малышка любит диллера

      — Блять, ты мне скажи, ты в каком мире живёшь, чтобы грамм гаша стоил меньше десяти баксов? — мужчина трёт переносицу, откидываясь на стул, уже мечтая, чтобы этот день закончился побыстрее. Его и без того вечно ноющая голова болит сегодня в разы сильнее, отчего раздражение вызывают даже вопросы, которые задают все и всегда. — Слушай, в этой, как ты её обозначил, конторе уже давно не хватаются руками за покупателей. Ты не хочешь брать – возьмёт другой. Никто за тобой бегать не собирается. Либо берёшь товар по заявленной цене, либо идёшь нахуй.       В трубке ругань, мат, обвинения в переоценке товара, но Серёжа настолько привык к истерикам людей, которые почему-то решили, что им необходимо загубить свою жизнь, что не реагирует на них со смерти отца. Жалкие пешки. Ему тошно от такой наивности. У него была куча и ещё горка конкурентов, но все прекрасно знали, что его товар — один из лучших в стране, если не лучший. Цена соответствующая. Мужчина сбрасывает звонок, выругиваясь себе под нос несколько раз перед тем, как к нему стучат.       — Входите, — он встаёт с насиженного за этот день по его мнению места, даже не взглянув на бригадира, который был слишком взбалмошенным для обычной среды.        — Геннадьича нашли, — Серёжа оборачивается слишком резко для своей напускной незаинтересованности.       — В каком смысле нашли, блять? — раздраконить его было слишком легко сегодня.        — Помнишь подарок твоего папаши на твое восемнадцатилетие? — Дмитриева передёргивает. Конечно он, блять, помнит. Был бы способен — забыл бы как только вышел из той злополучной квартиры. Воспоминания даже спустя столько лет остаются свежими в его голове, сколько он не пытайся гасить их всевозможными способами. Такую дурь не вытравить было даже какой-то дрянью, которую он мешал себе, чтобы отключить мозг.

15 лет назад

      — Пап, ты уверен, что это необходимо? — совсем мальчишкой Серёжа мялся на пороге отцовского кабинета. Он не хотел никого убивать. Не то что бы он хотел наследовать этот блядский бизнес. Ему казалось, что это всё бессмысленно, слишком жестоко. Он не хотел быть частью этого мира. Где за дозу белого порошка, разрушающего изнутри, люди готовы были поубивать всех, кто встал на пути, пустить пулю в позвонки, наслаждаться тем, как мучаются другие. Он не хотел быть таким же бесчеловечным.       — Хватит быть мямлей. Ты мой сын или кто? — Игорь поднимается с насиженного места, отчего парень дёргается, но держится достойно, насколько для него это сейчас возможно. — Это мой подарок на день рождения, помнишь? Ты должен быть благодарен, а не вести себя, как сопляк. Люди готовы сделать всё ради твоего положения, а ты, щенок, ещё и нос воротишь.       — Я не ворочу, я просто, — он сглатывает, подбирая правильные слова. Парень знает, что один не тот звук будет стоить ему многого.       — Мне плевать! — мужчина ударяет кулаком по столу, заставляя Серёжу напрячься ещё больше. — Ты жив и здоров только потому, что твоя мать не способна была родить отпрыска лучше.        — Не надо приплетать мать сюда, — парень забывается сразу же, потому что тема мамы, единственного нежного и любимого человека, заставляет кровь вскипать и голову выключаться.       — Да я в курсе, что надо было разлучить вас раньше. Очередное подтверждение этому. Слишком чувствительным пиздюком стал из-за этой ведьмы, — Игорь отворачивается, закуривая сигарету. Он всегда так делает, когда хочет избежать дальнейшего разговора.       — Не делай вид будто ты не любил её, — Серёжа давит на больное, он знает. Он знает последствия, но остановиться уже сложно, особенно, когда нервы и без этого на пределе, — Мама ни в чём не виновата, я ещё раз говорю: не приплетай её сюда. Тебе мало того, что ты свёл её в могилу?        — А ты слишком бесстрашным стал, я смотрю? — мужчина продолжает смотреть в окно, его плечи напряжены, пальцы сжимают сигарету так, будто сломать её – последнее, что его волнует.       — Я говорю, как есть, — парень сглатывает.       — Прямо сейчас едешь и убиваешь, понял меня? Узнаю, что не выполнил приказ, убью тебя вместо этих жалких отродий и не пожалею ни секунды, — Игорь резко разворачивается, скалясь, будто в припадке.       Серёжа молчит, ощущая бешеный стук сердца в груди. Конечно он сделает. Куда ему деваться? У него нет выбора. Был, пока мама была жива, пока ей нужна была помощь. Он же обещал ей. Обещал спасти её, обещал спасти себя и никогда не стать таким, как его отец. И даже этого не смог сдержать. Как же он, блять, жалок.  Но мама знает, что у него не было выбора, что его заставили. Она знает, она не держит обид, не держит зла. Нет же?        Первый выстрел не ощущался так, как должен был. Наверное, потому что это был конченный наркоман, который был готов продать свою семью ради дозы. Который даже перед смертью умолял не убивать его, а обменять долг на сына. Серёжа ещё никогда не чувствовал столько злости.       — Дядь, мальчику-то хоть двенадцать есть? — один из его напарников насмехается где-то сзади, а Дмитриев не может выдавить и слова. Женщина рядом в истерике, умоляет не слушать своего мужа и готова отдать всё, лишь бы не трогали его мальчика. Серёже её жалко. Она явно не хотела такой жизни, не хотела умирать, пока её сын ещё ходит в школу, не хотела слышать те вещи, которые говорил её когда-то любимый человек. Парню становилось от этого хуже.        — Восемь. Ему восемь, мужики, слышите? Пусть поработает у вас, поучится уму разуму. Ну что ты пристала, Эмма? Они сейчас нас убьют, а ты всё об этой личинке думаешь! — мужчина полз на коленях по направлению к Серёже. — Я же вижу, ты их младше. Забери его к себе, а? Ну небольшая же разница в возрасте!        Руки дрожали. Но уже не от страха, не от неопытности, а от животной злости и ненависти. Серёжа даже не помнил, как зовут этого персонажа перед ним, но ненавидел ещё хлеще, чем своего отца. Хотя, сказано довольно громко. Отца никто не переплюнет. Может над ним прикалываются? Сейчас выйдет отец, скажет, что это розыгрыш и всё? Интересно, с ним бы могли так же поступить? Продать ради дозы? Избавиться, как от лишнего груза, как от мусора? Парень даже не сомневается, что да.       Второй выстрел был уже прихотью. И третий, и четвертый, и пятый, и даже шестой. Седьмой предназначался для женщины. Хорошо, что это был не сам Дмитриев, иначе он бы лишился рассудка. На неё даже смотреть не было желания, он боялся увидеть там знакомые черты, тот самый взгляд разочарования, которого он так боялся. Конченного должника было не жалко. Его рука всё ещё дергалась в луже крови, а лицо свело в судороге ужаса. Серёжа смотрел, впитывал, как губка. Он горел мыслью запомнить лицо мудака, чтобы убедиться в том, что не только его отец такой.        Когда кровь дотекла до его ботинок, парень понял, что сделал. Он убил человека. Самолично лишил жизни. Но тот же заслуживал смерти, не так ли? Безусловно, да. Но это сделал Серёжа. Руки начали дрожать с излишней интенсивностью, хотелось отмыться. Он не жалел, но было ясно одно: что-то поменялось в его жизни тогда, перевернулось на триста шестьдесят градусов. Убил. Он убил. Он убийца. Он наследник дела своего отца. Интересно, мама сейчас плачет там, на небесах? Или разочаровано поджимает губы?       Дождь за окном и копошение людей, которые поехали с ними, почти справлялись с тем, чтобы отвлечь парня от этих мыслей, но мягкий, дрожащий голос услышать всё равно удалось.       — А вы кто? — мальчик, совсем маленький с виду, стоял в нескольких метрах от двери в квартиру, потерянный и напуганный. Он перебирал пальцы, но пытался погасить страх в себе и смотрел прямо в глаза. Серёжа уже жалел, что так тянул с этим всем. Лучше бы он не видел эти глаза. Большие, блестящие, непонимающие. Мальчик смотрел именно на Дмитриева.        — Пойдём, — Вадим тряхнул его за плечо, — Похуй на пиздюка. Надо ещё отчитаться отцу твоему.       Серёжа кивает заторможенно, отводит взгляд и уже в машине, затонированной по всем канонам, сжимает волосы в ладонях. Он оставил ребёнка сиротой. Маленькое и беззащитное создание. Браво, Сергей. Мать очень горда тобой. Ничтожество.

наши дни

      — Ну помню, и что? — мужчина смотрит в потолок, прокручивая все воспоминания о той гадкой ночи, с чего всё началось. Лучше бы он тогда умер сам.       — Я тогда ещё наговаривал на Вадима, что надо было и пиздюка положить, потому что он вырастет и захочет мстить, — человек перед ним тяжело вздыхает.       — Отец мне тогда выговор устроил, мол я недостаточно жесток оказался, — Дмитриев усмехается.       — Он объявился и сейчас пытается найти тех, кто убил его родителей, — Серёжа даже не удивляется.       — Ну и?        — Он каким-то образом нашёл Геннадьича и стал до него доебываться, что там, как там. Слава богу об этом прознали и замочили старика сразу же, чтоб тот проговориться не успел.       — Что, блять? — Серёжа снова смотрит на потревожившего его человека. — В каком, сука, смысле замочили?       — Ну в прямом, Серый, ты же знаешь, как это бывает. Лучше перестраховаться.       — А со мной согласовывать? Вы на кого, бляди, работаете? На меня или на свои перестраховки, скажи мне? — у него нет сил кричать, разбираться. Хочется просто убить кого-нибудь. С излишней жестокостью.        — Да я знаю, что надо с тобой обсуждать, но ситуация срочная была.       — Он за один день этому пиздюку бы всю информацию нарыл? Ты в своём уме?!        — Короче, я сделал своё дело – передал информацию. Сам ебись, как хочешь, — мужчина хмыкает и смывается из помещения, зная, чем это представление может закончиться.       Серёжа думал, что вышел из возраста, когда что-то может выбесить настолько, что хочется разъебать стены в ближайшем километре. Одно воспоминание, одна ассоциация, одна новость — и хочется проехаться кулаком по всех их мордам. Геннадьевич был не особо нужным и ценным активом, его услугами пользовались лишь в дань уважения к памяти Игоря Алексеевича, от которого Серёжу перестало дёргать совсем недавно. Но мужчина не хотел, чтобы его люди, верные, как псины, и проверенные временем умирали, тем более без его ведома. Ну рассказал бы он этому мальчишке подробности, ну и что? Что бы он сделал ему? Донес ментам? Начал бы собственное расследование?        Это бред сивой кобылы. Ему надо выпить. Определенно точно выпить.

***

      — Блять, ну ты прикинь? Купить какую-то рухлядь с Авито, а потом перепродавать мне, будто я тупая пизда и не понимаю, что эта сумка не с Америки, а с Челябинска в лучшем случае, — девушка записывает тему лекции в тетрадь, вальяжно поправляя свои черные волосы. Она отпивает энергетик из банки, натянуто вздыхая.       — Ты имеешь что-то против Челябы? — парень хихикает, не обращая никакого внимания на тему. Голова забита другим, а бессмысленные разговоры с подругой всегда помогали отвлечься. Даже если из-за них выгонят с пары.       — Ну ничего я не имею, я там даже не была. Но когда ставят цену, типа смотрите, я привезла вам это с Америки! Я видимо скипанула момент, когда Челяба стала частью США, — девушка закатывает глаза.       — Жень, ну может не всё так херово, как кажется, — парень кладёт голову на парту, подпирая её руками.       — Ицков, тебе-то конечно поебать! Ты столько бабла на шмот не сливаешь! — Женя хмыкает обижено, на него даже не смотря.       — Ну ты же не купила, чего париться-то? — Дима фыркает и отворачивается. У него нет настроения продолжать спорить из-за такого бреда, поэтому активно делает вид, что на самом деле заинтересован в предмете.       Женя ничего не отвечает, а парень тупит взгляд на лекционную доску, что-то черкает в тетради, которая для него на все случаи жизни, надевает наушник, чтобы отвлечься музыкой, но ясно одно: перестать думать не получается. Спустя три года тыкания носом, словно слепой котенок, Дима наконец-то вышел на нужного человека. По его виду, правда, было понятно, что этот старикашка слишком преданный и выудить из него информацию будет слишком непросто. Может напоить? Он вообще любит водку? Саша дал ему лишь адрес и номер стационарного телефона. Как ему вести себя? Кем представиться? Что вообще говорить и спрашивать? Парень не имел никакого понятия.       Дима крутил ручку между пальцев, когда Женя тыкнула его под бок, показывая какой-то смешной мем в вк. Парень изобразил подобие улыбки, продолжая думать о своём. Девушка лишь снова закатила глаза и не обращала на него внимания до конца пары. Ицкова раздражало всё: и эта душная аудитория, и ситуация, в которой он оказался, и та же Женя, которая не имела к этому всему отношения в принципе. Ему следовало бы вообще целовать землю, по которой она ходила, потому что она – единственный человек из группы, которая подошла к нему первого сентября на первом курсе, жалуясь на «ебанутую жару» и «отвратительных одногруппников». Они были совершенно разными, но они понимали друг друга с полуслова, всегда поддерживали, если что-то было не так.       Женя была его подругой, самой настоящей. В школе с ним никто не хотел общаться, потому что казался странным. Будет ли ребёнок, у которого убили в восемь лет родителей, нормальным в общественном понимании? Вот он и не был. Все шугались его, даже не пытались заговорить. Диме было плевать. Он скучал по маме. Мама не дала бы его в обиду. Жаль он не всегда мог платить ей той же монетой, когда его отец ловил приходы и грозился вырезать всю семью ножом.        Мама. Такое странное слово. Он помнил её лишь образами, урывками. Бабушка много ему рассказывала о ней, в основном всегда со слезами. Но Дима помнил, впитывал всё до мелочей. Удивительно, как он знал место, где её похоронили, дольше, чем знал её живой. Живот неприятно стягивает. Он помнил, что почти не плакал на похоронах, просто потому что не осознавал до конца, не мог провести эту линию, разделяющую жизнь на до и после: с мамой и без неё. Человека, который помог его зачать, он не хотел называть даже отцом, потому что именно из-за него маленький Дима остался без дорогого ему человека.        Хотелось мстить. Жаль его «отец» не выжил, потому что отомстить убийцам не равно отомстить тому, из-за кого это всё произошло, хоть и тоже будет неплохо. Дима горел этой идеей уже который год, собирал информацию, ну, пытался это сделать. Всё, что он помнил с того дня — испуганные голубые глаза, смотрящие на него с жалостью. Интересно, что тот ублюдок тогда чувствовал? Он тогда знал, что Дима существует? И всё равно на это пошёл? Последнее, что хотелось делать — это оправдывать убийц его родителей.        Алексей Геннадьевич должен был прояснить, должен был на что-то направить. Он же не плохой человек? Всего лишь водитель. Дима надеялся на лучшее, хотя в глубине души понимал, что зря. Он подвергает и себя, и этого бедного старичка опасности. Вдруг его найдут и заставят отвечать перед их старшим? Ицков не простит себе смерть ни в чём неповинного человека.        Телефон вибрирует назойливо, вытаскивая Ицкова из размышлений. Саша. Парень отклоняет звонок, заходя в сообщения. говно на палке, 13:45 старик кста сказал, что будет готов встретиться вечером в шесть где-то. норм?

Вы, 13:46

да, вполне 

спасибо

 

      Парень давит довольную улыбку, утыкаясь в телефон Жени, которая всё ещё не хотела с ним разговаривать, но гаджет от него не убирала. Дима всё равно продолжает думать, мысленно отмечая, что ему точно нужно спросить у старика, уточняя все детали, которые позволят ему выйти хоть на кого-то. Он искренне надеялся, что это выведет его на финальную цепочку событий и поможет ему найти ублюдка, стреляющего в его семью. Одна из промежуточных целей была почти выполнена, оставались лишь шажки. Ицков, правда, не особо знал, что он будет делать потом. Убьёт? Проклянет? Изобьёт? Ну узнает он убийцу, что дальше?        У него совершенно точно не хватит сил в одиночку уничтожить человека, который таким образом квитался с долгами. Самый лучший из вариантов, если у Димы не получится ничего из запланированного, и он останется живым. Об этом хочется думать в последнюю очередь, потому что ответов на бесконечные вопросы он не находил. 

***

      Выпить в итоге не получилось, потому что проблемы возникли на северной окраине города. Иногда Серёже казалось, что без него вся бы инфраструктура загнулась в первые два месяца работы, и это он ещё переоценивал способности своих подопечных. Спать хочется ужасно, но он только морщится и продолжает выслушивать человека напротив. Мужчина знал, что ситуация разрешима одним документом, знал, что приехал сюда по наитупейшему поводу, но злиться и с кем-то снова цапаться хочется в последнюю очередь.        — Поэтому поставка задерживается, а деньги уже переданы, — парень лет двадцати видно нервничает, крутит зажигалку в руках, пытаясь скрыть это. Совсем молодой, неопытный. Серёжа тоже таким был.       — И в чём проблема? Товар не месяц идёт, — Дмитриев берёт какой-то левый документ со стола, вчитываясь в размазанные чернила.       — Подумал, это может привести к излишним проблемам, — он пожимает плечами, не смотря на мужчину.       — Мальчик, ты даже не представляешь насколько серьёзны могут быть проблемы на самом деле у тебя в будущем. Ты, считай, даже до поверхности пиздеца не добрался. Задержка товара — роскошный минимум, — Серёжа говорит спокойно, почти безэмоционально. Он понимает его некомпетентность, но, не уважай он своего хорошего друга, этот мальчишка бы уже слетел со своего поста месяца два назад.       В ответ звенящая тишина, прерывающаяся только вошедшим. Миша.       — Блять, ты уже знаешь за Геннадьича? — ни «привет», ни «как дела».       — Доложили, — Дмитриев отрезает, чтобы не говорить об этом при посторонних ушах. Он кивает на дверь Мише, чтобы поговорить на улице.       Резкий ветер одаёт приятной прохладой, пока мужчина пытается поджечь сигарету. Струев безмолвно стреляет одну из пачки, любезно протянутой, нервно постукивая кроссовком по пыльному асфальту. Дмитриев чувствует его нервозность и задумывается о том, что слишком часто стал прознавать и считывать эмоции других людей. Порядком заебало.        — Пиздюк сегодня поедет к нему, чтобы узнать информацию. Он даже не в курсе, что едет к трупу, блять, — парень матерится безбожно, выдыхая дым в сторону.       — Ты-то с хуя нервничаешь? — вопрос для их ситуации достаточно приемлемый. Миши не было при убийстве, он не знает мальчишку, не был соучастником. Почему его так трусит?       — За твою жопу переживаю, — Струев корчится, — Геннадьича жалко.       И снова это дурацкое чувство понимания. Он прекрасно видел, как этот мужичок преклонных лет был дорог Мише. Он многому его научил, наставлял, давал советы, заботился. Серёжа всегда шутил, что Алексей Геннадьевич потерянный дед Струева. Их связь была очевидна. Очевиднее того факта, что парень сейчас старался прятать эмоции скорби, потому что знал, что в том бизнесе, в котором он варится, это неуместно. Тут умирают постоянно за свои мелкие идеалы, непонятные идеи. За деньги. В основном за деньги. Лить слёзы было глупо. Но Дмитриев не сказал бы ни слова, если Миша расплакался прямо перед ним.        — Ебанный червяк влез, — Миша не смотрит на мужчину, лишь сжимает зубы, пытаясь согреться руками.       — Это мои виноваты в любом случае, — Серёжа парирует, сжимая сигарету, будто забывая, что она вообще-то может сломаться.        — Если бы не эта мразь, им такое даже в голову бы не пришло, — Струев корчится в сотый раз за диалог, туша сигарету о землю, выкидывая бычок в ряда стоящую мусорку. — Хули ты не подстрелил его?        Серёжа не знает. Он был ребёнком. Он не был причастен к злодеянию своего отца, не был причастен к его долгам. Возможно, Дмитриев его вообще спас, учитывая обстоятельства. Мальчика бы продали ради грамма какой-нибудь дряни с пятиминутным эффектом. Мужчину передёргивает. Он знал, что творилось с детьми, которых продали за наркотики, пока во главе этой блядской организации был ещё его живой отец. Конечно, он скрывал и ничего не пояснял сыну, делал из себя святошу. Серёже хватило ума прекратить этот мрак сразу после смерти своего папаши.        — Надо было, — врёт. Он бы не стал этого делать, даже зная все последствия. Совесть бы замучила. Отец бы прямо сейчас рассмеялся ему в лицо, покрутил у виска и прочитал лекцию о том, что совесть — навязанный социальный конструкт для нищих и жалких подобий людей, которые никогда не смогут подняться на вершины. Серёжу передергивает. День сегодня не задался однозначно.       — Отпиздить бы его, сука, — Миша поднимает голову в направлении небосвода, прикрывая глаза.       — Даже не ебу, как его зовут, — Дмитриев не то что бы врал. Недоговаривал. Он просто не помнит. Забыл, вытолкнул из памяти. Фиксироваться на таких воспоминаниях хотелось меньше всего.       — Димка Ицков, — Струев хмыкает, — Я поеду туда. Хотя бы посмотрю в глаза ему.       — И нахуя? — Серёжа тушит сигарету, чувствуя что пепел уже обжигает пальцы.       — Да он охуеет знатно, когда узнает, что поехал к трупу. Посмеемся. Поехали со мной? — Миша ухмыляется.       Серёжа в ответ не смотрит, пожимает плечами и надеется не сойти в моменте с ума. Пятнадцать лет прошло. Пятнадцать. Он увидел сотни убийств, убивал сам, видел приходы и передозы, терял близких людей. А триггер на те злосчастные воспоминания остался точно такой же. Он не хочет видеть этого парня. Не хочет знать, каким он вырос, как он выглядит. Не хочет ничего общего иметь со всей этой ситуацией.        Но соглашается всё равно.

***

      Дима хмурится. Адрес правильный, он перепроверил тысячу раз. Неприглядная хрущовка, только один Бог знает как продержавшаяся до наших дней. Людей на улице почти нет, потому что накрапывал дождик, гасящий все желания на улицу соваться в принципе. Одинокие подростки в наушниках с банками то газировок, то энергетиков в руках бродили единично, заставляя Ицкова вздрагивать и переставать постоянно думать.        Просто позвонить в домофон. Просто поговорить. Никто и ничего плохого ему не сделает, он уверен. Потом он спокойно уедет отсюда и больше не вернется. Ну, Дима искреннее на это надеется. Интересно, бабушка сейчас варит суп? Или засмотрелась своё любимое шоу на Домашнем? А чем занята Женя? Ругается с кем-то в твиттере из-за политики? Дима пытается отвлечься от нервных подрагиваний, которых сам до конца не понимает.       Подъезд, на удивление, был открыт, а домофон сломан. Лестничная клетка не выглядела особо презентабельно, хотя, если честно, у Ицкова вопросов было бы больше, будь она вылизана до идеала, а сколов в краске не было видно. Пятый этаж, девяностая квартира. Он, кажется, заучил этот адрес наизусть. Лифта не было, поэтому пришлось подниматься своими силами.       Дверь в нужную квартиру выглядела обычно. Не примечательно. Но она была открыта, отчего Диму посетили сомнения, а стоит ли оно вообще того. Но несколько лет поиска не должны были проходить вот так зря. Он, конечно, сначала стучит, но из-за отсутствия хоть какой-либо реакции дергает ручку.       В квартире холодно, пахнет сыростью. В ней темно, а по первому впечатлению очень тесно. Будто тут не живут, а иногда приходят переночевать.       — Эм, есть кто-нибудь? Здравствуйте? — и снова нет ответа.       Может, куда-то вышел, но забыл закрыть дверь? Дима разувается, проходя чуть дальше. Какой-то потрепанный диван, старый сервиз, пепельница, телевизор, газета за прошлую неделю, пульт. Вроде, не заброшена.        — Меня ищешь? — Ицков дёргается. Стоит истуканом, чувствуя холодный взгляд на затылке. Будто что-то знакомое. Будто ему сейчас грозит опасность уровня сто по десятибалльной шкале. Дима разворачивается медленно. Слишком.       А потом жалеет. Потому что натыкается на ледяной взгляд голубых глаз. Тот самый.        Дима не может ошибаться. В нескольких шагах от него стоял убийца его родителей, человек, которого он ненавидел всем сердцем с самого детства. Стоит и ухмыляется. Так, будто это всего лишь игра.       Ицков понимает, что влип.