The Devil’s Crapshoot

      Через ребристые, покрытые многолетней копотью и дождевыми потеками стекла бара пробивается тусклый, маслянисто-желтый свет фонаря, освещая не столько зал, сколько его безобразие. Щелчок засова. Дверь за Дайсом запирается изнутри. Босс ставит точку в его сегодняшнем жалком бытии.       — Мусор вынеси, и чтоб духу твоего здесь до утра не было! — гремит вслед.       В правой руке болтается черный, истекающий какой-то подозрительной жижей мешок, в левой — початая бутылка бурбона, которую ему сунули, видимо, из тех же соображений, по каким дают собаке кость перед тем, как выгнать на улицу. Пьян, рожей не вышел, да и просто надоел владельцу заведения. Тот уже устал поколачивать шестигранника за его кривые руки, безделье и наглую шаромыжную натурку. Держит из жалости, по старой дружбе с его отцом. А где прикажете взять денег, если не из бумажников богатых господ? Жульничеством в карты или воровством — неважно. Лишь бы хватило на стакан и на оплату той каморки, где он ютится, как таракан в щели.       Сегодня на сцене выступает какая-то видная певичка, в баре не протолкнуться, какое могло бы быть раздолье… Публика гудит, как рой ос, а ему даже носа сунуть не позволяют. Слишком плох, слишком жалок. Хотя музыку он понимает и чувствует лучше, чем вся эта орава нажравшихся рож, которые приходят сюда набить брюхо и поглазеть на ножки. Хорошо ещё, что с улицы всё равно слышно. Голос у певички прокуренный, с ленивой хрипотцой, от которой у мужчин в зале одновременно пересыхает во рту и становится тесно в штанах. Музыканты играют расхлябанно, фальшивят в переходах, как могут. Тоже мне, артисты!       Снаружи по-прежнему жарко и влажно, несмотря на то, что солнце уже давно село — обычное дело для луизианского лета. Грязная рубашка неприятно липнет к телу. Кто-то не допил пиво. На донышке осталось чуть-чуть…       С детства Дайс был уверен, что жизнью ему уготовано что-то великое и важное. У него, истинно, было всё, — не в избытке, но грех жаловаться, — а он виртуозно упустил из рук каждый из предоставленных шансов и оказался здесь, грязным неудачником на отшибе существования. Он мог отличить десертный нож от ножа для масла, Алькана от Бизе, но что в этом толку, если оставленный в наследство домик сгорел от незатушенной сигары, и он кормит хозяйку крохотной съемной комнатки обещаниями погасить долг третий месяц; если он драит заплеванную плитку в баре, а не стоит на сцене вместо этой напыщенной певички, что скрывает потные грязные подмышки и прыщавую спину под накидкой поверх платья и заливает скверный запах духами; если при виде шестигранника все обычно отшатываются и смотрят свысока, награждают насмешками, а с тем парнем за клавишами водят дружбу, пусть он точно такой же пьяница? Этот вообще мудак, в открытую его унижает, потому что родился на голову выше и в полтора раза шире.       Он вываливает вонючий мусор в узкой щели между домами, где воздух пропитан гнилью, плесенью и всеми грехами этого квартала. А здесь ещё плещется пара глотков бренди… Несвежая жидкость жжет грудь до черноты, и грудь кажется такой уязвимой к черноте после того, как вчера Дайс проиграл серебряный крестик в карты. Дошел просто до ручки, до самого дна.       Дни проходили в слепом терпеливом ожидании. Шестигранник питал себя мечтой, что Госпожа Удача однажды улыбнется ему, и не только в незначительной покерной партии, а та — публичная девка! — вечно поворачивалась задом. Шишка за шишкой, оплеуха за оплеухой. Он труслив, чтобы позволить себе ненавидеть. Слишком слаб и нежен, с такой душой обычно рождаются художники, поэты и музыканты, люди, у которых есть слава и обожание. А у него нет ничего, ничегошеньки, кроме огромной зависти ко всему живому. Особенно к той певичке. И к парню за клавишами, черт бы его побрал! Шестигранник отдал бы что угодно, чтобы оказаться на их месте, но он не умеет ни петь, ни играть. Брал уроки фортепьяно в школе, не шибко-то помогло.       Иногда Дайс думал, что он вообще необучаемый идиот. Помнится, с пару лет назад, когда часовщик согласился взять его в подмастерья, того в первый же месяц погнали из-за поломанных швейцарских часов, так что пришлось расплачиваться всем, что скопил. И этого не хватило, поэтому ту улицу он до сих пор обходит за квартал. Да и нет у него ничего. Может, того… душу продать? Ну, как в этих готических романах. Пьяная бредовая мысль кажется настолько глупой, что он скользит стоптанными ботинками по брусчатке и оседает у стены, смеясь над собой. Да-а, здорово было бы, не будь это идиотской выдумкой таких же обделенных фантазеров.       — Ну, ты это... слышит кто, не? — кидает бутылку об стену. Из-под коробки выбегает напуганная крыса и залезает в щель в фундаменте здания. — Забери душу мою, она мне такая нахрен не нужна!       Дьяволу не нужно повторять дважды.       — Даже не поторгуешься? — голос возникает из ниоткуда. Желтые глаза скользят по Дайсу сверху вниз. Сначала оценивающе, потом с откровенной брезгливостью. — Ну и падаль пропитая, — добавляет он с интонацией, от которой даже в жару луизианской ночи становится холодно. Усмешка на его лице одновременно красивая и пугающая.       Пьяные глаза округляются, Дайс резко вздрагивает, издает тихий тонкий вскрик. Смотрит на рогатое существо перед собой, трет глаза, часто моргает, пытается сморгнуть видение. Не помогает, допился до чертиков в прямом смысле.       — Вот же…! Трезвей, трезвей, идиот! — напуганно бьет себя по боковым граням кубической головы, зажмуривается, плещет остатки пива на разгоряченную макушку.       — Как утомительно… — Дьявол качает головой, будто учитель, уставший от одного и того же ученика. — Все вы, смертные, начинаете одинаково. Так что, отдаешь мне свою душу?       Шестигранник протирает глаза, осторожно приоткрывает их. К несчастью, рогатая фигура никуда не делась. Вздыхает. Сдается.       — Отда… стой, а ты мне за неё…?       — А чего попросишь? Ящик пива? Тьфу, здесь так грязно! Если бы я знал, что придется работать в таких условиях, взял бы отпуск. — он брезгливо съеживается, стараясь ничего не задеть и никуда не вляпаться.       Дьявол уверен, что получит душу. И душу, пожалуй, не самую паршивую. Душу, захлебывающуюся от чувств к этому порочному миру... В ней, пожалуй, есть потенциал.       — Мм… нет. — Дайс грустно смеется. Неужели правда такой пропащий на вид, что на ящик пива и тянет? — Вообще-то я другое хочу. Слышишь, что там, за стеной? — машет рукой куда-то позади себя, в заведении всё ещё идет выступление. — Хочу… как она. Творить музыку, очаровывать людей, чтобы толпы собирались посмотреть, как я пою и танцую… Чтобы они обожали меня, дарили цветы, чтобы обо мне заговорила вся Америка, нет, весь мир! Хочу быть так хорош, чтобы все мне завидовали! Не хочу больше быть ни на что не годным… — в голосе сквозила горечь, пока пьяница изливал душу в пустоту, как ему казалось. Он впервые решился озвучить то, что копилось годами.       Дьявол расплывается в улыбке мастера, который наконец-то нашел подходящий материал. Щелчок пальцев. Дайс оказывается на сцене под ослепительным светом софитов, напомаженный и одетый с иголочки. Ботинки блестят почти до неприличия. Кажется, он только что завершил выступление. Зал — тысячи лиц, все смотрят только на него. Цветы уже летят на сцену. Кто-то кричит «Дайс! Дайс!», кто-то плачет. Его заслуг в этом нет, но кому какое дело? Талант не пропьешь, а талант, дарованный Дьяволом, не пропьешь и самым изысканным вином.       — Нравится? — колкий голос перебивает аплодисменты. — Не привыкай, это всего лишь иллюзия.       — Да, да… Этого я хочу.       Дайс упивается этим сладким помешательством. Как во сне: начинаешь верить тому, что видишь. На лице — широкая очаровательная улыбка, взгляд даже с безуминкой, глаза слезятся от яркого света или от эйфории? Он жадно старается запомнить сцену на всю жизнь, даже если в следующий же миг его обманут и раздавят до конца.       Дьявол смеется, и в следующую же секунду иллюзия рушится. Ослепительный свет софитов гаснет мгновенно, цветы и овации исчезают, будто их никогда и не было. Остается только душный воздух луизианской ночи и запах мусора. А перед Дайсом, прямо в воздухе, появляется лист пергамента (старого, чуть пожелтевшего, с едва заметными прожилками, как кожа древнего существа), и гусиное перо, черное, с золотым обрезом, зависшее в полной неподвижности. Ни ветер, ни случайное движение воздуха не шевелят его. Оно ждет.       — Тогда подпиши.       Пальцы дрожат немного, когда Дайс, не раздумывая, начинает выводить витиеватые буквы. Почерк изящный, претенциозный, особенно для пьяницы из переулка.       — Кажется, я уже знаю, чем ты будешь заниматься. — Желтые глаза медленно поднимаются к лицу Дайса, изучают его, как шахматную фигуру, только что сделавшую ход.       Подписанный контракт вспыхивает золотым светом и растворяется в воздухе, не оставляя даже пепла; только легкий запах жженой серы и сладковатого дыма, который на миг перебивает вонь переулка.       — И чем? — формальность. Дайса не особо интересует, он сделает что угодно, лишь бы его мечта исполнилась.       — Сделаю тебя ведущим шоу. И в этом шоу… — он делает паузу, позволяя тишине сгуститься, — победителей не будет. Точнее… победители будут терять души. Именно так.       — Мне придется забирать души у тех, кто… кто будет меня обожать?       — Да! Именно у тех, кто будет тебя обожать. У тех, кто станет бросать к твоим ногам цветы, выкрикивать твое имя, плакать от восторга. У самых преданных. Самых искренних. Самых… вкусных.       Дьявол делает легкий жест рукой, будто подчеркивает невидимую афишу.       — Потрясающая подлость! Разве не этого ты хотел? Быть любимым. Быть желанным. Быть… тем, кому завидуют. Просто теперь ты будешь знать цену этой любви.       — Понял, — выдыхает Дайс, и слово это падает тяжело, как камень в стоячую воду.       Плечи чуть опускаются, но не от слабости, а от тяжести принятого решения. Он не отступит. Ни за что.       — Ладно, хватит, — произносит Дьявол с театральным вздохом усталости, будто только что просидел скучнейший спектакль до конца. — Не могу больше тратить на тебя время. Тебе всё объяснят, не мне же с тобой возиться!       Трезубец звякает о камень. Земля под ногами Дайса слегка дрожит, переулок на миг становится тонкой пленкой между мирами.       — Поздравляю с новой должностью, — бросает Дьявол напоследок.       В следующую секунду Дайса подхватывают два чертенка — мелкие, шустрые, с ехидными мордами и горящими глазками. Один хватает его под локоть, второй — за шиворот, и оба тащат куда-то вниз, в внезапно разверзшуюся трещину в переулке, откуда несет жаром.       — Пошли, звездочка, — шипит один из них, оскалившись в ухмылке. — Твоя гримерка ждет. И костюм уже шьют. Из чужих душ, конечно.       Падение начинается.