Близкие и близкое

      Гевин Нотт, с улыбкой поглядывая то на сына, то на Панси, бесстыдно наслаждался уютом. Каждый раз он благодарил высшие силы за то, что в конце концов смог одуматься и обрёл покой. После смерти матери Тео, когда мальчику было всего четыре года, Гевин слегка помешался на  поисках Воскрешающего камня. Хотя это мягко сказано: он потерял разум настолько, что даже сблизился с Тёмным Лордом. Его Софи была для Гевина всем, целым миром. И, к своему стыду, он не смог принять того, что её больше нет. Род Ноттов всегда славился силой и глубокими знаниями в области рун, а Волан-де-Морту это было крайне выгодно. Одержимость Гевина пришлась Лорду как нельзя кстати. Он упивался ничтожностью Нотта, посылая его на самые мерзкие задания — те, за которые Гевин ненавидит себя до сих пор. Тёмный Лорд обещал, что все старания будут вознаграждены: как только они захватят Министерство, Гевину будет оказана высшая честь — прикоснуться к Камню. И Нотт верил. Верил настолько, что стал верным псом Лорда.   Даже Тео не мог достучаться до отца, хотя пытался изо всех сил. Он говорил, что если мать вернётся, то ей уже не будет места среди живых. Кричал, захлёбываясь слезами, что потерял не только мать, но и отца. А когда Тёмный Лорд возродился и стал ещё более кровожадным, Тео не выдержал и ушёл из дома. Последнее, что он бросил отцу: его добрая мама никогда бы не встала на сторону чудовища. После того как Эдмунд Забини упустил собственного сына, Тёмный Лорд стал особенно внимателен к наследникам древних родов. И однажды приказал привести Тео, чтобы поставить ему Метку. Тогда Гевин словно очнулся от кошмара. Он увидел себя со стороны,  валяющимся у ног змееподобного монстра — униженным, растоптанным, жалким. Предавшим всё во что София верила.  После этого Гевин умолял Тео простить его, клялся, что навсегда покончил с поисками способа вернуть Софию, и впервые признал вслух: она умерла. Отец и сын проговорили всю ночь. А наутро Нотты вместе с Паркинсонами перешли на сторону Ордена. Однако, перед тем как принять решение об их вступлении в Орден, Ричард Паркинсон настоял: его взгляды о маглорожденных должны услышать действующие члены. Он не собирался отступать от некоторых убеждений и хотел всё прояснить заранее. Гевин разделял этот подход. Их позиция сводилась к следующему: маглорожденным необходимо дополнительное обучение перед поступлением в Хогвартс. «Смысл в том, что волшебники и маглы живут в двух совершенно разных мирах. Мы настаиваем на адаптации маглорожденных детей и их родителей начиная с раннего возраста. Таким образом удастся избежать невежества и ошибок, возникающих из-за отсутствия понимания культурного наследия», — вещал Ричард. Неожиданно их поддержала Гермиона — она сказала, что если бы сама прошла подобную адаптацию, ей было бы гораздо проще войти в мир магии. Но добавила: за права эльфов она всё равно боролась бы, потому что «это, вообще-то, рабство». Война благотворна повлияла на Гевина: он был так сосредоточен на сохранении живого сына, что окончательно отпустил Софию. Он много времени проводил вместе с Тео навёрстывая потраченное время – с удивлением Гевин обнаружил, что его сын разбирается в рунах лучше чем он. А еще у иних появились свои шутки и традиции например бранчи.  Первый бранч случился на опушке леса в Румынии, куда они отправились по заданию Ордена. Два дня без сна и еды, грязные, вымотанные, с вампирами на хвосте — они вышли к заснеженной реке и увидели потрясающий вид на горы вдали. Тогда чудесный сын Гевина сказал: — Всё, у меня будет бранч здесь. Мы будем пить из этой реки, притворяясь, что это шампанское, есть сыр и говорить о чём угодно, кроме войны. Так они и сделали. Именно это воспоминание Гевин бережно хранит в своём сейфе: его повзрослевший сын смеётся над похабной шуткой отца. В тот день он поклялся, сделать всё, что потребуется, лишь бы Тео всегда так смеялся. А потом умерли Ингрид и Ричард. Эти последние смерти окончательно сломили Тео. Гевин всегда восхищался смешливостью сына, умением находить радость даже в самые тёмные времена. Но, видимо, для подростка это оказалось слишком. Гевин растерялся: он не умел быть отцом, не знал, что делать, но отчаянно, эгоистично хотел вернуть то короткое счастье. Опустошённую войной и смертью родителей Панси он взял под опеку и решал за неё все юридические вопросы — слишком много охотников объявилось на состояние Паркинсонов. Сам целыми днями пропадал на слушаниях, давал показания против Пожирателей, а возвращаясь домой, падал без сил. Бранчи по выходным всё так же продолжались, но Тео на них молчал, а Панси и вовсе не выходила из комнаты. Гевин уже смирился: вот она, его новая реальность. Но однажды, во время очередного тихого бранча, его чудесный сын хлопнув по столу сказал: — Я не хочу, чтобы она была с этим наедине. Без промедления Тео направился к двери в комнату Панси и взорвав дверь Бомбардой,  Левиосой вытянул её из постели. Столько проклятий в адрес сына Гевин никогда не слышал. Но Тео было всё равно. Он посадил подругу за стол, сунул в руки бокал с мимозой и сказал: — Ты будешь здесь. Ты с нами. Мы теперь твоя семья. Ругайся, плачь, но будь с нами… пожалуйста, — его голос надломился, и по щекам потекли слёзы. Гевин тоже дал волю чувствам: по друзьям, по Софии, по этим чудесным детям и через что им пришлось пройти. Через какое-то время Панси присоединилась к ним. Они плакали секунду или вечность — Гевин не знал. А потом это вылилось в истерический смех и предложение посмотреть кино. Тео призвал колонку, проектор — и они выбрали фильм, который посоветовала Гермиона - «Звёздные войны». И вот теперь он, Гевин Нотт, глава древнего рода, сидит в штанах с Дартом Вейдером и читает книги про Дарта Ревана. Пиздец, как интересно! Но главное — он в кругу своей маленькой семьи и знает, что его София им гордится. Внезапно посреди комнаты появился патронус и заговорил, Гевин с удивлением узнал голос главного врача Мунго - Гиппократа Сметвика: — Теодор, ты вызвался помочь, если понадобится. Панси тоже захвати. Ваши друзья-авроры только что притащили полумёртвого Управляющего. Я даже не знаю, какие твои навыки нужнее — рунолога, эксперта по проклятиям или патологоанатома.