Dying to Love

      Самые страшные события часто кажутся случайностью, что настигла нас врасплох. Но все мы знаем: случайность — лишь иллюзия, эфемерная и не настоящая форма реальных событий. Всё это — расплата или следствие. И сегодня, вопреки всем надеждам, день не принёс ничего, кроме густого, всепроникающего ужаса, сковывавшего город. Землетрясение. Десять баллов. Эпицентр — Сеул.       Когда случился первый удар Ева была дома. Выходной день с самого начала не сулил ничего хорошего, после пролитого на ногу чая из лопнувшей кружки. Но он обещал нечто страшнее, чем ожог, ужаснее, чем вылетевшие из её губ ругательства. Её мир потихоньку разрушался, превращаясь в осколки пепла и стекла. Она старалась отгонять наваждение, подавляла страх, проглатывала нарастающую тревогу, но чертово сердце било по голове отбойным молотом, срезая серпом жатву из натянутых нервов.       В тот момент она взглянула в окно и увидела, что небо, пару часов назад бывшее голубым и обещающим хороший день, пылало ярусами, будто нежную небесную кожу сдирали заживо, обнажая воспалённую, пульсирующую плоть космоса. По ней ползли глубокие черви-трещины, разрезая землю неровными полосами. Сирены, захлебываясь, выли предсмертный жуткий реквием.       Кристофер. Его имя пульсировало в венах, отбивая первобытный, животный ритм страха, попадая прямо в мозг. На автомате она схватила телефон и набрала знакомый номер, в надежде услышать не пресловутые гудки, а голос, даже если на мгновенье. И он ответил. Первые секунды не было слышно ни слов, ни голоса, только мелкое, прерывистое дыхание, и звуки далёких взрывов и гула разрушенных зданий.       Затем голос. Не тот, который она знала многие годы — бархатный, спокойный, насмешливый, успокаивающий, но другой. Собранный из страха, скрипа металла и абсолютной, беспросветной надежды.       “Ева, ты слышишь меня? Ты сейчас где? Дома? У подъезда? Где ты?”       “Я в квартире. Ты знаешь, что происходит?”       Пауза, вязкая как дикий мед. Звук бега, тяжелого, с препятствиями.       “Послушай меня. Выбирайся из дома и жди меня около подъезда. Я уже в пути. Ты слышишь? Скоро буду. Держись подальше от стекол и высоких стен. Если здание начнет рушится… если начнет падать… найди ближайший дверной проем. И жди. Ты должна меня дождаться.”       В трубке что-то грохнуло с такой силой, что связь на мгновение пропала, вернувшись искажённым шипением.       «Держись! Просто… держись! Я почти…»       И связь прервалась окончательно. Оставив в её руке не телефон, а горящий уголёк последней надежды и один-единственный, высеченный в сознании приказ — бежать. Она бежала из квартиры не различая пути. Она не ощущала под собой пола, пока стены шли трещинами. Из груди рвался крик от жажды найти, врезаться в него, сцепиться зубами и ногтями с ускользающей реальностью, которая хочет их поделить. Семь лестничных пролетов превратились в вертикальный спуск в преисподнюю, где каждый необдуманный шаг мог сложить это здание, как карточный домик. Воздух пах дымом и бензином, с потолка сыпалась штукатурная пыль, мелкий каменный дождь предвещал погребение.       И вот она — на улице, глотающая воздух, являющийся едкой вонючей субстанцией. Сожжённая изоляция, плавленный пластик, сладковатая тошнотворная гарь — запах обгорающей плоти цивилизации. Нарастающая паника кристаллизовалась в четкие, имевшие форму, образы: люди выбегали из подъездов, неслись к автомобилям, превращая улицу в одну большую гнетущую давку. Кто-то нес на руках ребенка, прижимая голову к груди; кто-то — переноску к беснующимся котом; старик в махровым халате и тапочках на босу ногу беспомощно топтался на месте, сжимая в руках футляр от скрипки.       И тогда грянул второй удар.       Это не был грохот. Это не был звук. Это было ощущение. Сперва — глухой, протяжный подземный стон, исходивший из самых недр, будто проснулся и перевернулся в своей земной опочивальне спящий великий титан. Потом — вибрация. Не хаотичная тряска, а ровная, мощная, нарастающая волна, хлынувшая из-под самой коры. Она не трясла землю — она раскачивала её, как чашу с ртутью, заставляя мир плыть перед глазами. Эта вибрация была страшнее первой.       Она не разрушала — она растворяла саму идею устойчивости. И в наступившей после этого оглушительной, звенящей тишине, прорезаемой лишь воем сирен и далёкими, уже человеческими воплями, в её ушах застучало два слова, синхронно с бешеным пульсом:       “Кристофер. Бежать.”       И он проступил сквозь пелену дыма, как мираж, как галлюцинация отчаявшегося сознания. Бежал, спотыкаясь о надрывающуся земную плоть, потресканными губами от жажды и крика, с глазами в которых кажется застыл весь человеческих страх и вся та неистовая, не практичная любовь, которую могло уместить в себе только человеческое животрепещущее сердце. Они кричали — но слова было не различить. Существовал лишь первозданный шум хаоса.       Они столкнулись не как люди — как две стихии, как последние осколки былой реальности. Не обнялись, а слились в единую сингулярность, заставляя пространство и даже само время стать единым целым.       Его руки сомкнулись на её спине с силой, способной сломать ребра, ведомый лишь желанием своей воли удержать от распада на атомы. Её лицо погрузилось в воронку его плеча, и сквозь влажную ткань его футболки ощутила конвульсивную дрожь его тела, бешеный стук сердца, рвущегося наружу. Он прижимал её к себе с таким отчаянием, с такой почти враждебной яростью, словно единственной вещью, способной удержать хаос было это слияние, и стоило ослабить хватку — тьма поглотит всё до капли.       — Я боялся, что не успею… — голос был не звуком, а раной, хриплым надрывом, разорванным огнём и страхом.       По лицу Евы текли слезы. Крупные и тяжёлые они скатывались грузом с её щек. И Кристофер собирал их, утирая каждую подушечками больших пальцев, обрамляя крепкими, но ласковым руками её лицо. Ева же положила свои руки поверх его, цепляясь за него, как жаждущий за ковш с пресной водой.       Его поцелуй обрушился на неё градом — жадно, неистово, болезненно. Это было не соединение губ, не танец страсти, а столкновение вселенных, акт насильственного спасения, побег от реальности в плоть друг друга. Он целовал так, будто желал спрятаться, укрыться в её коже, умереть и переродиться в этом поцелуе. Пережить гибель всего в пространстве между их дыханиями. Они оба дрожат, сбиваясь в трепетный, болезненный унисон.       И вдруг Ева почувствовала влажный, соленый жар его слёз — не знающих стыда, не осознающих реальности, истинных, как само отчаяние. Она провела своей рукой по его растрёпанным волосам, пробираясь сквозь сбившиеся влажные пряди. Они оба плакали, потому что осознавали, что это, возможно, последние моменты их крошечных жизней. Его лоб, горячий и липкий от пота, упёрся в её, и в тишине между звуками падающих зданий, скрипа колес автомобилей и крика людей, они слышали лишь это — сдавленный, дочеловеческий звук существа, стоящего напротив, осознающего, что любовь эта абсолютна, бесполезна и ужасно запоздала.       Материя реальности горела, рассыпаясь порохом и пеплом. Небосвод рушился пластами, горя синим, адским пламенем, земля плавились под собственным весом. Но они держали друг друга с таким упорством, что казалось, будто в этих хрупких костях таилась точка опоры, способная перевернуть Землю.       — Если это конец… — выдохнула она, и голос её сорвался в беззвучие. — Пусть мы будем его эпицентром.       И они стояли там, сросшиеся в единый, обречённый на гибель организм, пока всесокрушающий огонь сжимал своё кольцо, и в тот момент они оба с холодной, ясной уверенностью осознали: когда планета взорвётся в горниле, когда время и пространство обратятся в пыль, когда от эпох не останется и тени — этот безумный бег, это лобовое столкновение душ, этот поцелуй, замешанный на слёзах и пепле, окажется единственной подлинной истиной. Когда всё остальное было лишь декорацией для их настоящей, обречённой любви.

***

      Их тела нашли спустя пару дней под грудой обломков от здания, являвшегося когда-то её домом. Не сразу. Сперва показался кусок его футболки — той самой, за которую она цеплялась. Потом ее рука, бледная, в синяках, все еще согнутая в судорожной попытке обвить его. Когда расчистили завал, перед спасателями застыл воздух.       Она умерла первой. Судя по показаниям медиков, он ещё какое-то время был жив после третьего толчка. Даже осознавая, что его любовь умерла, он прикрывал ее всем телом, превратив спину в свод, в склеп, в последнюю крепость. Его позвоночник был сломан в нескольких местах грузом, который мог бы раздавить танк, но его руки, окаменевшие в мускульном спазме, все еще образовывали кольцо вокруг нее. Не объятие — убежище. Его лицо было уткнуто в ее волосы, губы застыли в последнем слове, которое так и не долетело до ее уха.       А она… Она впилась в него. Ее лицо, прижатое к его шее, было обращено в сторону падающего здания, которое их и убило. Ее глаза были крепко закрыты, но на замерзших ресницах висела одна-единственная крупинка пыли, смешанная со слезой, — самый маленький и самый тяжелый кристалл в этом мире. Ее пальцы не просто вцепились в его футболку. Они прорвали ткань. Кончики ее ногтей, сломанные и синие, навеки вмерзли в кожу на его спине, будто она пыталась в последнем порыве пришить его к себе.       Их не разнимали. Не могли, не хотели. Потому что это было страшнее, чем унижение и предательство. Потому что в этих окаменевших телах, заключалась вся истинная нежность и вся бесполезная, великая правда. Они любили. Но видимо недостаточно сильно, чтобы остановить катаклизм. И этот контраст был настолько чудовищным, что даже у видавших всякое “стальных” мужчин в касках текли слезы, когда они, наконец, осторожно, с почти религиозным трепетом, попытались разъединить эти окаменевшие от любви тела.       Это не «они умерли вместе». Это — "они совершили самоубийство, бросившись под обломки мира друг за другом". И в этом смертельном эхо было слышно последнее “ я тебя люблю”, выложенное хрустом собственных костей и звоном треснувшей кожи — плата, которую они наугад отдали судьбе, в надежде выторговать друг для друга лишнее мгновение.