крови, не было ощущения, что сейчас тебя разорвут на части. Был только этот тяжёлый, внимательный взгляд и тишина, нарушаемая похрапыванием. И тут движение справа нарушило этот хрупкий мираж. Простынь зашуршала. Трёхпалый проснулся. Он не вскочил, а просто повернул голову, и его взгляд, ещё мутный от сна, перебегал с моего лица на лицо старшего брата и обратно. Потом на его только что таком невинном личике, из-под пряди, которую я так бережно откинула, поползла та самая знакомая, гадкая и скользкая ухмылка. Она была полна понимания, догадок и какого-то своего, извращённого веселья. Он видел эту картину: меня, сидящую на Пилозубом, наш безмолвный диалог. И ему это казалось уморительно смешным. Или интересным. Или и тем, и другим одновременно. Эта ухмылка была напоминанием — хрупкое перемирие сна закончилось. Реальность, странная, изогнутая и опасная, вернулась. Но теперь, сидя здесь, я была её частью. Не убегающей жертвой, а… пока ещё не понятно кем. Одноглазый проснулся третьим. Не от звука, а от перемены в воздухе — от того напряжения, что натянулось, как струна, между мной, Пилозубым и ухмыляющимся Трёхпалым. Он перевернулся с грубым шумом, и его единственный глаз, мутный и дикий, уставился на нас. В нём промелькнула привычная вспышка неосмысленной ярости, но, встретив спокойный, тяжёлый взгляд старшего брата, она погасла, сменившись тупым любопытством. Я сидела неподвижно, чувствуя, как в этой тишине, разорванной теперь тремя парами глаз, мое собственное тело предательски подаёт знак. Звук был громким, пошлым и абсолютно человеческим в этом логове нелюдей: низкое, протяжное урчание прокатилось по моему животу. Трёхпалый фыркнул — короткий, хриплый звук, полный насмешки. Одноглазый хмыкнул в ответ, его ноздри вздрагивали, будто он учуял не звук, а запах потенциальной еды. Даже Пилозубый медленно перевёл взгляд с моего лица вниз, к источнику шума, и его губы дрогнули в едва уловимом подобии усмешки. Потом он двинулся. Не спеша, он убрал руки с моей талии, взял меня за предплечье (хватка твёрдая, но не калечащая) и поднял с кровати, будто вставая сам. Его движение было приказом, понятным без слов. Мы двинулись к двери нестроевой процессией. Пилозубый вёл меня за руку, как ведут ребёнка или ценную вещь, которая может потеряться. Трёхпалый шмыгнул рядом, его пальцы с нервной привычкой щипали край моего свитера, а взгляд скользил по сторонам, выискивая хоть каплю хаоса в этой рутине. Одноглазый шёл сзади, его дыхание было слышно — тяжёлое и горячее у меня в затылке. Мы достигли кухни — этого казенного желудка заброшенной лечебницы. Мои спутники, эти молчаливые тени, начали расходиться. Одноглазый, кряхтя, растворился в темном проеме кладовой. Его мощная спина исчезла, и оттуда сразу послышался грохот. Пилозубый, не выпуская моего запястья, повёл меня к массивному, намертво вваренному в пол столу из нержавейки. Его поверхность была испещрена шрамами — глубокими царапинами, вмятинами, и теми самыми темными, въевшимися кляксами, что начинали мрачно отливать в мигающем свете. Его ладонь разжалась. Приказ был ясен: Жди. И я ждала, сидела на кривом стуле, наблюдая за их немой, слаженной пляской у плиты. Одноглазый откуда-то достал кострюлю, которая была грязной и местами ржавой. Он поставил её на такуюже, не менее грязную плиту. Послышалось зажигание плиты, а после синее пламя уже начало обогревать дно кострюли. Трёхпалый подал Одноглазому контейнер с чем-то жидким и красным. А после Трёхпалый на меня посмотрел, облизывая свои губы. Я напряглась. Он изучал мою реакцию, как хищник, играющий с раненым зверьком. Что я сделаю? Заору? Попытаюсь убежать? Забьюсь в истерике? «Они же не собираются кормить меня человечиной?» В голове стоял вопрос и он ещё больше начал напрягать. Пока я отвлеклась, на стол уже с грохотом положили кострюлю. Пилозубый раскладывал тарелки, которые были с пятнами и трещинами. И тогда запах ударил в полную силу. Пар от варева в кострюле понес по комнате густое, тяжелое облако. Это был запах дешевой тушенки, смешанной с гнилью, сладковатый запах разложения, перебитый резким дымом и гарью. Спазм прошел от желудка прямо к горлу. Во рту резко закисло, слюна стала вязкой и противной. Я сглотнула, стиснув зубы, чувствуя, как волна тошноты медленно, но неотвратимо подкатывает к самому горлу. Братья уселись вокруг, скамьи заскрипели под их весом. Их уродливые лица расплылись в оживлении. Одноглазый хрипло хихикал, Трехпалый мычал что-то, потирая свои трехпалые руки, а Пилозубый, водрузив свою тушу рядом со мной, испускал довольное сопение. Их радость была животной, простой и оттого еще более пугающей. Кухня наполнилась этим дисгармоничным хором — смех, переходящий в кашель, радостное мычание, стук ложек по грязному столу. Пилозубый, как старший, первым зачерпнул из кострюли большой черпак. Густая, бурая масса с кусками плюхнулась в его миску. Затем он потянулся к моей тарелке. Я невольно отодвинулась. Ложка бурого варева зависла над белизной эмали (относительной белизной, разумеется) и с мягким, влажным звуком «плюх» опустилась на дно. Каша была неоднородной, в ней виднелись темные сгустки, какие-то белесые прожилки… И тогда я увидела ЕГО. На самом краю тарелки, наполовину погруженный в бурую жижу, лежал палец. Человеческий палец. Уже разбухший от варки, с побелевшей, морщинистой кожей. Были видны складки на суставе, луночка ногтя, темная, запекшаяся рана на месте отрыва… Мой мозг отказался воспринимать это как что-то иное. Все сомнения испарились. Руки сами взметнулись к лицу, ладони с силой прижались ко рту, чтобы не закричать, не зарыдать, не извергнуть наружу тот комок ужаса, что подкатил к горлу. Глаза расширились, в них отразилось отвращение и чистый, немой животный страх. В кухне наступила тишина. Веселое мычание стихло. Все трое замерли, уставившись на меня. Шесть глаз (пять, если считать пустой шрам Одноглазого) были прикованы к моему лицу. В них не было угрозы. Было жадное, неподдельное любопытство. Ожидание. Они ждали, когда я попробую. Ждали моей реакции, как зрители в театре ждут кульминации спектакля. Это ожидание, это тихое, давящее внимание стало последней каплей. Слово сорвалось с моих губ само, голосом, который я не сразу признала своим — сдавленным, дрожащим, но полным абсолютной, неоспоримой твердости отчаяния: — Я не буду это есть. Фраза повисла в зловонном воздухе, четкая и звонкая, как удар стекла. Она перерезала тишину. И в глазах братьев что-то изменилось. Любопытство начало медленно, как сироп, стекать, обнажая нечто более жесткое и холодное. Пилозубый встал и подошёл ко мне, вставая сзади. Он схватил меня за руки и грубым, резким движением убрал их от рта, и затем последовало резкое, выворачивающее движение. Он заломил мне руки за спину, подняв их так высоко, что в плечах вспыхнула острая, режущая боль. Я вскрикнула — уже не от страха, а от внезапной, унизительной физической муки. Он держал меня не просто крепко; он держал меня, как вещь, которую нужно зафиксировать для какой-то грязной работы. По команде, со зловещим, синхронным оскалом, поднялись двое других. Трехпалый скользнул слева, его глаза сузились до щелочек, полных нетерпеливого, хищного азарта. Одноглазый подошел справа. Его единственный глаз горел каким-то мутным, но сосредоточенным огнем. Они встали по бокам, как жуткие оруженосцы, готовые помочь своему господину. Именно Одноглазый взял на себя роль палача. Он снова хмыкнул, беззвучно, и потянулся к моей тарелке. Он окунул в густую, бурую жижу пальцы, погрузил их по самые костяшки. Раздался мягкий, чавкающий звук. Когда он вытащил руку, с нее стекали коричневые капли, а между пальцами белела та самая, отвратительная масса, в которой утопал страшный «сюрприз». Он не торопился. Он сгреб полную горсть. Запах ударил в нос с новой, сокрушительной силой — теперь он был в сантиметрах от моего лица. Тошнота вырвалась наконец наружу судорожным спазмом, но крик пересилил все. — Нет! НЕТ! — мой голос сорвался в визг, высокий и незнакомый. Я дергалась всем телом, пыталась вывернуться из железной хватки Пилозубого, мотала головой из стороны в сторону, чувствуя, как слезы, горячие и обильные, хлещут из глаз, смешиваясь с потом на лице. Они текли по щекам, капали с подбородка, соленые и беспомощные. — Отстаньте! Не трогайте! Но мои вопли только распаляли их. Трехпалый хихикал, тонко и противно. Одноглазый, не обращая внимания на мои уворачивания, целеустремленно поднес свою грязную, отвратительную горсть к моему рту. Я зажмурилась, откинула голову назад, но Пилозубый тут же дернул меня за волосы, жестко вернув в исходное положение. Грубые пальцы впились в кожу висков, фиксируя голову. Его пальцы, липкие и холодные от каши, коснулись моих сжатых губ. Я сдавила их еще сильнее, скрипя зубами, пытаясь выплюнуть сам вкус угрозы, который уже витал в воздухе. Он надавил сильнее, пытаясь просунуть их между зубами. Я чувствовала на губах шершавую, вареную кожу того... того пальца, ощущала липкую, студенистую массу. Еще один рывок, еще один бессильный вопль, который терялся в их хриплом дыхании и моем собственном паническом стоне. Слезы лились непрерывным потоком, заливая лицо, попадая в рот, смешиваясь с отчаянием. Мир сузился до этого круга уродливых лиц, до боли в руках, до отвратительного прикосновения и запаха, обещавшего стать вкусом. До понимания того, что они не остановятся. Что сейчас произойдет то, от чего моя душа кричала и рвалась на части. Против Одноглазого я еще могла бороться — мотать головой, уворачиваться от его липкой руки. Но атака пришла с фланга, с той стороны, где я уже была обездвижена и беззащитна. Слева, откуда доносилось лишь хихиканье, возникло новое движение. Трехпалый, до этого игравший роль зрителя, наклонился ко мне. Его тень скользнула по столу. И прежде чем я успела понять его намерения, его рука — та самая рука с тремя пальцами — резко двинулась к моему лицу. Его хватка была не такой сильной, как у Пилозубого, но в своей точности и неожиданности она была столь же эффективной. Он зафиксировал мою челюсть, лишив меня последней возможности мотать головой и уворачиваться. Теперь мое лицо было зажато в тиски: сзади — жесткие пальцы Пилозубого в волосах и у висков, снизу — эта холодная, шершавая костяшка Трехпалого. Я могла только смотреть, широко раскрыв от ужаса глаза, как рука Одноглазого с буро-красной массой неотвратимо приближается к моему теперь уже неподвижному рту. Одноглазый, видя, что я больше не могу мотать головой, издал короткое, довольное хрипение. Его единственный глаз сузился в щелочку сосредоточенности. Он не стал пытаться разжать мне зубы. Вместо этого он двинулся с тупой, животной решимостью. Его свободная рука вцепилась мне в волосы на затылке, рванув голову назад. Инстинктивно, чтобы не задохнуться от боли и не сломать шею, я открыла рот, чтобы вдохнуть — и это была роковая ошибка. В тот же миг его другая рука, полная дурно пахнущей массы, с силой втерлась мне в рот. Шершавые, грязные пальцы скользнули по языку, засунули за щеку, протолкнули внутрь. Первым пришел вкус. Не какой-то один, а целая волна, накрывшая с головой. Вкус ржавчины и старой консервной жести, прогорклого жира и землистой гнили. Соль, но не пищевая, а какая-то химическая, металлическая. И под всем этим — сладковатая, пронзительная нота, которую мозг отказался идентифицировать, но тело узнало сразу: это был вкус гниющего мяса. Не просто несвежего, а именно разлагающегося. Затем пришла консистенция. Что-то вязкое и студенистое, вперемешку с жесткими, резиновыми волокнами, которые приходилось жевать. Что-то крошилось на зубах с хрустом песка, а что-то расползалось по нёбу теплой, липкой слизью. И тогда, в процессе этого вынужденного, мучительного жевания, мои зубы на что-то наткнулись. На что-то твердое и упругое, что не разжевывалось. Что-то, что с характерным щелчком соскользнуло под коренной зуб. Мой язык, онемевший от отвращения, нащупал знакомую, ужасающую форму. Цилиндр. Сустав. Луночка ногтя. Это был тот самый палец. В горле все сжалось в спастическом судороге. Желудок, уже и так полный тошноты, вздыбился, пытаясь вытолкнуть кошмар обратно. Но огромная ладонь Одноглазого все еще была прижата к моему рту, его пальцы зажимали нос. Инстинкт выживания, тупой и непреложный, сработал раньше сознания. Лишенная воздуха, с рвотным позывом, перехлестывающим через край, я сглотнула. Один раз. Два. С отчаянным, судорожным усилием, проталкивая эту массу, чувствуя, как каждым комком она царапает, обжигает, оскверняет мое горло на пути вниз. Они отпустили меня почти одновременно. Пилозубый выпустил мои руки, Трехпалый убрал свою костяшку с челюсти, Одноглазый отдернул ладонь. Я рухнула вперед, обхватив живот, давясь, кашляя. Но проглоченное уже не возвращалось. Оно осталось внутри. Тяжелым, раскаленным углем в самой сердцевине моего существа. И тогда, уже не от самой еды, а от осознания, поднялась новая волна. Не просто невкусно. Не просто отвратительно. Это было осквернение. Каждая клетка моего тела кричала, отторгала это. Это была не еда. Это было насилие, доведенное до самой своей сути, до акта поглощения чужой боли, чужой смерти. Вкус во рту был теперь вкусом безысходности, вкусом падения в бездну, из которой, кажется, уже не было возврата. Я сидела, сгорбившись, трясясь, с глазами, полными новых, уже беззвучных слез, ощущая, как этот кусок чужой плоти и эта болотная жижа медленно оседают в моем желудке, становясь частью меня. И самое страшное было не в том, что мне не понравилось. Самое страшное было в том, что я это сделала.

***

Тяжесть в животе была не физической, а метафизической — грязный, горячий камень, впившийся в самое нутро. Меня не вели, меня несли — Пилозубый перекинул меня через плечо, как мешок с мукой, и его тяжелая, покачивающаяся походка лишь усиливала тошноту. Я уже не сопротивлялась. Во рту стоял тот самый привкус — стойкий, въедливый, смесь ржавого железа и той сладковатой, трупной сладости, что теперь ассоциировалась только с одним. Он швырнул меня на кровать — ту самую, большую, которую они соединили с двумя. Пружины жалобно заскрипели. Помещение, которые мы окупировали, было убогой, вокруг был мусор и пятна грязи. Окно было забрано решеткой, сквозь которую лился сизый свет снега. Я лежала на спине, уставившись в потолок, пытаясь дышать ртом, лишь бы не чувствовать запах собственного дыхания. Но он был внутри. Он был везде. Братья не ушли. Они остались стоять возле кровати. Тишина, которую они принесли с собой, была густой, зловещей. Они не разговаривали. Они никогда не разговаривали в человеческом понимании. Их общение состояло из хрипов, рычаний, булькающих звуков в горле и языка жестов, больше похожего на движения диких животных. Сейчас они молчали, лишь только переглядываясь между собой, и эта немая наблюдательность была страшнее любых угроз. Первым двинулся Трехпалый. Его тонкая фигура отделилась от тени. Он навис надо мной, как паук. Его глаза, блестящие в полумраке, скользили по моей фигуре, растянутой на койке. Пахло от него пылью и чем-то кислым. Его рука — та самая, с тремя пальцами,— потянулась ко мне. Не резко, а медленно, будто давая мне время осознать. Я замерла. Холодные, сухие, пальцы коснулись моей щеки, там, где высыхали следы слез. Он провел ими вниз, к шее. Его прикосновение было исследующим, почти что тактильным, но лишенным всякой человечности. Это было прикосновение к вещи. Он скользнул ниже, к вороту моей грязной, потрепанного свитера. Один из его пальцев зацепился за ткань. Раздалось низкое, одобрительное ворчание у кровати. Пилозубый сделал шаг к нам. Его массивная туша затмила остаток света. Он подошел с другой стороны и тяжело опустился на кровать. Он не смотрел мне в лицо. Его взгяд были прикованы к тому, что делал Трехпалый. Одноглазый присоединился к ним. Он не сел. Он обошёл кровать, и стоял у меня над головой. Его единственный глаз неподвижно смотрел сверху вниз, как глаз циклопа. Он был стражем, наблюдателем, бенефициаром. Трехпалый, ободренный присутствием братьев, стал действовать увереннее. Его худая рука дернула, и ткань моего свитера порвалась у плеча. Я ахнула. Холодный, затхлый воздух палаты коснулся кожи, и по ней побежали мурашки от ужаса, а не от холода. Пилозубый протянул свою крупную ладонь. Не для того чтобы остановить. Он положил свою грязную руку мне на живот — туда, где лежал тот самый камень отвратительной еды. И надавил. Не больно. Но властно. Утверждающе. Как хозяин кладет руку на свою собственность. Я зажмурилась, стиснув зубы. Сил уже не было ни плакать, ни кричать. Во рту снова, ярче прежнего, вспыхнул тот металлический, сладковатый привкус. Он смешивался с вкусом бессилия, с вкусом страха, который теперь был знакомее собственного имени. Звуков не было. Только их тяжелое, сопящее дыхание, скрип кровати и тихий, шелестящий звук рвущейся ткани. Их молчание было самым ужасным. В нем не было места для просьб, для уговоров, для угроз. В нем было только действие. Немое, неумолимое, животное присвоение. Одноглазый, над мой головой, хрипло выдохнул — звук, похожий на тихий смешок. Трехпалый ответил коротким, довольным поскуливанием. Пилозубый лишь глубже вдавил свою ладонь в мой живот, будто отмечая территорию. Их мир состоял из жестов, запахов и прикосновений. И сейчас все это было обращено на меня, превращая в немой, трепещущий объект в центре их убогого логова.