Кристина

      Кэйт Рейнольдс не могла заснуть. Мешали невеселые мысли; мешала и тягучая, надрывная музыка, доносившаяся сверху, из комнаты дочери.       Вот уже месяц Кристина беспрерывно, днем и ночью, слушает эту песню. Уже месяц она почти не выходит из своей комнаты - даже в школу не ходит. Читает какую-то заумную богословскую литературу. Не спит ночами - а если засыпает, ее мучают кошмары, и она просыпается с криком, потом долго не может успокоиться, но никогда не рассказывает о том, что ее так напугало. Уже месяц. С того самого дня, когда, разбирая старые вещи, она случайно наткнулась на дневник матери - дневник шестнадцатилетней давности.       Кэйт накинула халат и поднялась на второй этаж. Магнитофон работал на полной громкости. Кристина, одетая, лежала на кровати и читала толстую книгу. На ней был ее обычный наряд: футболка, вытертые джинсы и кроссовки. Короткие темно-рыжие волосы небрежно собраны заколкой.       - Крис, ты не можешь сделать музыку потише?       Девочка послушно убавила громкость.       - И, мне кажется, тебе пора спать, - мягко продолжала мать. - Уже три часа ночи.       - Я не хочу спать, - тихо ответила Кристина.       - А что ты читаешь?       Кэйт посмотрела на обложку книги. "Падшие духи по учению христианства".       - Раз уж ты не хочешь спать, давай поговорим, - сказала она, присаживаясь на кровать дочери.       Крис молча отложила книгу. Кэйт заговорила, тщательно подбирая слова.       - Крис, ты сама понимаешь, что с тобой сейчас не все в порядке. Ты глубоко потрясена тем, что узнала, ты впала в депрессию - это совершенно нормально и понятно. Но нельзя же всю жизнь провести вот так, в кровати, зарывшись в свои горести, правда? Все эти ужасы остались в прошлом; а впереди у тебя - целая жизнь и множество возможностей. Послушай меня, малышка, и постарайся понять: все это не имеет к тебе никакого отношения. Это произошло, когда тебя и на свете-то еще не было. Вспомни, как сказано: "Пусть мертвые хоронят своих мертвецов". Пусть прошлое остается прошлым: а у тебя своя жизнь, и, какой она будет - зависит только от тебя. Посмотри на меня: ты знаешь, что мне пришлось пережить. Но я не сломалась, не застряла на своих переживаниях. И теперь у меня есть любимая работа, есть друзья, есть ты, солнышко - и я спокойна, довольна жизнью и благодарю Бога за все. Потому что я не позволила прошлому управлять своей жизнью. Ты понимаешь меня, детка?       - Да, - тихо ответила девочка.       Она слушала с совершенно отрешенным лицом. Кэйт чувствовала, что все ее слова падают в пустоту, и едва не плакала от ощущения своего бессилия. Сейчас она готова была убить себя - только бы не видеть мертвенно-бледного лица дочери с синими кругами под глазами, застывшего взгляда, не слышать этого безжизненного голоса.       Это обычная депрессия, сказала себе Кэйт, со временем это пройдет... А вдруг не пройдет? Вдруг ее дочка - неутомимая, всегда веселая, всегда полная разных идей и планов - никогда к ней не вернется?! Она обняла Кристину за плечи.       - Знаешь, в таком состоянии очень полезно выговориться. Попробуй рассказать, что именно тебя мучает.       Кристина молчала.       - Ты думаешь, что ты не такая, как все? Но это неправда. Я тебя уже пятнадцать лет знаю (она попыталась улыбнуться) и могу точно сказать: ты абсолютно нормальна. Пока нормальна: но этой музыкой, и книгами, и бесконечными мыслями ты очень просто можешь свести себя с ума.       - Мама, перестань, пожалуйста! - раздраженно ответила Крис. - Ты ничего, ничего не понимаешь!       Кэйт предприняла последнюю попытку.       - Ты боишься засыпать. Пожалуйста, расскажи мне, почему? Что тебе снится?       Девочка перебирала бахрому покрывала, невидящим взором уставившись куда-то вдаль.       - Огонь, - ответила она еле слышно. - Мама, уходи, ради Бога, я больше не могу.       - Почему я не сожгла этот проклятый дневник! - воскликнула Кэйт в отчаянии.       Кристина слабо улыбнулась.       - Прости меня, мама. Я очень не хочу тебя огорчать, - она сказала это таким тоном, как будто хотела добавить: "Но придется". - А теперь, пожалуйста, уходи.       Когда Кэйт вышла, Кристина откинулась на подушку и задумалась. "Как не хочется огорчать маму! - думала она. - Ведь она этого просто не переживет. Но не могу же я дожидаться ее смерти! Я не смогу так долго ждать!" Как все подростки, Кристина была эгоистична и плохо представляла себе, какую боль принесет матери ее самоубийство.       В это время Кэйт рылась в нижнем ящике своего письменного стола. Наконец под грудой ненужных бумаг она нашла то, что искала. Это была старая, пожелтевшая от времени фотография.       На ней была сама Кэйт - молодая, веселая. Отбросив за плечо пышную рыжую гриву, она, прищурившись, с озорной улыбкой смотрела в объектив. Рядом с ней - молодой человек лет тридцати, удивительно привлекательный. Даже на фотографии чувствуется исходящее от него обаяние. Он улыбается спокойной, уверенной улыбкой, но глаза его остаются холодными и непроницаемыми.       Дэмьен Торн, сын Сатаны.       - Где ты сейчас? - тихо спросила Кэйт.       "Знаешь ли ты, что у тебя есть дочь? - думала она. - Что ей сейчас очень плохо? Может быть, ты ненавидишь ее, как и меня? Или там тебе уже все безразлично?"       - Ты меня слышишь? - спросила она вслух - и замерла, как будто в самом деле надеялась услышать ответ.       Но ответа не было.       - Я должна ненавидеть тебя, Дэмьен. Но я не могу.       Она уронила голову на стол. По улыбающимся лицам на фотографии потекли крупные слезы.