Ежедневное хлебное чудо

По утру воскресенья, проснувшись пораньше, Дилюк с десяток минут лежит, вспоминая и осознавая вчерашний день. Все случившееся кажется ему странным наваждением, сном во время сильной простуды, такой, когда простыни липнут к горячей и потной коже, а кислорода не хватает даже при распахнутом окне. Но вот он, вот его руки — легкие разводы от масляных красок все еще угадываются среди неровных складок и нахлестов шрамов на коже пальцев. Если поднести ладони совсем близко к носу и принюхаться, поверх запаха мази от ожогов и мыла проступит резкими нотками разбавитель. Вчера, после того как он, задумчивый и пыльный, спустился вниз, к Кейе, у них случился долгий и откровенный разговор, постепенно перетекший в плотный ночной перекус на кухне, а затем — в молчаливые минуты на крыльце, бок о бок, среди морозной зимней тишины, черноты ночи и пустого беззвездного неба, затянутого низкими бурыми тучами. Кейя рассказал ему о том, каким видел Крепуса сам — и в каких-то моментах это настолько не совпадало с мыслями Дилюка, что казалось, будто они вспоминают о двух разных отцах. В этом тоже была логика. Отец не воспитывал Кейю, а направлял, подсказывая и делясь опытом, не загоняя в рамки. Он дал ему так много свободы, но не начертил под ногами ни одной дороги. Лишь дал сапоги, в которых предстояло пройти будущий путь. Кейе тоже было сложно, в других ситуациях и другое время, и, наверное, все было бы намного проще, умей они в юности обсуждать не только стратегии бесконечных боев, на спор придумывать новые сорта вин и проказы одну безумнее другой. Чем старше Дилюк становится, тем яснее понимает — для определенных событий, разговоров и откровений существует определенное время. Такое, что, кажется, случись этот разговор раньше или позже, все было бы не так, незрело и неокончательно. Смог бы он любить Кейю правильно в свои восемнадцать? Так, что кажется, будто в груди вместо одного сердца — два, видеть в нем не соперника, не товарища, не головокружительное увлечение, с которым еще толком не знаешь, что делать, а отдельную, полноценную личность, человека, которого выбираешь сам и который выбирает тебя в ответ. Любить его так, как он действительно этого заслуживает. Зная тайны, принимая несовершенства, характер, так не похожий на свой собственный. Умело тушить в себе порывистое, чрезмерно эмоциональное пламя, толкающее на глупости. Топить чужой отстраненный лед, который был там всегда, еще до проявления элементарной стихии ей подстать. Он никогда этого не узнает, но уверен точно, что сейчас любит его безмерно. За то, как Кейя внимателен к нему. Как слушает и слышит — и Дилюку не нужно вспыхивать, словно стог с сеном от неосторожной искры, чтобы быть замеченным и понятым правильно. Знание того, что его ждут, к нему тянутся — поступками, словами, жестами, выборами — еще никогда не случалось с ним прежде настолько безусловно. Когда утром он вновь поднимается на чердак, по пути огладив отцовский плащ по плечу — осторожно, но с искренней любовью — подходит к мольберту, незакрытым краскам, не вымытым кистям, которые вчера оставил, словно в трансе, берет картину в руки и относит вниз, Кейя первый, кто видит его новую попытку. С гордостью, все тем же странным налетом легкой меланхолии и пузярыщимся, пьянящим чувством радостной тревоги Дилюк показывает нарисованный хлеб на холсте. Кейя серьезно кивает, подходя ближе. Рассматривает рисунок, не касаясь еще не до конца засохших масляных штрихов пальцами. Видимо, помнит правила еще с юности, и от этого внутри у Дилюка вспыхивает пряное, потрескивающее пиро-энергей чувство нежности. Вместо картины Кейя касается Дилюка: ободряюще сжимает талию, сгиб ладони скользит по бедру, всего пара прикосновений — и Дилюк забывает о нерешительности и волнении, словно спрыгивает с небес на понятную, знакомую землю, где рядом с ним стоит самый дорогой человек, которому не страшно показывать и эту часть себя. Пусть он вырос и стал шире в плечах — видят ветра, каждое второе утро он бреется, страшно подумать — но здесь и сейчас почему-то все равно ощущает себя тем самым шумным мальчуганом, что топтался поблизости последние несколько дней. Легко быть воспоминанием самого себя: призрачными руками не удержишь даже самую легкую картину. Ни красок, ни кисточек, ни волнения, на уме — одни шалости и смелые мечты. — Красиво получилось. Повесим на кухне? — вот и все, что говорит Кейя. А затем мягко целует Дилюка в щеку, скрываясь в ванной, оставляя его стоять посреди спальни — удивленного, довольного, счастливого и все такого же запутавшегося, словно клубок из сотни разноцветных шерстяных нитей. Хорошо. И здесь он смог положить начало чему-то. Новому, хорошо забытому старому, и, как уже подсказывает Дилюку собственный опыт, приобретенный за последние полгода, наверное, стоит заранее заказать побольше холстов, кистей и новых красок. Нужно постараться как следует набить руку и вспомнить все премудрости портретной живописи. И обязательно написать Кейю. На огромном холсте, в окружении лилий калла и травы-светяшки. *** Поездка в город помогает окончательно прийти в себя и вернуть мысли в нужную колею. Они отправляются вместе — посмотреть, как украсили главную площадь и выбрать продукты для праздничного стола. По сравнению с последними неделями, месяцами, после всего, что произошло, подобные простые и понятные планы кажутся Дилюку чем-то сокровенным. Он думает об этом всю долгую, спокойную пешую дорогу, которую они преодолевают, размышляя каждый о своем, и приходит к еще одному житейскому выводу: все кажется ему таким важным и серьезным, потому что он наконец смог окончательно перестроиться. Привыкнуть к спокойствию родных земель, переключиться с битвы на обычную жизнь, и теперь проблемы, о которых он не мог и помыслить во время своего похода во имя мести, вдруг стали из невообразимых — важными. Вот что сбивало его с толку последние недели. Помимо всего прочего. Интересно, до чего он додумается спустя еще несколько лет? Так недолго пополнить ряды философов из академии Сумеру. А ведь раньше по дороге от винокурни до города он суматошно планировал ближайшие сутки, пытаясь успеть поработать в баре, уладить все дела в городе и выловить как минимум парочку нарушителей порядка с наступлением темноты. Сейчас большая часть из этих забот словно отошла на второй план, и — очередное озарение, пока носки его ботинок становятся все более и более бежевыми от придорожной пыли — глобальной катастрофы все еще не произошло. Винный бизнес все так же процветает, бар работает без перебоев, а редкие рыцарские патрули, встреченные по пути, выглядят все так же скучающе. Он клятвенно обещает себе подумать над всем этим серьезнее чуть позже. А сейчас просто наслаждается моментом: благодаря пешей прогулке перепад температур на разной местности ощутить особенно просто. На склонах с виноградниками холодный ветер постоянно бродит вокруг, играючи пытаясь укусить за щеки, залезть под одежду, но чем ближе они оба подходят к главным воротам в город, тем теплее становится. Здесь, среди знакомых белых домов и мощеных улочек, так легко забыть о том, как быстро одно время года сменяет другое: цветы по-прежнему цветут в кадках, большинство горожан ходит в той же одежде, что и летом, а приезжие торговцы снимают с себя теплые свитера с накидками, смахивая быстро тающий снег с нагруженных повозок, едва миновав ворота в город. Бродить вдвоем по рынку, не торопясь и не выискивая в толпе прохожих кого-то определенного, доставляет Дилюку искреннее удовольствие. Как давно они делали это вместе в последний раз? Уже и не вспомнить. Скорее всего, еще до его ухода. С тех времен мало что изменилось — и Дилюк как человек, тоже владеющий бизнесом, не может не радоваться подобному постоянству: все те же лавки, все те же лица, пусть и немного изменившиеся со временем. Многие узнают его, кивая или протягивая руку для приветствия, но не отвлекают на беседы — предпраздничная пора, улицы вокруг гудят от толпы, Кейя то и дело прижимается к его боку, шепча теплыми губами прямо в ухо очередную шутку или предложение купить что-то определенное. Несколько раз его юркие, чересчур длинные руки оказываются у Дилюка под камзолом. Жажда поцеловать хитрый изгиб тонких губ из раза в раз становится все нестерпимее. Они снова играют в ту же игру — долгое томление без шанса на быструю, яркую разрядку, и Дилюк наслаждается каждой минутой. Из раза в раз расслабляться получается все быстрее, и вот он уже сам украдкой целует не по погоде голую смуглую шею, укрытую только белым мехом с боа, ласкает пальцами затянутые в перчатки ладони и специально встает так, чтобы быть ближе, чем это диктуют приличия. Окружающим все равно нет до них никакого дела, и игра начинает набирать обороты, когда Кейя тянет его в переулок за Долей Ангелов. Там, среди стройных рядов бочек, они целуются долгие сладкие минуты, посмеиваясь, а когда возвращаются обратно на людные улицы, Дилюк уносит на губах сладкое тепло чужих губ, а на ладонях — очертание упругой задницы. В какой-то момент Кейя, последние полчаса из чистого принципа доказывающий, что половину выбранных блюд можно запекать в вине или другом алкоголе, наконец устает спорить, шутливо фыркнув напоследок, переплетает пальцы с пальцами Дилюка в открытую и зовет к палаткам с овощами и фруктами. — Эмбер рассказала мне, как запекать перцы так, чтобы они не горчили, — Кейя наклоняется над прилавком, смотря на еду внимательно, но отстраненно. Теперь Дилюк действительно видит разницу между ними обоими в подходе к выбору продуктов. Пусть их общее отношение к ингредиентам осталось прежним — всегда хотелось чего-то свежего, чистого и без плесени — Кейя обычно не шел дальше. Дилюк, за последние месяцы со скрупулезной внимательностью разглядывающий даже крохотные тминовые семечки для посыпки будущего хлеба, стал намного придирчивее в некоторых выборах. Но где-то в глубине души все равно остался тем самым диким и голодным глупцом, что потерялся среди таежных лесов Снежной по осени и неделю питался одними грибами да перезревшими ягодами. — Помнишь скрягу Эрна с мельницы в Спрингвейле? Дилюк положительно мычит вместо ответа, раскладывая внутри своего разума питательный салат, который традиционно подают на стол по праздникам, на список ингредиентов и пытаясь прикинуть, чем бы заменить редкое и горчащее перечное масло, прописанное в рецепте, когда прямо перед ним вдруг возникает большой, красный и весьма фигуристый перец. — Ну один в один его подбородок! — Кейя смеется, прищурив глаз, и Дилюк поджимает губы в ответ, улыбаясь, потому что все, что ему хочется на самом деле — целовать это несерьезное лицо снова и снова, пока не сможет добиться хотя бы легкого румянца на смуглых щеках в ответ. Кейю по-прежнему страшно сложно смутить. Даже сейчас, в момент, когда большой палец Дилюка ласкает его ладонь, забравшись под узкую черную перчатку, тот идеально держит лицо, совершенно не подавая вида. Если бы Дилюк не слышал его сбитый и заполошный пульс через вены на запястье, вовсе бы подумал что тот даже не заметил. Но Кейя замечает. И наслаждается. Кейя, всегда ворующий все внимание себе, сегодня старается как можно меньше выделяться на фоне толпы, держится рядом, говорит тише, спорит искренне, и вот такой легкий и веселый, он просто сводит Дилюка с ума. Хоть возвращайся обратно на задний двор бара, закидывай его в большую бочку из-под вина, запрыгивай следом и закрывай крышку изнутри. Беатрисс, наблюдая за их разговором из-за прилавка, вначале намекающе откашливается, а затем притворно хмурится: — Капитан Кейя, ну в самом деле. Какие подбородки. Дилюк помнит ее еще совсем молодой — юную девушку с растрепанной русой косой, половина его отряда вечно тормозила у ее лавки, отдавая последние гроши за неспелые яблоки и груши только чтобы купить хоть немного внимания зеленых глаз. Теперь она замужем, и, как он слышал, растит детей. И работает все здесь же, одна — муж уже несколько лет прикован к постели после неудачной встречи с митачурлом. Хорошо, что теперь таких трагедий уже не случится. — Ставлю галеон на то, что вы со мной совершенно согласны, — Кейя достает свою счастливую монетку, ловко подкидывая и пряча обратно в ладони, и магия свершается снова: Беатрисс закатывает глаза, отмахиваясь, но затем шуршит упаковочной бумагой, заворачивая тот самый перец, и вручает отчего-то именно Дилюку, при этом улыбаясь знающей, веселой улыбкой: — Забирайте, раз он вам так понравился. Она явно имеет в виду не перец. Дилюку только и остается, что благодарно кивнуть. Затем это повторяется вновь: Куинн из лавки с крупами, Брюс, подрабатывающий сегодня на продаже мяса, Сара и Бланш — все дарят им что-то от себя, отказываясь принимать оплату. В конце концов приходится зайти в Долю Ангелов, чтобы распорядиться о вручении подарочных бутылок сидра для каждого торговца, но даже после этого Дилюк не может не думать об этом. Кейя, наблюдающий за его задумчивостью, лишь весело фыркает, вернувшись из ледника, в котором наморозил побольше льда для напитков. Помогая распределить часть подарков из чужого подпространства в свое, Дилюк интересуется: — Ты всегда так ходишь по рынку? Тогда это было бы логичным — подобная любовь горожан к капитану кавалерии, человеку, сохраняющему их покой и благополучие изо дня в день. Своей роли Дилюк в этом не видит, оставив пост много лет назад. Сейчас он — владелец прибыльного бизнеса, не последняя фигура в городском совете, но помимо этого — точно такой же горожанин. Его маскировка не могла быть так плоха. Информаторы бы сообщили. — На самом деле нет. Я все еще самый преданный посетитель столовых Ордена, — Кейя рисует в воздухе призрачную миску, ложку и деревянную кружку, которую, как помнит Дилюк, в столовых Ордена использовали подо все — воду, чай, вино и лекарственные зелья. Вкус квашеной капусты и жаркого с картошкой и мясом тут же расцветает на языке — во времена рыцарства он на пятьдесят процентов состоял из этой простой, но сытной пищи, а на остальные пятьдесят — из усталости и нервов. Продолжая разговор, они покидают бар и сворачивают к фонтану — он, как и всегда, украшен особенно пышно. Лепестки цветов плавают в воде даже сейчас, в середине декабря. Пестрые ленты пляшут на ветру. Кейя присаживается на белый мрамор чаши, вытягивая длинные, красивые ноги в высоких сапогах, опирается руками позади себя, красуется, преломляясь всеми оттенками бирюзы и серебра. Дилюк смотрит, чувствуя легкое покалывание в ладонях от жажды прикоснуться, огладить, прижать к себе ближе, дышит свежим зимним воздухом и чувствует себя немного пьяным, немного юным, очень довольным. — Помнишь, нас по юности вечно подкармливали после ночных дежурств? — Кейя подцепляет нарядную ленту, привязанную к фонтану, и вертит между пальцами. Дилюк не хочет оказаться на ее месте — он еще не настолько одержим, но оторвать взгляда тоже не может. Сквозь сладкую патоку влюбленности неспешно проплывают мысли: о том, как именно видит его город, его жители, что все, по правде, было здесь, прямо под носом, а он не видел и не понимал, занятый тяжкими размышлениями и самокопанием. — Это было давно. Я думал, все изменилось, — Дилюк все же отвлекается на секунду — прошедшая мимо стайка сестер церкви ведет себя слишком шумно. Краснощекие и шепчущие что-то друг другу, они то и дело прикрывают рты ладонями и бросают в их сторону многозначительные взгляды. Они видят и понимают так просто. Ему стоило бы у них поучиться. — Ничего не изменилось. Настаивая, Кейя протягивает ему руку, зовя к себе, и Дилюк садится рядом, оставив между их бедрами небольшое пространство. — Мне кажется, что все дело в тебе. Или во мне. Или в нас обоих. За последний год мы так или иначе спасли половину всего этого товара. Я днем, а ты ночью. Пусть они и не всегда знают, но, видимо, пытаются сказать спасибо. Последние слова Кейя договаривает уже шепотом, вновь склонившись к уху Дилюка. Это становится привычкой слишком быстро: тактильный контакт при первой же возможности, близость тел, разговоры, часть из которых они выписывают друг на друге касаниями, смыслами, тоном голоса. Дилюк помнил о приличиях еще этим утром. Но ничего не может с собой поделать: его тянет к Кейе со страшной силой, иначе сладкое томление, восторг, что переполняет его каждую минуту, что они находятся вместе, разъест его, словно ядовитая слаймовая жижа, и оставит после себя дыру на месте сердца. За последнее время было слишком много откровенных открытий. — Я делаю все это не для этого, — он понимает, что спорит на абсолютно глупую тему. Но это важно для него — потому что смысл его ночной службы действительно не в том, чтобы получать благодарности после. Кейя понимающе прикрывает глаз, вновь наклоняясь ближе, закрывая собой весь мир вокруг — фонтан, площадь за их спинами, говорит искренне: — Солнце мое, я знаю. Словно услышав его слова, настоящее солнце выходит из-за белой зимней пелены, затянувшей небо за последние часы, и светит прямо на них — ярко, слепяще, лучи скачут вокруг фонтана, перемешиваясь с брызгами воды, в пару мгновений создавая в пространстве с десяток радуг. Дилюку кажется, что он слышит знакомый мелодичный перебор струн лиры. Прохожие ахают, поднимая лица к небу, отвлеченные светом, в общем радостном гомоне тихо, но отчетливо шелестят перья в мощных крыльях. Воздух становится слаще — так пахнут поздние красные, наливные яблоки, что от морозов становятся только сочнее. Все это неважно — важно только то, как Кейя выдыхает ему теплом в губы, разделяя очередной — один из десятков, сотен поцелуев, что уже случились с ними сегодня. Дилюк целует его в ответ, в этот самый светлый миг, наполненный волшебством, и ни о чем не думает, ни о чем не беспокоится. Город принял его — а он заметил только сегодня, старые времена прошли — и он с трудом отдирает их ошметки от себя, слой за слоем. Разговорами, встречами, поступками. Этим волшебным утром, которое они с Кейей провели, словно прожившая сорок лет рука об руку семейная пара, выбравшись на привычную прогулку за продуктами на площадь. Он привыкает к мысли о том, что теперь не один. И все, чего ему хочется, мечты и желания, действительно могут сбыться. Все хорошо. *** Как он и желал, последние недели перед праздниками пролетают в один миг. Казалось, будто бы еще вчера он выбирал для начинки сушеные фрукты, орехи и ягоды — те самые ингредиенты, что помогут превратить тесто из обычного, подходящего для хлеба, в тесто для праздничного кекса, особого, пропитанного ромом и традициями. И вот он открывает глаза утром, просыпаясь от деликатного стука служанки в закрытую дверь спальни, находит среди одеял и подушек Кейю, они тратят несколько долгих, ленивых минут на поцелуи со вкусом застарелого зубного порошка, а настольный календарь гордо сообщает дату — последний день уходящего года. Время долгожданных праздников. Альбедо и Кли спускаются с Хребта всего спустя какой-то десяток минут. Кейя уходит встречать их, широко позевывая и не желая выпускать из рук большую кружку горячего кофе с молоком. Перед выходом он кружится по кухне, словно беспокойный шмель, открывает и закрывает шкафчики, ворчит себе под нос, облетая Дилюка, пока не находит банку с медом. Жужжащее мельтешение тут же прекращается, Кейя зачерпывает большую ложку золотистого, тягучего нектара, победно топит в чашке с кофе и только после этого выходит за порог, на прощание припечатав горячий липкий поцелуй у Дилюка на лбу. Сам же Дилюк задумчивым сонным взглядом осматривает дремлющую кухню: чистые столы и пока еще закрытые дверцы шкафчиков, неразоженную печь и вздыхающий остатками пара чайник на плите — они не разжигали огня, и Дилюк просто вскипятил его, прислонив ладонь для экономии времени. Совсем скоро все это пространство будет наполнено людьми — Дилюком, Кейей, Кли, он уверен, тоже захочет помочь, Аделинда обязательно придет поддержать советами и умелыми руками, и пространство вспыхнет, расцветая вкусами, запахами, жаром и разговорами, а вслед за ним проснется и остальной дом. Но как же приятно видеть кухню и другой — в тихом спокойствии, где на чистых столах за ночь еще не успела скопиться пыль, а помытые с вечера формы для выпечки и кастрюли спят на полотенцах, сбившись в кучу, словно стадо черных чугунных овец. В старые добрые времена, когда маленькие Кейя и Дилюк лепили имбирные пряники на все праздники, отец возился в главном зале, украшая елку, а Эльзар тяжело вздыхал над бумагами, как всегда опоздав с годовыми отчетами и сметами. С последнего общего праздника прошло больше четырех лет, и вот наконец Дилюк чувствует это позабытое ощущение предновогоднего нетерпения, атмосферу праздника и счастья, которые никак не мог найти до этого в других местах и людях. Он ждал этот день все последние две недели. Кажется, только здесь он может испытать это вновь, найти среди полок ту самую крохотную баночку с тертым сушеным имбирем, старые конвертики с разноцветными порошками для покраски крема, отряхнуть от пыли, вытащить на свет, разложить напоказ, на выбор, и разрешить себе прикоснуться. До этого года он не задумывался обо всем этом: праздники обычно проходили мимо, знаменуя лишь смену времен года, в чужих странах были непонятные, чуждые традиции, да и повода отмечать как-то не было. Нет никакого веселья в том, чтобы праздновать что-то в одиночестве. В этом году все иначе. С правильными людьми в нужном, драгоценном сердцу месте. Будь воля Дилюка, он бы накрыл стол на кухне. Слишком много всего связано с этим местом, даже в спальне он не чувствует себя так по-особенному комфортно, как здесь, но людей неожиданно больше, чем вмещает стол для готовки по центру кухни, и он со вздохом откладывает эту мысль в закрома сознания. В конце концов, этот Новый год — первый общий праздник в череде прочих, что ожидают их впереди, и, кто знает, возможно, и на следующий крупный праздник Кейя сможет отвоевать себе несколько свободных дней и отдохнуть дома? Для двоих здесь точно хватит места. Но сегодняшний праздник не про это. Кейя возвращается, ведя с собой гостей. Кли восторженно хлопает в ладоши, расправляя складки на своем праздничном красном платьице, Альбедо скупо кивает из дверного проема, поддерживая большую зеленую ель на своих гео-цветках, плывущих по воздуху, Кейя идет следом, неся в руках большую кадку с землей, чтобы зафиксировать праздничное дерево, отвратительно бодрый для такого раннего утра Эльзар сбивает подмерзшую грязь с ботинок у входных дверей. Дилюк, кажется, успел вдохнуть и выдохнуть, моргнуть всего несколько раз, а привычная суматоха уже здесь, обступает его со всех сторон, смешливая и радостная, и все, что остается — подняться наконец с полюбившейся низкой табуретки у печки и ухнуть в общую кутерьму следом, прикусив щеку изнутри от накатившего предвкушения. Внутри шипят и пенятся перемешанные в крепком коктейле радость и нетерпение. — А потом посадим ее за домом. Сможешь намешать зелье для быстрого роста корней? — голос Кейи из гостиной звучит приглушенно, золотая гео-пыль висит в воздухе, мерцая, Дилюк помогает Кли забраться на высокий стул, пододвинув его поближе к столу, предлагает чай с кексами, вежливо отказывается от предложения разжечь печь с помощью бомбочек, и завязывает распущенные до этого волосы в высокий хвост. Вчера Кейя смог закончить все дела в Ордене в самый последний момент и добрался до винокурни только глубокой ночью, заранее прислав быстрого голубя, чтобы предупредить. Дилюк вышел встречать его на крыльцо, чувствуя себя странно и ново среди привычной темной тишины, потому что затем в безмолвие декабрьского холода ворвались теплые объятия, горячие поцелуи, быстрый сбивчивый рассказ о том, как прошел чужой день, несколько шуток, и, наконец, долгожданный сон в общей кровати. Меньше пяти часов назад Кейя целовал его в шею, кожа все еще помнит эти касания, и сейчас он тоже может напомнить себе о них, проведя по этим местам ладонями, находя выбившиеся из хвоста пряди. Словно два абсолютно разных мира — темный, тихий и личный, их, один на двоих, наверху в спальнях, и яркий, солнечный, морозный и шумный, здесь — на кухне. Как всему этому удается происходить в одном пространстве дома? Удивительно. — Через два дня пришлю тебе птицу с готовым образцом, — Альбедо отвечает с привычным безразличием. Дилюк искренне не понимает, что именно Кейя и Кли смогли разглядеть в этом человеке, больше похожем на золотую, идеальную статую, а не на живое существо, меловые каньоны на границах с Ли Юэ, красная кровь на белых драконьих костях, но, в конце концов, и не Дилюку судить — он сам научился улыбаться снова только этой осенью. Даже то, что Кли так спокойна и дружелюбна к нему самому, случилось благодаря Кейе — и его бесконечным сказкам об Алом рыцаре Рассвета, которые, как оказалось, он рассказывал Кли все последние года, превращая Дилюка из обычного человека в невероятного героя в детских глазах. Сейчас она смотрит на него так же, сидя за столом на высоком стуле. Ускользающее яркое пламя, искры тихого хихиканья, Кли громко отхлебывает горячий чай, не морщась, и восторженно наблюдает за тем, как Дилюк месит первые порции теста — для хлеба к закускам или булочек, он еще не решил окончательно. Этот процесс становится для него столь же обыденным, как и дышать, и стоит ему войти на кухню, встать к столу, и все знакомые до каждой мучной песчинки ингредиенты словно сами сползаются к нему из ящиков и со шкафов, покорные и нетерпеливые, жаждущие стать прекрасным штолленом. Освобождая больше места на столе, Дилюк замечает, что Кли съела всю тарелку с печеньем и сейчас допивает вторую чашку чая. Оказывается, что завтракала юная леди еще затемно, в лаборатории в самом центре Хребта. Решение проблемы само просится на язык: — Хочешь, приготовим что-то сытное перед тем, как делать штоллен? И покушаем все вместе. Сейчас они только вдвоем на кухне. Дилюк с куском теста в руках и Кли, внимательно наблюдающая за каждым его действием с неподдельным интересом. Это напоминает ему кое-что, произошедшее в самом начале осени, на этом же месте, пусть с того времени и случилась глобальная перестановка, а часть старой посуды и сковородок сейчас и вовсе коптилась где-то в ущелье Дадаупа, на неутомимым пламени костров. Кли, словно его собственное отражение, такая же красная и удивленная, отвечает с энтузиазмом: — Пельмешки? Они похожи на маленькие бомбочки. Тоже с начинкой. Я буду помогать! Дилюк важно кивает и приносит из ледника овощи и мясо. Вот как чувствовала себя Аделинда в тот момент? Позже, в свободную минуту, нужно будет обязательно найти ее и крепко обнять еще раз. *** Тесто для пельмешек простое до безобразия: нужны только мука, яйца, соль, горячая вода и подсолнечное масло. Четыре неизменных составляющих, при смешивании всегда превращающиеся в желтоватое, цвета яичной скорлупы, тесто, которое не липнет к рукам и способно растянуться в огромное полотно. Дилюк, мыча себе под нос от старательной сосредоточенности, накрывает им в итоге весь стол для готовки, составив все миски и пиалы прочь. Кли забирается на свой стул с ногами, но все равно не дотягивается до конца стола и отказывается от скалки, которая по размерам больше и длиннее ее самой. Вместо этого Дилюк вручает ей старенькую чашку, которую в случае чего будет не жалко разбить и показывает, как вырезать кругляшки под будущие пельмени. Он не помнит, где и когда научился этому рецепту, но точно помнит, как давным-давно они вместе с отцом готовили что-то похожее. Именно Кейя тогда насыпал в свою порцию теста слишком много соли, расстроился, надулся от обиды, словно анемо-слайм, но не заплакал и долго не хотел признаваться, что что-то не так. Кривоватые, белые и немного шершавые от кристаллов соли фигурки разных животных и монстров были слеплены как раз в тот вечер. Из огромного тонкого пласта выходит целых три внушительных стопки одинаковых плоских кружков из теста. Выслушав тихую, но очень искреннюю просьбу от своей юной помощницы не класть в фарш лука, Дилюк заменяет его тертыми кабачками, сыплет меньше перца, больше свежих душистых трав, а затем терпеливо показывает несколько раз, как правильно укрыть мясной шарик тестом, укутывая со всех сторон так, чтобы тот не расклеился при варке. У Кли, конечно, не получается ни с первого раза, ни со второго — но она не расстраивается, как опасался Дилюк, а придумывает другой способ. Маленькая и сосредоточенная, она сидит, склонившись над столом, и Дилюк оставляет ее на время, отойдя к плите, чтобы поставить большую кастрюлю с водой, а по возвращении не может сдержать улыбки — чужие пельмешки похожи на фонтейнских пухленей, продолговатых и толстеньких, с плавниками на том месте, где Кли решила приплюснуть края теста друг с другом. — Елка установлена, а у вас, я вижу, уже готова целая армия съедобных снежков? — Кейя заходит на кухню за графином воды, стряхивая с плеча несколько налипших смолистых еловых иголок. Встрепанный и домашний, он напоминает Дилюку самого себя с месяц назад, только вернувшимся из лагеря хиличурлов, уставшего, но довольного, и не подарить ему короткий, но искренний поцелуй — выше его возможностей. Дилюк терпеливо дожидается, пока Кли закинет пельмешки в воду. Осторожно помешает по часовой стрелке, держа длинную деревянную ложку обеими руками. Слезет со стула и, благодарно кивнув им обоим, убежит красным ураганом в соседнюю комнату, сопровождаемая советом Кейи вымыть руки с мылом несколько раз, чтобы избавиться от налипшего теста. Рука Кейи все это время отдыхает у Дилюка на талии. Большой палец поглаживает круговыми движениями точно над поясом брюк, остальные пальцы скользят, играя на Дилюке, словно на пианино, ответить на прикосновение хочется так сильно, что начинает печь центры ладоней. Еще несколько секунд. Хлопок двери, удаляющийся топот красных ботиночек. И, вот оно: — Иди сюда, — Дилюк присаживается на стол позади себя, тянется в поцелуй, встречаясь с Кейей где-то на середине движения, ткань одежды под голыми ладонями, бьющийся пульс на смуглой шее, от Кейи пахнет хвоей, гео-пылью и медом. Они прижимаются телами друг к другу, сплетаясь, Дилюк выдыхает через нос, наслаждаясь мягкими губами, гладким мокрым языком, вылизывающим его рот, и тем, как жаркое, довольное томление вновь просыпается внутри грудной клетки. Оторваться невозможно, но Кли вернется совсем скоро, поэтому спустя пару минут они все же прекращают, напоследок соприкоснувшись лбами. Запечатать бы этот момент в желтых кристаллах стихии камня, как элементальных бабочек в янтаре. — Ты знаешь, она вообще не очень любит готовить. Постоянно расстраивается от того, что вся еда выходит горелой, — Кейя все еще рядом, слишком близко, стоит, положив подбородок Дилюку на плечо, пока тот быстро обивает оставшееся тесто и раскладывает по формам для выпечки. Еще одно маленькое чудо, которое Дилюку почему-то упрямо хочется называть судьбой — сразу, с первых секунд после возвращения, он воспринимает Кейю как что-то родное и безопасное в своем личном пространстве. Любые прикосновение, любое расстояние между их телами, даже когда они еще не не были так близки, ощущается спокойно и естественно. Даже к Аделинде ему пришлось привыкать несколько месяцев, чтобы перестать напрягаться, вздрагивать, ожидая удара или атаки, которых, естественно, никогда не произошло бы, но уставшему после четырех лет постоянно опасности и напряжения мозгу так просто это было не объяснить. Бодрствование, еда, отдых и сон в постоянном одиночестве. С Кейей рядом даже сон был спокойнее, если не считать редких тревожных пробуждений из-за холода. Но и с этим Дилюк вполне успешно справляется. — Я люблю горелое, — он говорит глупости и знает это, но голова совершенно отказывается работать. Кейя отвечает ему шепотом на ухо — самый банальный из всех возможных ответов, но это так трепетно и так по-настоящему, что сердце восторженно бьется в груди следующие полчаса. Это действительно происходит с ними обоими. “А я люблю тебя” — признания все еще свежие, словно принесенные с мороза цветы, и Дилюку совершенно не хочется думать о том, что через месяцы, годы, десятилетия он будет реагировать на все это спокойнее. Здесь и сейчас он радуется как ребенок. Стоит Кли вернуться на кухню, вытирая мокрые руки о подол своего платья, как атмосфера вновь меняется, возвращаясь в смешливую шумную суматоху, наполненную паром, исходящим от кастрюли с уже готовыми пельмешками. Пять минут, прошедших в легкой уборке, деловито выставленные баночки с перцами и несколько веточек укропа, которые Кли заранее попросила оставить на потом, и Дилюк наконец понимает, для чего все это было. Уже готовые, исходящие паром разномастные пельмешки, разложенные по тарелкам, вдруг получают мордочки, каждый — свою, перчинки-глазки и зеленые бровки, укропные улыбки, и в этот момент Дилюк впервые искренне сожалеет о том, что так и не приобрел у Маджори новомодный фотоаппарат: получилось настолько очаровательно, что действительно хочется запечатлеть это на память. Он и не думал, что еда может быть милой — вкусной, сочной, ароматной, желанной и необходимой, долгожданной, дарующей жизнь и силы, но даже в детстве отец строго следил за тем, чтобы они с Кейей не баловались за столом, уважая чужой труд. Кли тоже ребенок — но воспитанный Алисой, самой ветренной и свободной матерью на свете, гениальным алхимиком Альбедо и Кейей, от которого юная леди уже успела перенять привычку лукаво наклонять голову, смотреть в глаза с чарующей улыбкой и пробовать то, до чего сам Дилюк бы никогда не додумался. И все же — приятно узнавать что-то новое. Даже в том, что, казалось бы, и так знал от и до. *** Ближе к полудню на кухне становится еще теснее. Аделинда занимает печку и дальний стол, начав приготовление блюд для праздничного ужина, поэтому Дилюк, Кейя, Кли и две кастрюльки с интересным содержимым ютятся за главным столом. В дань старым традициям и для того, чтобы сухофрукты, ягоды и орехи в штоллене не пересушили тесто при выпекании, следует вымочить их в соке или алкоголе на протяжении нескольких часов перед тем, как поставить блюдо в духовку. Помня о том, что кекс будут есть не только взрослые, Дилюк специально заготавливает оба варианта. Стоит снять с кастрюлек крышки, и по кухне начинают ползти, перемешиваясь, два совершенно разных, но очень ярких запаха — цитрусов и алкоголя. Дилюк сливает обе жидкости в один графин и внимательно рассматривает разбухшие, яркие ягоды и кусочки фруктов, проверяя их на темные места или наличие плесени. — Эти сухие фрукты выглядят как камушки на берегу речки. Я часто собираю самые красивые и дарю рыцарям, — Кли аккуратно и старательно перекладывает орехи из общей кучи в отдельное блюдечко. Дилюк не спешит расстраивать ее тем, что вскоре все будет перемешано обратно, вместо этого они с Кейей на спор выпивают по чашке перемешанной заливки. На вкус просто отвратительно — смешение яркого, кисло-сладкого сока пузыринов и горького, дымного рома, но Кейя, скрививший лицо первым, и одержанная победа того стоит. Словно им вновь по шестнадцать, отец наказал выучить рецепты всех коктейлей из меню Доли Ангелов, и Кейя мужественно спасает даже неудачные варианты, выпивая все залпом. Помнится, в тот вечер Дилюк три раза таскал его на руках из маленькой спаленки на третьем этаже бара по всем скрипучим лестницам на улицу продышаться, затем обратно наверх, потом — снова вниз, и в итоге сдался и постелил матрасы прямо поверх сдвинутых столов в зале бара на первом этаже, чтобы больше не нести тяжелое мучающееся тело так далеко. Сам он в тот день попробовал многое, но всего по глотку, и был относительно трезв на свою же беду. Пусть ему и не сильно нравится вкус алкоголя, иногда стоит уступить в угоду общему веселью. — Мы с Дилюком в детстве собирали ракушки. У меня до сих пор лежат несколько дома, — Кейя, продолжая щурить глаз, наклоняется к Дилюку ближе, чтобы зарыться носом прямо в волосы на затылке и глубоко вдохнуть воздух, словно они только что выпили стакан огненной воды, а не ром с соком. К чести Дилюка, ему удается удержать лицо, пока по спине пробегает целый табун мурашек, прокатываясь с затылка, вниз по позвоночнику, и растекаясь по копчику. Жар на щеках скрыть, к сожалению, не получается, но Кейя умело ворует все внимание Кли на себя. Бросив лукавый взгляд на Дилюка, он подхватывает малышку на руки, кружа и подбрасывая в воздух, а потом осторожно ставит обратно на стул, напоследок пригладив взлохматившиеся волосы: — Удачи в кулинарных начинаниях, я оставлю вас ненадолго. И покидает кухню, зацепив с блюдца несколько пропитанных ромом орешков. Следующий час Дилюк и Кли старательно подготавливают все для главного, торжественного десерта: обваливают фрукты с орехами в муке, чтобы те не слиплись друг с другом внутри теста, замешивают муку, сахар, молоко и закваску, оба синхронно чихают от цедры с пузыринов, что поднимает в воздух целое облако мельчайших кислых брызг. В процессе Дилюк несколько раз искренне хвалит Кли — та, в отличии от него самого, очень осторожна при работе с ингредиентами и держит руки ровно над столом, не трогая лицо и уж тем более глаза. — Альбедо часто просит меня работать с порохом только в перчатках. Мне принести их? — спрашивает она у него, скорбно склонившегося над тазом с водой после того, как было принято катастрофически неправильное решение протереть лицо и зачесать челку ладонями, все еще покрытыми пузыриновым соком. Подумать только, а ведь его несколько раз пытались отравить в Снежной, и он ни разу не попался. Перемешивание теста с сухофруктами растягивается на долгие минуты — все нужно сделать аккуратно и вдумчиво для равномерного распределения. Желая скрасить наступившую тишину, Дилюк начинает рассказывать историю создания штоллена, особенности выпекания и то, почему именно этот кекс стал таким особенным для жителей Монштандта. Но в процессе он быстро замечает, что Кли слушает его все менее и менее внимательно. Дилюк с укором напоминает самому себе о том, что перед ним ребенок, который быстро устает и теряет интерес к вещам, вручает Кли самую большую и красивую книгу рецептов из кухонной коллекции, с красочными картинками и печатным оттиском текста на белых страницах, и отправляет в гостиную читать. Детские книжки со сказками, конечно, подошли бы намного лучше, но в их доме подобного не водилось уже больше десяти лет. Проведя над кухонным столом еще с полчаса, убрав за собой и оставив два вида теста отдыхать и набухать благодаря закваске, Дилюк возвращается в гостиную, разминая затекшую спину, но вместо увлеченно читающей юной леди находит другую — тихо всхлипывающую прямо над раскрытой на коленях книжкой с красочными картинками абсолютно, совершенно несчастную юную леди. После первой инстинктивной реакции — отступить к стене, так, чтобы было не видно из окон, и внимательно осмотреть гостиную — Дилюк болезненно морщится, сжимая пальцы в кулак, и ругает сам себя за глупую реакцию. Было бы лучше, если бы сейчас здесь были Кейя или Аделинда. Дилюк так же далек от понимания детей, как хиличурлы от бальных танцев. Даже в детстве он никогда не мог понять, почему плачет крохотная Барбара, которую Джинн вечно брала с собой на их общие прогулки. В то время как Кейя не только мог сразу и быстро развеселить маленькое белокурое создание, но еще и действительно понимал что-то среди ее детского бессвязного лепета. Великие ветра, даже вечно пищащие соколята не вызывают у Дилюка такого же недоумения, как дети. Их хотя бы можно задобрить горстью червяков. Кли, совершенно не замечая его, плачет, согнувшись над книгой, что все еще лежит у нее на коленях. Выждав еще несколько секунд и по очереди осмотрев все дверные проемы в надежде, что кто-то войдет в гостиную прямо сейчас и спасет его, Дилюк присаживается около кресла на колени так, чтобы оказаться на одном уровне с Кли, близко, но все же на расстоянии, и спрашивает самым спокойным и дружелюбным голосом, на который вообще способен: — Что случилось? Кли вскидывает глаза — алая клюква в снегу, слипшиеся черные ресницы, нахмуренные тонкие светлые брови — и расстроенно закрывает книжку, порывисто передавая ее Дилюку. Он растерянно вертит ее в руках, ощупывая, ожидая найти что-то острое в обложке или между страниц, открывает и быстро перелистывает, но не находит ничего странного. — Я читала книжку с рецептами. И там было блюдо из кролика, — Кли наконец подает голос, продолжая всхлипывать. Стоит ей открыть рот, и из носа тут же начинает течь, поэтому она суматошно возится, выискивая в одном из многочисленных карманов своего платья платок, чтобы затем с шумом в него высморкаться. — Кли понимает, что кролик вкусный. Его всегда подают на праздники. Дилюк серьезно кивает, ощущая, как постепенно начинают затекать ноги от неудобной позы. Поэтому он поднимается, откладывает книгу в сторону и подтаскивает к креслу диван, не желая тревожить Кли просьбами пересесть. Она, не обращая внимания на его действия, продолжает свой печальный рассказ: — Но кролик там, в тарелке  — это просто название. А когда я представляю живого кролика и что ему больно, я не хочу, чтобы это случалось! — Кли громко всхлипывает, всплескивая руками, шлепает себя раскрытыми ладонями по коленкам и обвиняюще уверяет Дилюка, не позволяя ему вставить и слова: — Я очень, очень люблю кроликов! У меня даже есть игрушка с ушками! Дилюк понимающе угукает, пряча книгу среди подушек на диване, и задумчиво кусает губу, пытаясь подобрать слова. Сколько лет Кли? Даже при условии, что она эльф, явно не так много, чтобы до конца понимать концепцию смерти. Для него самого, помнится, в детстве была целой трагедией новость о том, что в некоторых странах мясо коней едят так же, как свинину и телятину. Что уж, даже в Мондштадте в голодные годы слабых животных забивали первыми и отправляли на провизию, все вернувшиеся с Хребта экспедиции сделали то же самое, когда поняли, что припасы на исходе, а на промерзшей земле не найти ничего, кроме морозной мяты. Но он был мальчиком, и рос вместе с другим таким же мальчиком, который, в довесок ко всему, с самого первого дня их знакомства относился к смерти немного иначе. Кли — совершенно другое дело. Даже несмотря на то, что иногда Джинн отправляла ее вместе с Кейей разрушать лагеря хиличурлов около города. И ее бомбы… — Позволишь взять тебя сюда? — он хлопает себя по коленям, вспомнив, как то же самое делал Кейя. Он видел это множество раз со стороны, но когда Кли кивает в ответ и, быстро спрыгнув с кресла, пересаживается к нему, ловит себя на невероятном, ярком чувстве ностальгии. Он сам, маленький, шумный и беспокойный, плачет из-за какой-то глупости, а отец гладит его по голове своей огромной теплой рукой. Место у отца на коленях — самое безопасное в мире, здесь успокаивают, слушают и никогда не ругают, как бы он не провинился. Он не помнит как его тогда утешали и чем отвлекали от печалей, но помнит другое - как молниеносно пролетело то время, сменившись постоянными упреками и завышенными ожиданиями, планкой, до которой он никогда не мог допрыгнуть, как бы не старался. Что бы он сказал самому себе, семилетнему и безутешному? — Сегодня мы не будем есть кролика. У нас, на самом деле, совсем нет крольчатины в запасах. Пусть самому Дилюку все это кажется глупостью, Кли у него на коленях — маленькая, для нее самой даже такое горе — огромное. Наверное, хорошо, что у него нет детей. Иначе он бы сошел с ума в первые же месяцы от попыток понять, оградить от всего на свете и не повторить свой печальный опыт слишком быстрого взросления. — Это хорошо, — Кли серьезно кивает, вытирая крупные слезы со щек ладонями, продолжая сжимать в одном из кулачков уже промокший носовой платок. Дилюк вовремя прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку, и продолжает, обрадованный тем, что смог нащупать правильную тему утешения: — Что бы ты хотела съесть на обед? Мы можем попросить приготовить именно это. Пусть это даже будут только овощи. В те драгоценные моменты из далеких воспоминаний, когда он сам сидел на коленях у отца, тот казался ему невероятно сильным, смелым и огромным. Теперь все поменялось и, оказывается, Дилюк сам — сильный, вероятно, смелый и точно огромный — для Кли, в которой роста на три батона хлеба в длину. Так вот как это ощущается? Постепенно разговор поворачивается немного в другую сторону: Кли начинает увлеченно рассказывать о вкусных супах и бутербродах, которыми ее балует Сахароза, навещая лабораторию Альбедо в горах. Слезы высыхают. Мокрый сопливый платок пропадает из маленькой ладони и прячется в глубинах карманов Дилюка, и когда Кейя возвращается в гостиную, о печальном инциденте уже ничего не напоминает. Показавшись в дверном проеме и по очереди подмигнув им обоим, Кейя напускает на себя притворную серьезность: — Рыцарь искорка, разбалтываете военные тайны? Дилюк, заразившись детской непосредственностью от своей юной напарницы, подмигивает ему в ответ, чувствуя себя флиртующей девицей, продающей цветы у ворот в город: — Эту тайну я и так знаю. Кейя от неожиданности вскидывает обе брови и громко фыркает, краснея, и тут уже Дилюку приходится сдерживать рвущееся наружу веселье. Скрываясь в тени за косяком двери, Кейя жестами зовет его к себе, и когда Дилюк покидает гостиную, попросив Кли посидеть пару минут в одиночестве, тот тянет его обратно на опустевшую кухню. У него легкий нежный румянец на щеках, и Кейя выглядит очень довольным. Он достает из-за спины сверток, нетерпеливо распаковывая, протягивает Дилюку и замирает рядом, перекатываясь с носков на пятки, едва ли не сияя: — Я не был уверен, что посылка дойдет до праздников, но все получилось. Смотри скорее! Внутри деревянной коробочки, завернутые в мокрую ткань, лежат несколько веточек зеленого растения, связанных красной шерстяной ниткой в пучок. Мелкие, острые на концах листья, так похожие на черничные, белые бусинки ягод. Легкий приятный запах чего-то свежего, слегка кисловатого, перемешанного с хвоей. Омела. Еще один привет из далекой страны, где по весне на еще голых ветвях деревьях тающий снег обнажал черные, пугающие его поначалу гнезда. Только на второй год Дилюку рассказали, что на самом деле так росла омела, а потом он стал замечать ее повсюду уже сам, особенно в предпраздничную зимнюю пору. Символ перемирия, вечной жизни и любви. Дилюк помнит, как смотрел со стороны, но никогда не участвовал в этой забаве — тогда ему было некого целовать, но подобная традиция, теплая и удивительно романтичная для такой ледяной и неприветливой страны, как Снежная, тогда сильно удивила его, заставив запомнить надолго. — Долго думал, что бы такого найти необычного. Для новых традиций, — Кейя осторожно вынимает пучок, проверяя красную нить, подходит к двери из кухни, рассматривая пространство над косяком, скользит ладонью, выискивая спрятавшиеся в тенях старые гвозди, находит один и вешает пучок, надежно закрепив нить. Проверяет еще раз, расправляя тонкие листья и ягодки, поворачивается к Дилюку и смотрит юным, хитрым взглядом — синий глаз в полутьме сияет, словно магическая руда где-то в глубине пещер. — Другим не рассказывай. Это только для нас с тобой. Знаешь, для чего это? Вместо ответа Дилюк делает несколько шагов вперед, к Кейе, чтобы заключить его в объятья прямо под висящей над дверью омелой. Здесь не нужны слова, только действия, поэтому он целует его — мягко и долго. Сейчас не время для поцелуев со страстью — это нечто иное, истинное воплощение нежности. Дилюк чувствует это в каждом прикосновении, в сладости чужой слюны, легких, едва ощутимых касаний ладоней Кейи к своей спине. Он принимает поцелуи и целует в ответ, наполняясь светом, словно полуночный нефрит, впервые вынесенный на солнце. Каждая прожилка, каждый мускул, кости и кожа наполняются им, пропитываясь любовью. Именно так ощущается счастье. Каждое слово, каждый поступок кажутся невыразимо важными. Омела. Не где-то в доме, не в спальне или при вход в дом, а именно над входом в кухню. Растение, несущее не только романтический подтекст, но еще и являющееся редким, драгоценным ингредиентом для восстанавливающих зелий. Кейя не мог не знать. Приятно до дрожи от того, что родной человек знает тебя настолько хорошо. И Дилюк говорит об этом, но не словами: в этом он никогда не уверен, а сейчас — особенно. Он говорит прикосновениями: сжимает талию, гладит бока и спину, постепенно поднимаясь все выше, чувствуя Кейю в своих руках, ладонях, раненых и больных раньше, заживших теперь, вернувших былую силу и уверенность. Плечи, шея, где под тонкой спелой кожей пляшет заполошно пульс, волосы, лицо — родное, любимое, румяное, в обрамлении неровной, разноцветной кожи на пальцах и ладонях оно кажется еще красивее. Словно идеально отлитое кольцо в чёрных и покрытых полиролью руках ювелира. Его самая яркая восьмиконечная звезда далёкого потухшего неба, самый драгоценный камень, самый важный человек. Его Кейя. *** После обеда Кли, румяная от сытного сырного супа и грибной запеканки, засыпает на несколько часов, что, впрочем, не останавливает общую предпраздничную суматоху — горничные в последний раз обходят дом, поправляя украшения и проверяя чистоту, чтобы закончить пораньше и встретить новый год вместе со своими семьями. Аделинда вновь возвращается на кухню, продолжая творить кулинарные чудеса, Кейя, пользуясь моментом, заманивает Альбедо на производственную часть винокурни, продолжая уже явно давно начатую беседу про новую систему полива, чертежи более удобных тележек и купленное в Сумеру странное устройство по добавлению удобрений прямо в почву. Дилюк вначале идет следом, искренне заинтересованный идеями Кейи, но затем Альбедо, будто специально, переходит с более-менее понятного языка на терминологию, доступную лишь ученым и их друзьям, регулярно разговаривающих с ними на подобные темы. Когда тот достает блокнот и чертежные карандаши, поворачиваясь к Дилюку спиной, он наконец понимает намек и оставить все на Кейю, полностью доверяя ему в этом вопросе. Проверив Кли, которая продолжает сладко спать на диване в гостиной, укрытая разноцветным пледом, Дилюк позволяет привычным делам захватить себя: ровно час проводит в рабочем кабинете, подписывая последние в этом году документы и отправляя поздравительные письма, проверяет, все ли подарки упакованы и торжественно закрывает всю важную документацию в сейфе на ключ, обещая себе вернуться ко всему этому кошмару только спустя несколько дней. Затем они с Кейей в четыре руки раскатывают разбухшее тесто, перешучиваясь и изо всех сил стараясь не перепутать две начинки — пробовать облепленные сырым тестом цукаты в итоге вызывается именно Дилюк, с удивлением обнаружив у себя в руках заготовку безалкогольного штоллена, а в руках Кейи — с цукатами, пропитанными виски. От обычного хлеба обкатка теста для закладки в формы отличается только особой техникой заворачивания. Прямо как в инадзумских рецептах, тесто стоит свернуть вовнутрь так, чтобы слои наложились друг на друга, но не перемешались — именно благодаря этому пор внутри не будет вовсе, а мякоть получится волокнистой и плотной. Помогая и подсказывая Кейе, к рукам которого тесто липнет с неимоверным обожанием, Дилюк встает позади него. Направляя чужие ладони, он слегка наваливается со спины, чтобы было удобнее и, как и всегда, так сильно увлекается процессом работы с тестом, что не сразу замечает слабость в чужих руках. Удивленно нахмурив брови, он поднимает взгляд от стола, переводя его на лицо Кейи и едва успевает прикусить губу, останавливая себя от поцелуя. Кейя, чья спина постепенно начинает прогибаться все сильнее, а бедра, словно совершенно случайно, вдруг становятся беспокойными, двигаясь то туда, то обратно, вовсе не помогает сохранять спокойствие. Чужой верткий зад так и умоляет о том, чтобы его сжали в ладонях — с силой и жадностью. Бедра жмутся к его паху, синяя лента волос манит, завиваясь полноводными течениями у поясницы, шея обнажена, зовя поцелуи. Кончики ушей Кейи алеют. У Дилюка все руки в муке и тесте. Они не одни на кухне. Он все равно целует. Воровато обернувшись в сторону Аделинды, занятой мытьем посуды, переплетает свои грязные пальцы с пальцами Кейи, вжимая в тесто, сладко вдавливает свой пах в мягкие бедра, а губы — в шею, наслаждаясь ответной дрожью тела под собой. Кейя глухо выдыхает, подаваясь к нему навстречу, и Дилюк обещает себе — этот же стол, другое время, никого, кроме них, на винокурне, и он приготовит из Кейи самое вкусное блюдо. Разомнет, раскатает, смажет и испечет так, что тот никогда этого не забудет — Дилюк заметил, Кейя не в первый раз ревностно ворует все его внимание именно здесь, на кухне, и чаще всего — у стола. Кто Дилюк такой, чтобы отказывать? Прикусив покрасневшую кожу шеи напоследок, он коротко лижет, ловя легкий привкус соли с кожи, целует вновь, обещая, и отступает, смещаясь в сторону. Выдерживает еще один взгляд, глубокий, серьезный, разговаривать без слов, вот так — интимнее любых самый страстных объятий в темных углах, мажет чужой нос с горбинкой в муке и первым помогает атмосфере измениться, легко улыбнувшись. Сладкий, терпкий тягучий мед тут же оборачивается душистым липовым чаем, золотым на просвет, теплым, но не обжигающим. Кейя понятливо кивает, переняв улыбку, и встряхивает плечами, переключаясь. Два сырых штоллена отправляются в заранее промасленные формы, чтобы отдыхать и подниматься внутри еще около часа. Время, завязнув в пахнущем сдобой и пряностями пространстве кухни, вырывается на свободу, вновь несясь вскачь, стоит лишь коротко поцеловаться в дверях, под омелой, и выйти обратно в реальный мир. Все так же вместе они помогают разделать особенно большой кусок мяса, на скорость колют дрова для главного камина — его топят только по праздникам, и сегодня — как раз тот самый день, наконец отправляют штоллены в печь, передавая окончание готовки в надежные руки Аделинды. Затем, разлив по бокалам свежий лимонад, относят графин в гостиную и приветствуют проснувшуюся Кли. Пора намечать планы на вторую половину дня и вечер: — Ужин почти готов. Нагуляем аппетит на свежем воздухе? — Кейя кивает в сторону двери, Кли согласно подпрыгивает, нетерпеливо притопывая своими маленькими ботиночками, Альбедо без слов идет в прихожую, подготавливая ее теплый красный полушубок. Отчего-то вспомнив о своих старых теплых детских варежках, Дилюк тратит несколько минут на их поиски. Кейя, поймав момент, мягко обнимает его, подойдя со спины, и довольно шепчет в шею: — У меня есть еще один сюрприз для тебя. Его голос наполнен детским нетерпением едва ли не сильнее, чем согласное восклицание Кли на предложение о прогулке. Это и неудивительно — на закате винокурня особенно красива, ряды виноградников, далекие скалы и прячущиеся за голыми кронами деревьев домики тут и там. Стоит, наверное, подняться на тот самый пригорок, с которого открывается вид на всю долину, и дождаться, пока солнце сядет. Если повезет, по пути можно будет поймать несколько не уснувших от холодов кристальных бабочек. Медленно гулять вот так, никуда не спеша, без какой-то определенной цели, да еще и не в одиночестве ощущается тихой передышкой в череде суетливого хаоса, которым был наполнен сегодняшний день с самого утра. Отпустив Кли с Альбедо вперед и указав им направление, Кейя подхватывает ладонь Дилюка в свою, переплетает пальцы и пересказывает идеи, к которым они пришли сегодня вместе с Альбедо. Дилюк внимательно слушает: про удобрения, бочки, новый пресс для выжимки сока, греет чужую ладонь своей горячей от пиро кожей и время от времени наклоняется, прижимая к себе Кейю, чтобы украсть еще несколько поцелуев. Они позади всех. Кли и Альбедо где-то там, за двумя поворотами тропинки, что уходит все глубже в плодовый сад, вокруг — ни души, за одним поцелуем тут же следует новый, более глубокий и нетерпеливый, и вот они уже подпирают собой многолетнее ветвистое закатниковое дерево, в ветвях которого в детские годы мечтали построить обзорный штаб и караулить долину от злобных захватчиков. — Нам нужно идти дальше… — весело ворчит ему в губы Кейя, воруя дыхание, и сам же целует снова, лаская скулу Дилюка пальцами. Тот только и может, что весело фыркнуть в ответ да приоткрыть глаза, не обращая внимание на то, как боль легким эхом просыпается в челюсти. Кейя дивно красив, этот миг — да на крохотный холст, не больше ладони, написать эту шалую, мальчишечью улыбку, что мелькает между поцелуями, длинные черные ресницы, светлую снежную прядь в темных волосах. А потом покрыть лаком, запечатав цвета навек, подбить изнутри шелком и носить родной образ в кармане, словно амулет от всех несчастий. От подобных мыслей голова идет кругом. Дилюк любит так сильно, что готов прорасти еще одним деревом, распуститься слишком быстрыми почками цветов на виноградных лозах, согреть собою все холодные ветра. — Что думаешь о том, чтобы посадить в поселении плодовые деревья? — предлагает он Кейе спустя еще несколько томных минут, последний поцелуй, и еще один, подгоняющий шлепок по бедру, будто он — ретивая лошадь, и ответный щипок чужого бока. Вернувшись на тропинку, они идут след в след за ушедшими далеко вперед Кли и Альбедо. Определить это довольно просто — достаточно разглядеть следы их ботинок в вязкой, но все еще жидкой грязи под ногами. Несмотря на холодную погоду, снегов здесь не бывает, но Дилюк все равно чувствует этот призрачный привкус мороза в воздухе. Это уже почти не тревожно: воспоминания о суровых зимах Снежной затираются в сознании, отходя все дальше и дальше, перекрытые поверх другими, новыми и более счастливыми событиями. — Хорошая мысль. Я планировал засадить забор снаружи елями, они высокие и хорошо скрывают постройки. А внутри можно и яблони с закатниками. Если будет достаточно места, — Кейя тянет и тянет вперед, и постепенно Дилюк догадывается о том, куда они идут, но пока не хочет отвлекаться от действительно важного разговора, чтобы обдумать это всерьез. — Чем больше еды — тем лучше. Ущелье большое, хватит пространства и вокруг. Он действительно долго думал о проблеме продовольствия. Многочисленные уроки боевой подготовки и стратегий боя в Ордо Фавониус включали в себя и планирование продовольствия на случай осады города, крупномасштабных марш-бросков или внезапной эпидемии. Дилюк тогда, сам не ожидав от себя, глубоко заинтересовался темой, поговорил с опытными искателями приключений и прочитал много книг, провел несколько бесед с отцом и даже ходил к сенешалю. Тогда он еще не понимал, но именно это помогло ему увидеть и почувствовать город как единое целое. Никогда не спящий, функционирующий организм, тело, а не просто рисунок на карте, и каждый человек, каждая организация, находящиеся внутри или имеющие хотя бы какое-то отношение, превращались в кожу и кости, органы, кровь и ликвор, кислород, сосуды и мышцы, позволяющие городу дышать. Подобно блохам на собаках, в городе были и мелкие вредители — воры, продажные стражники на воротах, берущие слишком большие налоги и закрывающие глаза на провоз контрабанды, хитрые торговцы, продающие несвежий товар. Скучающая аристократия, продолжающая мутить воду, подпольные игры церкви, Варка, здоровающийся за руку не с теми людьми — это уже походило на затяжные, неизлечимые симптомы давней болезни, что мучила город с рождения и, к огромному сожалению Дилюка, не поддающееся лечению. Мондштадт, город ветров, был красив: свободолюбив, громок в своих талантах и песнях, богат на рыцарей, бардов и смелых людей, и одно, конечно, не могло существовать без другого, как солнце и тень, отбрасываемая тем, на что оно светит. И в основе всего, всегда, в любые времена лежали самые обычные вещи, незаметные, словно привычка правильно ставить ноги или хорошее зрение, но неизменно важные. Провизия. Еда, вода, их качество и возможность восполнить ресурсы. Чума может убить половину города за неделю, но стоит отравить реку и колодцы, из которых город берет воду, и уже к вечеру следующего дня в живых не останется никого. — Так и сделаем, — Кейя возвращает его из задумчивости, вновь подав голос, и Дилюк расстроенно хмурится, пытаясь понять, сколько прошел, утонув в своих мыслях. Кажется, все в порядке: Кейя все так же идет рядом, довольный и полный энергии. — Деревья я еще не сажал. Только новые виноградные кусты, — с ним продолжают разговаривать, даже несмотря на отсутствие ответов, и это одна из многочисленных привычек, которые Дилюк любит в Кейе особенно сильно. — Я тебя научу, это намного проще, — какая глупость, он молчал всего с десяток минут, а голос все равно хрипит, проседая, словно Дилюк не разговаривал ни с кем на всем белом свете несколько лет. — Осталось дождаться весны. На этот раз Кейя наклоняется к нему первым, мягко целуя в губы, и Дилюк только согласно мычит, вдыхая все больше и больше мороза из воздуха. Они углубляются все дальше в лес, наслаждаясь приятным молчанием, и легкая меланхоличная задумчивость укутывает Дилюка, будто теплый мех на сюртуке. Когда темная тень от высоких деревьев падает на лицо, он почти готов. Еловая поляна. Очень особенное место, полностью состоящее из воспоминаний. Он не был здесь больше пяти лет. *** Начиная с самого рождения Дилюка, каждый праздник в честь смены года отец вначале срубал ель со склонов Хребта, обязательно сам, с помощью огромного топора, затем привозил на винокурню на тяжеловозах, устанавливал в гостиной и звал наряжать. Первые шесть лет это был только Дилюк. Потом появился Кейя, и втроем наряжать огромную, как тогда ему казалось, просто гигантскую ель, с раскидистыми колючими зелеными лапами, смолянистым стволом, несколькими обледеневшими шишками и далекой-далекой верхушкой, на которую они по очереди год за годом вешали остроконечную звезду в честь небесных светил, было еще веселее. Дилюк очень ждал это время. Праздники. Отец всегда отмечал их дома, приезжал, вырываясь, из командировок, привозил гостинцы и удивительные подарки, ни за какие горы золота не соглашался на сопровождение балов или фестивалей, и эти несколько дней, проведенных на винокурне в тесном семейном кругу, всегда казались сказочными. Даже когда они выросли, волшебство момента никуда не ушло: теперь отец не только украшал вместе с ними елку, но и просил помочь снять все яркие игрушки после, чтобы затем с помощью неизменных тяжеловозов водрузить ее на телегу и отвезти в самый конец плодовой рощи. “В новую семью”, — так он говорил и всегда тепло трепал Кейю по синему затылку, а затем они брали лопаты, долго-долго копали глубокую яму, насыпали виноградного перегноя на дно, сажали ель обратно, отфыркиваясь от иголок, что кололись даже сквозь толстые перчатки, и носили ведра с водой из ближайшей речушки. За восемнадцать лет на поляне собралось немало елок. Со стороны казалось, что не меньше двадцати, не слишком солидно, но ели укоренились и росли дальше, гордясь своими раскидистыми зелеными лапами, обзаводились дуплами, в которых селились белки, и гнездами в пышных ветвях. Потом все остановилось. В свой девятнадцатый праздник смены года Дилюк был далеко отсюда — если ему не изменяет память, где-то на дальней границе Ли Юэ, разорял скрытый в горах завод, что со стороны казался заброшенным, а на деле почему-то производил новых Стражей Руин для одного из Предвестников. Кейя, видно, тоже не праздновал без него — Дилюк вскидывает голову и считает зеленые пики макушек. Ровно восемнадцать. Что ж, уже через несколько дней застывшее время сдвинется и здесь. И очередной кусочек их общей жизни оживет вновь, вставая на место, словно разноцветное стекло в один огромный витраж, рассказывающий их общую историю. — Вот куда ты собрался ее сажать, — на этот раз голос не дрожит. Кейя согласно кивает, улыбаясь не только ртом, но и глазами — до крохотных, удивленных морщинок вокруг глаз, как будто они сами не уверены, что вообще должны находиться на таком молодом лице, проступают ямочки на щеках — также редкие гости, и весь он словно светится, заменяя собой солнце, что зайдет совсем скоро. Кейя не просто привел его сюда. Он подготовил нечто большее, быстро понимает Дилюк, наконец разгадав, почему воздух кажется таким морозно-сладким. Элементальный снег, медленно кружась, падает с безоблачного неба. Спустя столько времени в Снежной теперь Дилюк может различать это, не напрягаясь, но так даже лучше. Зима словно прошла мимо, обронив с плеч на землю меховую вязаную шаль — поляна выглядит, как картинка из книжки со сказками, самый добрый сон, что мог присниться Дилюку в детстве. Крупные, мягкие хлопья танцуют в воздухе, хрустят под ногами — слой снега идеальной толщины для того, чтобы упасть, распахнув руки, и утонуть в мягкой перине. Кли, напевая что-то себе под нос, уже катает первого маленького снеговика — ее видно среди темных еловых стволов, в своей красной теплой шубке она кажется маленькой лесной феей, наваждением, что несет только добро. Она удивительно органична здесь, и сама не выглядит так, будто видит что-то необычное — она и так половину времени проводит в лаборатории Альбедо на Хребте, и уж там снег точно настоящий. Но для самого Дилюка это место особенное. И то, что Кейя использует свои силы так — тоже. Он обязательно скажет ему об этом, когда сможет подобрать слова. Зайдя на саму поляну и остановившись на краю, Дилюк позволяет себе замереть, слившись с этим местом, хотя бы на несколько мгновений, и просто быть. Без мыслей и ощущений. Стать еще одной снежной шапкой на еловой лапе, крохотными сосульками, что свисают с ветвей, словно замерзшие слезы. Мягкое закатное солнце красит все в мистический рыжий цвет — Дилюк никогда не видел ничего более красивого. Когда в ствол дерева рядом с ним врезается первый снежок, Дилюк даже не вздрагивает, только глубже вдыхает холодный воздух, выпуская облачко пара, и находит взглядом Кейю. Тот уже лепит следующий снежок, подбрасывая белый шар в ладонях. Хлопья снега путаются в его волосах и покрывают плечи, и пусть Дилюк и знает, что ему не холодно, первое проснувшееся желание внутри — поскорее отдать свой сюртук. — Ну же, Дилюк! — Кейя замахивается и… действительно бросает. Снаряд врезается Дилюку в плечо, тут же окатив мокрыми ледяными брызгами шею и половину лица. Кли громко смеется, присоединяясь к игре, но метит уже в Кейю — довольно успешно, и спустя уже несколько минут счет попаданий уравнивается. — До десяти попаданий! — соглашается Дилюк, ловко уклонившись от следующего снежка со стороны Кейи, наклоняется и зачерпывает первую пригоршню снега, радуясь тому, что догадался надеть перчатки. В последнее время он настолько привык ходить с голыми руками, что надел их лишь по привычке, и сейчас именно они помогают ему не растопить снег в воду своими горячими ладонями. — Я буду считать! И помогать мастеру Дилюку! — Кли включается в игру серьезно, маленькая и верткая, Кейя не целится в нее серьезно. Ели, высокие и практически одинаковые, пускаются в пляс, когда Дилюк прячется за одной из них, успев полюбоваться тем, как вьюга скользит по снежному настилу, закручивая поземку. Холодный воздух звенит от чужого смеха и подначиваний Кейи, Дилюк зорко высматривает голубую вспышку его одежд из своего прикрытия. Постепенно они разбредаются по поляне, находя себе укрытия, подготавливают запасы снежков и пытаются найти друг друга, перекрикиваясь. Это весело. Однажды утром, во время скитаний по лесам Снежной, выбравшись из очередной промерзшей насквозь пещеры, в снегу он находит огромные, страшные и глубокие следы медведя — прямо поверх своих собственных. Когти длиннее его пальцев и половины ножей, что он носит для защиты. Это помогает ему и теперь. Снег помнит все: маленькие, неглубокие следы Кли, обтаявшие по краям от ее неуемной пиро-энергии, глубокие отпечатки сапог Кейи с острыми носами. Определить место его засады получается очень быстро. Дилюк бросает первый ложный снежок, заставляя Кейю обернуться, сразу за ним — второй, метко попадает прямо Кейе в живот. На звук вскрика поражения Кейи тут же прибегает Кли, и от ее броска тот увернуться не успевает так же. Следующий снежок прилетает Дилюку прямо в лицо, скрыв весь мир белой мокрой завесой. Он помнит, каково это, когда тебя топят в снегу, повалив и ткнув лицом: ледяная мокрая колкая масса забивается в глаза, уши, ноздри, лезет в рот, вздохнуть невозможно, и кислород кончается катастрофически быстро. — Три-пять! Мы пока побеждаем! — Кли выкрикивает где-то совсем рядом, и он заставляет себя вынырнуть из прошлого, возвращаясь в настоящее. Теперь все по-другому. Пропустив еще несколько снежков и опасно приблизившись к проигрышу, Кейя начинает играть всерьез. Это становится понятно по изменившейся тактике: теперь он не лепит, а создает снежки крио-энергией, метит исключительно в Дилюка и перестает рассчитывать силу. Меткость тоже возрастает: Дилюк получает несколько плотных снежков в ноги и спину. Это непохоже, совсем непохоже на снаряды из морозных пушек крио-фатуйцев. Как выстрел в сердце, от которого удалось увернуться в последний миг только настоящим чудом. В тот раз даже жизнь не успела промелькнуть перед глазами — только уши заложило от взрыва крио-магии, лицо обдало холодом, да нос закололо от озона. Первый вздох после, он помнит, был сладким, словно переспевший закатник, и все так же безжалостно драл горло. Воспользовавшись секундами чужого триумфа, Дилюк помечает белым снежным следом бедро Кейи. — Шесть-девять! Братик Кейя, еще одно попадание, и ты проиграешь, — Кли за время их уже совсем не шуточного снежного сражения успевает выстроить вокруг себя целый маленький замок с высокими стенами и прорехами-бойницами. Снежки не похожи на ее бомбочки, поэтому она попадает очень редко, но отлично помогает Дилюку, отвлекая внимание на себя. Его первая командная битва с момента возвращения. Кто бы мог подумать. Не желая сдаваться так просто, Кейя хитрит — скрывает себя стеной налетевшей метели, миг, и место, на котором только что стоял взрослый и высокий человек в довольно яркой одежде, оказывается пустым. Кли растерянно ахает, но Дилюк лишь прикладывает палец к губам, прося тишину. Если нельзя найти цель по следам, всегда остается еще один верный способ. Даже в самых темных чащах никогда не было по-настоящему тихо. У всего были звуки: вздохи ветра в обледеневших иголках на ветвях, рокот промерзающего сока внутри толстых стволов деревьев, едва слышный, на грани восприятия скрип шагов по тонкой ломающейся корке ледяного наста над снегом. За ним охотились многие. Но и он охотился тоже. А потом все это закончилось. И он вернулся. Взмахом руки направив Кли на другую сторону поляны, Дилюк выжидает несколько минут, наблюдая за тем, как она передвигается, неуклюже и очень старательно, а затем закрывает глаза и прислушивается. Сквозь тьму тут же проступают звуки, десятки звуков, самые разные: песнь льда и мороза в воздухе, шелест иголок. Собственное сердце глухо стучит в ушах, как и всегда после длительных нагрузок, но Дилюк давно научился не слушать себя слишком внимательно. Скрип снега, чириканье удивленных холодом птиц, призрачное эхо дыхания. Выждав еще несколько секунд и точно определив, с какой стороны прячется Кейя, Дилюк настигает его за три широких шага — так, чтобы цель не успела даже испугаться. — Я нашел тебя, — довольно сообщает он вздрогнувшему Кейе, вручая последний снежок. Но не в руки, а под накидку и корсет, по-ребячески, заталкивая пальцами плотный снег поближе к голой горячей коже. Кейя активно сопротивляется, пытаясь сбежать из-за дерева, за которым прятался, но Дилюк проворнее и держит крепче. Сейчас бы облокотиться о ствол, найдя дополнительную опору, но ель не допускает непрошенных прикосновений, пуша лапы, поэтому они все же заваливаются в ближайший сугроб, продолжая деловито бороться, словно два жука-рогача. Получив и свою порцию снега за шиворот и от неожиданности тут же растопив и испарив все своей горячей кожей, Дилюк сдается первым, откатываясь в сторону и поднимая руки. Кейя падает рядом, надсадно дыша, отфыркиваясь от снега на лице, протяжно охает в попытке перевести дыхание, и в этот момент смех настигает их, словно внезапная стена теплого ливня в середине лета. Дилюк смотрит на Кейю — покрасневшее от борьбы лицо, мокрые волосы, прилипшие ко лбу и щекам, куски снега на повязке — и не думает ни о чем, ни о том, что было, ни о том, что будет. Ему хорошо сейчас, и это прекрасно. Рядом смеется родной ему человек, самый важный на свете, и от этого, кажется, даже дышать становится легче. Дышать и наслаждаться чистым, искренним смехом Кейи. Тише, чем притворный, но такой красивый — проходит всего минута, а Дилюк уже стягивает зубами с руки перчатку, чтобы коснуться пальцами чужой мокрой, горячей щеки, запоминая этот жар. — Победа очевидна. Мы с Кли отправляемся лепить снеговика, — сообщает им взявшийся из ниоткуда Альбедо, чинно проплывающий мимо, и Дилюк лишь вяло машет свободной рукой, продолжая смотреть только на Кейю. Тот переворачивается в снегу, словно на перине, устраиваясь поудобнее, подкладывает под голову боа и, отсмеявшись, кривит губы в притворном недовольстве: — Я впервые проиграл в снежки, ты знаешь? — Рад это слышать, — искренне ехидничает Дилюк, роняя голову обратно в снег. Ему жарко. Тело пышет пиро энергией, мгновенно высушивая одежду и согревая, кончики пальцев, ласкающие чужую щеку, довольно горят. Кейя, как и он сам, видимо, ждал этого праздника очень давно и подготовился по-максимуму, от этого тоже жарко, но уже на сердце. Наконец оторвав взгляд от созерцания прекрасного, Дилюк смотрит на небо. Здесь, на опушке, в окружении острых хвойных пиков, закат кажется особенно грандиозным. Цвета просто невероятные: голубое безбрежное пространство, море, перепутавшее небо с землей, ниже — полоска бордо, переходящая в богатый пурпур, а под ним, словно споря со всеми законами оттенков и логики — хмельная охра, бокал грушевого сидра на просвет. — Морозное масло, сухое на винограде, валяшковое, а снизу сидр, — Кейя озвучивает его мысли вслух, и Дилюк уже не удивляется, только согласно мычит. — Какой сидр? — и все же, насколько сильно они уже успели врости друг в друга? Скажет грушевый, думает он, снова поворачивая лицо к Кейе, на миг превращаясь из взрослого рационального человека в кого-то совершенно иного, верящего предсказаниям Моны и гадающего на чайных остатках на дне чашки, и больше никогда не случится ничего плохого. Кейя тратит еще минуту на обдумывание, хрупкий и звенящий в этом моменте, миге, который Дилюк запомнит на долгие годы где-то внутри себя. — Персиковый, — в конце концов выдыхает он в воздух свой вердикт облаком горячего воздуха, что тут же превращается в пар, и Дилюк прикрывает глаза, почти не расстроенный. — Нет, из яблок и груш, — вдруг поправляет сам себя, и Дилюк ловит его ладонь, целуя пальцы, чтобы скрыть широкую и глупую улыбку, в которой его губы растягиваются сами собой, не спрашивая разрешения. Все равно сбудется. И пусть ветра только попробуют не дать этого им обоим. *** Дом встречает их жарким теплом затопленного камина, праздничным столом, в центре которого важно возвышаются сразу два штоллена, щедро посыпанных сахарной пудрой. Словно снегом, думает Дилюк, по-джентельменски отодвигая вначале для Кли, а потом и для Кейи стулья. Альбедо, Аделинда и Эльзар также занимают свои места, хлопает пробкой первая бутылка игристого вина. Рука Кейи находит его ладонь под столом, невесомо сжимает и поглаживает большим пальцем, и Дилюк произносит первый тост, пропитанный счастьем, будто ягоды и орехи внутри штолленов — коньяком и соком. Этот день не мог пройти лучше. *** После застольных разговоров, салютов, песен и чересчур долгих пожеланий друг другу спокойного сна все расходятся по спальням. Кейя отправляется наверх первым, а Дилюк, ведомый задумчивостью и отработанной привычкой, мышечной памятью, что от усталости работает в отрыве от головы, для чего-то вновь возвращается на кухню. Понимает он это, уже стоя в дверном проеме, в тихой темноте, держа в руках поднос с половинками штолленов, и, вздохнув, по памяти направляется в сторону печи, не зажигая свечей. Он и так за последний год провел здесь времени больше, чем за всю юность на тренировочном поле для отработки ударов мечом. Штоллены отправляются во все еще теплое нутро печи: разогретые днем кирпичи долго держат жар. Затем наступает очередь традиционного стакана холодной воды перед сном — и Дилюк уже скучает по Кейе, потому что именно он обычно добавляет в их напитки кубики льда. Несколько тихих минут в абсолютном одиночестве, чистая, свежая вода, грани стекла в ладонях — Дилюк вдыхает и выдыхает, присев на свою любимую низкую табуретку около печи, и вот он уже совсем другой человек. Часть которого готова от усталости уснуть прямо здесь, пристроившись в углу и вытянув стопы, а вторая часть наконец находит в себе силы подняться на ноги вновь и начать путь в сторону спальни. Ему была необходима эта краткая передышка. Праздник прошел замечательно, но, пожалуй, когда все разъедутся по делам, он запросит у информаторов координаты самой дальней базы похитителей сокровищ и пойдет сворачивать носы и поджигать палатки на неделю минимум. И ни с кем не будет разговаривать. Вообще. Воодушевленный этой мыслью, Дилюк заходит в их с Кейей спальню и от усталости его разум отчего-то играет с ним странную шутку, убеждая в том, что сегодня он спит в одиночестве. Сиротливо горящая на столе свеча и глубокие бархатные тени, укрывающие большую часть спальни вторят этому ощущению — здесь никого нет, нет, и Дилюк по-глупому позволяет себе обмануться, но ровно до той секунды, пока со стороны кровати не слышится шорох. Тихий протяжный вздох, звук шагов, приглушенных толстым ковром на полу, и Кейя выходит к нему из полумрака, такой же уставший и полусонный, как и Дилюк, в расстегнутой рубашке, без штанов и корсета. Всего один миг, и Дилюка затапливает поразительно сильной волной искренней радости, восторга и облегчения. Чувство захлебывающегося детского счастья возвращается, да так, что приходится выдохнуть ртом и переступить с ноги на ногу, потому что в коленях просыпается абсолютно глупая слабость. Он смотрит и не может оторваться. Кейя, медленно плывущий к нему навстречу, распахивающий руки, заключающий в теплые, мягкие объятья, запах вина на его коже, звук дыхания — ровный и спокойный. Чистое довольство, прямое подтверждение. Словно “да” в ответ на все вопросы. Дилюк довольно вздыхает, опуская руки на чужую талию, приникает ближе и наслаждается ощущением правильности происходящего. Видят ветра, он может стоять так хоть до скончания времен. Этим невозможно насытится, Кейей — невозможно, и когда тот начинает тихо мычать себе под нос мелодию, отдаленно напоминающую музыку для вальса, легко сдвигая их обоих с места и, плавно кружа, ведет в сторону кровати, у Дилюка в груди вместо сердца вспыхивает маленькая, но очень жаркая пылающая печушка. Найти губами прохладные, тонкие губы со вкусом вина и украсть себе последние звуки вальса кажется еще одним чудом, подарком, доступным лишь ему одному. Каждый поцелуй — новым сухим, душистым поленом, которое, попав внутрь Дилюка, кормит огонь, помогая разгореться ярче и жарче. Оказавшись в кровати и сдвинув в сторону мешающееся одеяло, Дилюк садится верхом на чужие ноги, не переживая о собственном немалом весе и росте, зная, что Кейя в чем-то даже сильнее и выносливее его самого. Хорошо — даже в таких мелочах. Хорошо. Руки сами тянутся к волосам — прохладные, текучие, самая удивительная текстура, что он встречал за всю свою жизнь. Будто реки на склонах ледяных гор, вода из которых дерет горло, но после первого глотка, утоляющего жажду, ничего слаще не сыскать в целом мире. Так сложно перестать касаться. Затылок, шея, уши, скулы, снова затылок — он гладит Кейю раскрытыми ладонями, целует вновь, не отрываясь, перепутанные мысли шепчут расстроенно о том, что жалко — иметь такие маленькие руки, нужно больше, ладони размером с еще одно тело, чтобы обнять, накрывая, всем собой, каждый сантиметр, каждый участок кожи, тело, душу, всего Кейю. Никогда не отпускать. Раньше, с другими или с самим собой, Дилюк всегда отдавал предпочтение своему собственному удовольствию. Тогда это казалось логичным — что может быть важнее? И кто, если не он сам, знает свое тело и то, что может принести наибольшее наслаждение? С Кейей он забывает о себе. Настолько, что свои собственные штаны снимает только в момент, когда приходится сдвинуться в сторону, помогая Кейе стянуть с бедер нижнее белье. Из-за старых ожогов и шрамов кожа на пальцах и ладонях уже не такая чувствительная, как раньше, но Дилюк все равно ощущает разницу — бархат и жар, шелк коротких волос, абсолютно другая текстура. Ласкать, поглаживать, сжимать член, потирать пальцами головку, а самому следить за тем, как отзывается на те или иные ласки чужое тело. Кейя откидывается на подушки, скользя руками по простыням, дышит через рот, смахивает с лица повязку, жмуря уже оба глаза, и Дилюку нравится. Видеть, чувствовать, как хорошо Кейе, слышать, осязать. Чужое удовольствие становится главным, и чем оно больше, тем горячее становится и у него самого внутри. Жар просыпается под кожей, откликаясь на возбуждение, Дилюк облизывает губы, наклоняется, целуя живот, поддевая кончиком носа пупок, чтобы услышать заполошный, растерянный смешок в ответ, довольно мычит сам и широко лижет по всей длине на пробу. Кейя на вкус как мускус, тяжелый и пряный, это вкусно. Кто бы сомневался. Не обращая внимания на болезненное эхо, которым вновь начинает поднывать челюсть, Дилюк сдвигается ниже, сползая по кровати, небрежно перекидывает волосы на левое плечо и наклоняется над пахом, раскрывая рот так широко, как только может. Рука Кейи тут же вплетается в волосы на затылке, помогая и натягивая с нужной, правильной силой. Глаза закрываются сами собой: так проще потеряться в удовольствии, обратиться из осязания в слух и тактильные ощущения, вовсе позабыть о ноющей боли. Движение за движением, устойчивый ритм, упругий жар на языке, рваные вдохи и выдохи выше — Кейе хорошо, очень хорошо, и Дилюку хорошо тоже. Он пересаживается удобнее, так, чтобы можно было ласкать и себя, тянется рукой к собственному члену, но потом что-то тихо и глухо щелкает у самых висков, и боль расцветает, словно кровь из колотой раны поверх белого кителя — не критично, но разочаровывающе. Он терпит минуту, две, замедлившись и стараясь больше работать языком, расслабляет губы, чувствуя, как неприятно слюна стекает по подбородку дальше, холодя шею, но Кейя все равно замечает и просит: — Дилюк, подожди. Приходится слегка отстраниться, освобождая рот, и проворчать своим самым уверенным голосом: — Я в порядке. Первая ночь их почти полной близости. Так не хочется портить момент. Он спокойно сможет справиться с этой неприятностью. — Нет, нет, иди сюда, — Кейя поднимается с подушек — рука выпутывается из простыней, вторая — отпускает волосы на затылке, он отодвигается дальше по кровати, садится, опираясь на локти, секунда, и вот обе ладони уже осторожно обнимают Дилюка за подбородок. Крио глаз бога, забытый на тумбочке, оживает, светясь в полумраке, Дилюк успевает только вопросительно нахмуриться и скосить глаза в сторону света, а потом чувствует — немеющее покалывание лечебной магии, поцелуи холода, самые нежные, что случались с ним во время встреч с этой суровой стихией. Боль уходит так же быстро, как и пришла, оставляя после себя слегка мутный осадок в мыслях — как и всегда после применения лечебной магии. Недовольный, он шумно вздыхает носом и стирает с подбородка и шеи холодную влагу. Ловит разноцветный взгляд Кейи — даже в практически полной темноте сложно не заметить, что тот волнуется. В любое другое время Дилюку было бы исключительно приятно. Но сейчас он бы хотел не отвлекаться на подобные вещи. Вернуться к прерванному занятию мешает разговор, буквально висящий в воздухе, и общее настроение, которое утекает, капля за каплей, меняясь с возбуждения на что-то иное. — Тебе явно было больно. Кейя садится на кровати удобнее, поправляя возбужденный член, зачесывает упавшую на глаза челку и накрывает ноги куском одеяла. Момент, сверкнув серебристой чешуей рыбьего бока, уплывает окончательно, скрываясь в мутной илистой мгле. Не сдержавшись, Дилюк вздыхает снова — еще более разочарованно. Он действительно не видит в этом большой проблемы. Его раны, да даже те же руки, болели многим больше. Как и в любых сражениях, начинаниях, всегда важен результат — Дилюку важно, чтобы Кейе с ним было хорошо. Но раз он хочет разговоров — так тому и быть. — В Снежной мне ломали челюсть. Это… последствия. Кейя, быстро разгадав его изменившееся настроение, привстает с места, сдвигается, перетекая, и тени спешат укрыть его голые плечи, затечь во впадины ключиц, будто черная вода со дна колодца. Засмотревшись и уже успев позабыть причину своего расстройства, Дилюк с удивлением замечает, что чужие ладони уже скользят по его голой спине в полу-объятии. Прикосновения успокаивают, отвлекая, а затем Кейя и вовсе ложится головой к нему на колени, наблюдая за его выражением лица снизу вверх. Каков подлец. Теперь нет смысла отводить взгляд или смотреть в сторону — с этого ракурса все равно все будет видно. — Так вот почему ты после долгих поцелуев потом сидишь хмурый как туча и играешь желваками на щеках, — дождавшись, пока Дилюк достаточно расслабится, Кейя вновь пускает в ход свой острый язык, на этот раз сбивая его с толку резкой сменой темы. — Я правда так делаю? — Дилюк сам не ожидает, что будет звучать так растерянно, даже плечами пожимает, и выдыхает только после того, как слышит легкий смешок и чувствует ладонь, что успокаивающе поглаживает его по бедру. — Только пару раз. Но теперь мне стало спокойнее. Наклониться ближе к Кейе и поцеловать его снова кажется лучшим окончанием этого странного разговора. Постепенно из простого прикосновения губами поцелуй становится все глубже, первые несколько секунд Дилюк подсознательно ожидает боли, привыкнув к ее постоянному присутствию, но она не приходит. Обняв Кейю, Дилюк отрывается от его губ и переходит на шею, трепетно касаясь следов их старой страсти — почти пропавших, едва заметных — и с удовольствием обновляет их. Касаясь тут и там, лаская кожу, меняясь местами на кровати и вновь переплетаясь ногами, Дилюк почти забывает обо всем, что было до. Но внимательная ладонь, то и дело возвращающаяся на его подбородок, прохладные пальцы, скользящие по скулам и легкий, едва ощутимый холод не позволяет этого так просто. — Извини за это, — он пытается передать в своей косноязычной неумелой манере, что не стоит волноваться так сильно, но Кейе, оказывается, еще есть что сказать: — Это, — он с силой нажимает большим пальцем под одной из скул, безошибочно находя место соединения нижней и верхней челюсти, да так, что у Дилюка на секунду перехватывает дыхание от понимания — эти руки, что так нежны к нему, знают, что делать. И как ломать, знают тоже, — можно залечить у Барбары. Ты не пробовал? Святые ветра. Им обязательно разговаривать об этом сейчас? Дилюк хмурится, выдыхая носом, на пробу целует ладонь Кейи, который продолжает давить на челюсть, но тот кажется непреклонным, продолжая уговоры: — Она прекрасно набила руку на мне. Замечал когда-нибудь, что мне ломали нос? — Кейя разговаривает с ним, словно с упрямым ребенком, но как только речь заходит о его бедах, Дилюк тут же отвлекается и отстраняется сам, возвращаясь из слегка недовольного возбужденного полузабытья на землю. — Подожди, когда это… — Тебя тогда не было. Первые года были не такими уж простыми. Я не считал точно, но раз шесть было, — Кейя отмахивается и кажется даже немного растерянным от того, как шелковая нить разговора, ведущая к одной цели, вдруг начала петлять и идти узлами, но и Дилюк тоже не лыком шит, поэтому теперь настаивает уже он сам: — Спрашивать имена бесполезно? Кейя в ответ весело фыркает: — Естественно. Я им тоже в ответ… сломал определенные вещи, — его ладонь под губами Дилюка оживает, начиная ласково поглаживать подбородок, и, принимая игру, Дилюк прикрывает глаза в ответ, опуская голову, словно большой послушный пес. — И Барбара их не лечила после. Они встречаются взглядами, и Дилюк пьет довольство из разноцветных глаз. Таким — слегка властным, опасным, довольным своим положением и влиянием — Кейя тоже пленительно красив. Поразительно, как всего в одном человеке, словно в сборнике старых легенд, кроется сразу столько историй, в каждой из которых он смог стать главным героем. — Значит, я спокоен, — и здесь Дилюк не лукавит. Нет смысла вскакивать с кровати и бежать в город, придерживая спадающие без пояса штаны, искать глупых завистников и слишком говорливых наемников, которым не хватило ума однажды перейти дорогу Кейе так серьезно. Он всегда мог постоять за себя сам. Хитро прищурившись, Кейя скользит большим пальцем по губам Дилюка, очерчивая уголки, более пухлую нижнюю губу, а затем, когда тот открывает рот, проваливается во влажный горячий бархат, поглаживая расслабленный язык. — Спокоен? А вот это уже упущение. На этот раз у поцелуев совсем другой вкус — легкой меланхолии, благодарности, Кейя вылизывает его рот, словно стараясь забрать себе остатки крио-привкуса. Дилюк млеет, закрыв глаза, прижимая Кейю ближе, но все равно старается не двигать челюстью слишком часто. Он не эксперт в лечебной магии. Второй неудачи за эту длинную славную ночь его эго вряд ли выдержит. Кейя, вновь прочитав его мысли прямо сквозь черепную коробку, наклоняется над ухом и шепчет, словно рассказывая страшно большой секрет: — Всегда можно поменяться. Мне хорошо с тобой. Как угодно. И Дилюк с этим согласен. Просто… ему хотелось сделать все немного иначе, показать Кейе, что он чувствует, именно через прикосновения. Что ж, если он пока не может широко раскрывать рот, другие ласки все еще доступны. — Что еще тебе ломали? — Дилюк легко и быстро меняет положение на кровати, вновь укладывая Кейю на складки шелковых простыней и мягкий пух подушек. Целует лицо: лоб, щеки, нос и губы, но в глаза смотрит серьезно, показывая, что ждет искреннего ответа. Как он и предполагал, Кейя пытается отмахнуться, вначале трескаясь улыбкой, затем пожимает плечами, и, конечно, вскидывает руки, скользя ладонями по голой груди Дилюка, хитрой лаской стараясь отвлечь его. — Сейчас это не важно. Но Дилюк не поддается: он ловит его ладони, переплетая пальцы со своими, выдерживает долгий взгляд, пока Кейя не начинает краснеть вновь — ярким, честным маковым цветом, а затем спокойно позволяет ему вскинуть руки, чтобы закрыть лицо. Подумать только, он, Дилюк Рангвиндр, смог победить Кейю в его же игре. Обольстил обольстителя. И от этого он чувствует себя невероятно — слегка пьяным, слегка гениальным, так, словно в одиночку смог поджечь целое огромное поле кукурузы, и теперь стоит, наблюдая за пламенем, столь высоким, что, кажется, еще один всполох — и загорится само небо. Этот мир ему уже абсолютно понятен — в эту самую секунду, и этот миг, наполненный сотней открытий и осознаний, он прячет глубоко внутри своего горячего сердца. С Кейей можно и так. Ему нравится. Как же волнительно узнавать все новые грани этого человека. — Расскажи мне. Идея, осознание того, что и разговоры тоже могут быть горячими, будоражит его. Никогда не представлявший себе это так, теперь Дилюк понимает — и обязательно скажет Кейе спасибо, но после, скажет, как важно говорить о подобных вещах именно в момент, когда они происходят. Так все кажется еще более личным, интимным и искренним — как будто между ними вовсе не осталось никаких тайн и дозволено абсолютно все — слова, мысли, действия. Кейя продолжает молчать, а Дилюк просит. Не только словами, но и прикосновениями — подныривает под его пальцы, скрывающие лицо, носом, целует там, где может дотянуться, нежно и медленно. Не напирая. Спустя минуту, вторую, третью, когда их дыхание выравнивается и сплетается, начиная звучать в такт, Кейя сдается. Тяжело вздохнув, он отнимает ладони от лица, открываясь, и говорит тихим задумчивым голосом: — Пальцы на правой руке. Дилюк, обрадованный искренностью, ловит смуглую ладонь и осторожно целует пальцы — каждый по очереди, зная, как на самом деле это может быть больно. Особенно для мечника, особенно — на ведущей руке, пусть и всего на несколько дней, пока не залечат магией. Благодарно и тихо вздохнув — так ветер вдруг налетает на пышные сочные кроны деревьев в июне, принося с собой свежесть и звон птичьих песен — Кейя продолжает, так и не открыв глаза: — Ключицу. Но тут я сам, неудачно упал на камни, — его правая рука дергается, чтобы сделать легкий взмах — жест пренебрежения и просьба не беспокоиться. Но Дилюк будет беспокоиться. Потому что это важно. Он дарит поцелуи обеим ключицам — потому что не хочет уточнять, какую именно, так — еще больше удовольствия от прикосновения губами к коже. Касаться, чувствовать тепло, вдыхать запах тела. Видеть и знать больше любого другого человека, расшифровывать, разгадывать Кейю по крупицам. Это очень драгоценно. — Ребра. Здесь, — Кейя скользит свободной рукой ниже, почти на изгиб талии, — и здесь, — совсем другая сторона грудной клетки, над сердцем. Чувствуя трепет под своими собственными ребрами, Дилюк целует каждое — с правой стороны, касаясь пальцами — медленно, бережно, и с левой, внутренне обмирая от того, как чужое дыхание постепенно сбивается с ритма, становясь быстрым и более поверхностным. — Копчик, — это признание звучит слегка ворчливо, — в меня врезался митачурл. Фыркнув носом, Кейя наконец открывает глаза, разделяя легкое веселье с Дилюком, а затем сам переворачивается на живот, выгибаясь в талии. Подставляется, принимая правила игры, и Дилюк покорно целует теплую кожу снова и снова, лижет ямочки на пояснице и скользит языком по выступающим позвонкам, поднимаясь все выше. Кейя под ним тихо и довольно вздыхает, подстраиваясь, Дилюк накрывает его собой сверху, и их тела сливаются в одно. Несколько движений навстречу друг другу, упругость смуглого зада под бедрами, Дилюк кусает Кейю в шею — сладко, не до крови, и вместе с довольным стоном слышит следующее место. Новое откровение. Новое указание прикасаться. — Бедро, трещина. И вновь без уточнений. Дилюк даже рад: так можно покрыть поцелуями оба бедра, снаружи, наслаждаясь вкусом кожи и играющими под кожей мышцами, и внутри. От сгиба колен до самого паха, прикусывая там и тут, облизывая особенно нежные участки, Дилюк вкушает Кейю, как самое изысканное блюдо, наслаждаясь звуками сбитого дыхания и направляющими пальцами, что вновь вплелись в волосы. — Подъем стопы, — голос у Кейи заметно дрожит, и Дилюк воспринимает это как комплимент. — Правда? — Дилюк рокочет мягким смехом, медовым и тягучим, словно начинка яблочного пирога в сахаре. Любовь плещется в нем, словно море, налитое в графин, и этот разговор, эти руки, эту ночь он будет помнить, кажется, всю свою жизнь. Кейя вновь тянет его в объятья, румяный и возбужденный, смеется в ответ — легко и открыто, жмурится от счастья — немного встрепанный, прижавшийся к Дилюку так тесно, что, кажется, между ними нет места даже на лишний вздох, бесконечно родной и так же бесконечно любимый. — Нет, я бессовестно вру. Ты всегда знаешь. Спустя еще с полсотни сладких, глубоких и очень мокрых поцелуев они действительно меняются — и теперь Дилюк рвано мнет в ладонях простыни, пока Кейя склоняется над ним в плавном постоянном ритме — так волны накатывают на берег, так вино лижет стекло бутыли изнутри. Внутри его рта влажно и горячо, но совершенно не похоже на любой другой жар, который до этого чувствовал Дилюк. Целовать Кейю после тоже чем-то напоминает море — собственная сперма соленая, горчит где-то у основания языка, но Дилюк думает не об этом, а о том, что ему вновь не больно — как и всегда рядом с Кейей, который все делает лучше. Лечит его — словами и делами, говорит важные вещи в неуместное время, утаскивает себе все три больших подушки и ближе к утру нагло ворует все одеяло, да так, что Дилюку приходится активировать пиро глаз бога, чтобы не замерзнуть. Но даже так он спит крепко и без кошмаров, навеянных холодом, и в этом поутру видит очередную маленькую победу над прошлым. *** Утром, в первый день нового года, Дилюк просыпается от довольно непривычного чувства — он выспался. Тело ощущается невероятно отдохнувшим, в голове гуляют вялые, но ясные мысли, и ничего, абсолютно ничего в его теле не болит. Поразительно. В последний раз он чувствовал себя почти так же был... сразу после возвращения? Когда спал неделями, просыпаясь и просиживая по полдня за бумагами, закидывая в себя еду, словно уголь в печь, только для того, чтобы восполнять силы и наращивать потерянную за годы путешествий мышечную массу. Это была поздняя весна — май, он вернулся на винокурню, когда отплакал виноград, с первыми белыми, крохотными цветами на зеленых гроздьях, помнится, его руки дрожали и болели так сильно, что он едва мог сгибать и разгибать пальцы. Как же все изменилось. — Ты проснулся раньше, чем я думал, — Кейя шепчет совсем рядом, лежа на соседней подушке, целует Дилюка в висок и довольно вздыхает, придвигаясь ближе и обнимая за талию. Дилюк согласно угукает, на пробу шевеля челюстью — предательница также не болит, но пока что он больше не будет пытаться. Кейя прав: стоит сходить с этим к Барбаре, возможно, она действительно сможет помочь. Ему самому бы этого очень хотелось. — Давно не спишь? — руки привычно оживают, ласково поглаживая голую гладкую спину, выступающие позвонки, редкие полосы одеяла, оставившего отпечатки сна на коже. Словно старая драгоценная карта, на которой время все же умудрилось поставить несколько заломов, несмотря на бережное и уважительное хранение. А на ней чернильным оттиском — горы мышц, реки вен под кожей, полосы дорог шрамами тут и там, тени ночной страсти, словно тьма в оврагах, черная поросль травы — волосы. Кейя ласково улыбается в ответ и продолжает шептать: — Я всегда просыпаюсь раньше тебя, ты знаешь. Дилюк действительно знает: их графики сна различаются с самого детства. Но с их сумасшедшим темпом жизни, полной забот, различие теперь сохранилось только для пробуждения — позднего, обессиленного и страшно неохотного в случае Дилюка, и бодрым ранним подъемом всегда в отличном настроении в противовес в исполнении Кейи. Засыпают они, к сожалению, не по зову внутренних часов, а тогда, когда удается — в середине ночи или уже на рассвете, долг и служба всегда вносят свои неприятные коррективы. Но, напоминает себе Дилюк, так хотя бы иногда получается оказаться в кровати примерно в одно время. Пусть и почти всегда смертельно вымотанными и не способными на большие подвиги — только подарить друг другу несколько нежных поцелуев, переплести ладони и отключиться, приняв первую же удобную для сна позу. Вчерашний день, как и ночь, стали драгоценным исключением в череде этой вынужденной обыденности. И теперь главное — сохранить и приумножить подобные дни, как бы дела не старались растащить их по разные стороны огромных земель Мондштадта. — Иногда я просто лежу, разглядывая тебя, как помешанный, — Кейя весело блестит разноцветными глазами, жмется еще ближе, закидывает ногу через бедро и целует теплую от сна щеку Дилюка. — Ты похож на большого сытого пиро-слайма, наевшегося углей, когда сопишь, уткнувшись в подушку. Уловив в чужом голосе необычные глубокие нотки, Дилюк поворачивается к Кейе лицом и смотрит уже более внимательно. Поднимает брови, спрашивая без слов, но Кейя лишь закусывает нижнюю губу, зажмурившись, а затем в одно плавное движение оказывается сверху, садится на бедра, склонившись над замершим Дилюком, и обнимает его лицо ладонями, убирая непослушную алую челку, завитки которой лезут в глаза. — Я очень люблю играть с твоими волосами... — прохладные пальцы гладят виски, их лица так близко друг к другу, что Дилюк может разглядеть крохотный, не больше точки, незаметный никому прочему шрам от старого ожога под левой бровью — след одной из первых совместных тренировок, в которой Дилюк призвал огненного феникса слишком близко к ним обоим. Сноп горячих искр, разлетевшихся во все стороны, был так огромен, что подпалил кроны всем близлежащим деревьям. Дилюка, конечно, даже не затронуло, а вот у Кейи в нескольких местах прожгло одежду и поцеловало над глазом — незаметно и обещающе, словно помечая раз и навсегда. Кейя никогда не винил его за ожоги — любые, которые Дилюк оставлял ему, по случайности или намеренно. — И действительно часто смотрю на тебя по утрам. И каждый раз, как барышня из Фонтейнских романов, благодарю непонятно кого за то, что все случилось именно так. И мы нашли друг друга снова. Мгновенно позабыв все виноватые мысли, Дилюк коротко вздыхает, чувствуя, как брови сами собой дергаются от удивления. Кейя, удерживая его взгляд, продолжает свою маленькую исповедь, от которой у Дилюка все внутри замирает, залитое, заполненное трепетом. Он верит каждому слову. Что бы не сказал ему сейчас Кейя, Дилюку кажется, что все это уже было однажды. Настолько правильное, что кто-то — ангелы, боги, архонты, всезнающие предсказатели, где-то когда-то начертали все эти истины на желтых страницах огромной книги, вновь найденной, вновь открытой, и теперь слова просто обличаются в звуки. — Спасибо тебе. Ты все делаешь лучше. К чему бы не прикоснулся. Немного отстранившись, Кейя находит расслабленные руки Дилюка, заключая в свои, поднимает, улыбаясь сильно и искренне, и целует центры ладоней. И, как и в ту далекую ночь вина и танцев, достает до самого сердца. — Когда наши руки встречаются — на кухне, на прогулке, в постели, когда ты берешь меня за руку, у меня каждый раз замирает сердце. Я очень тебя люблю. И я так рад, что и ты меня тоже, — его губы накрывают губы Дилюка, поцелуй ставит окончательную точку в признаниях, где-то там, в вышине, Дилюк уверен, среди облаков ветра торжественно трубят об их взаимности, пока здесь, на земной тверди, он крепко обнимает Кейю, держа его в своих руках. Поцелуй выходит солено-сладким, глубоким, любящим. Забыв про время, Дилюк вновь с головой окунается в это чувство — безопасности и принятия, спокойствия, что может посоревноваться в мягкости с перинами и одеялами, окружающими их обоих, и выйти безоговорочным победителем. — Мы такие отвратительно романтичные, ты не замечал? — первым разорвав бесконечный поцелуй, отшучивается Кейя, постепенно возвращаясь в свой привычный слегка ехидный образ. Раньше это сбивало Дилюка с толку, потому что он не знал, как подступиться, всковырнуть эту толстую маску, приклеенную намертво, и не повредить искренность, скрывающуюся под ней. Теперь он спокоен, потому что Кейя подарил ему исключительную привилегию — видеть все насквозь. — Как в твоих бульварных романах? — он наконец подает голос, хриплый и низкий, до этого говорил только Кейя, а Дилюк слушал и слышал, но, как и всегда, отвечал скорее прикосновениями, чем словами. Кейя несколько секунд непонимающе смотрит на него в ответ, а затем громко фыркает, да так сильно, что у Дилюка взлетает часть челки — их лица все еще прижаты друг к другу, и они смеются уже оба, повалившись на подушки и продолжая держаться за руки. — Ты смеешься не потому что смешно, а потому что глупо, — ворчливо замечает Дилюк, лаская пальцы Кейи в своей руке, и тот продолжает посмеиваться, довольно прищурив глаза. Раньше он шутил намного чаще. В основном потому что любил слушать смех Кейи — теперь у него хватает смелости признать это. Что ж, пора вновь наверстывать упущенное, за эту улыбку Дилюк готов на очень многое. — Виновен! — Кейя со смехом вскидывает руки, падая на свою подушку, и, зевнув, широко потягивается всем телом. — Шути так чаще, душа моя. Дилюк согласно мычит, зевая следом, протирает лицо ладонями, чувствуя в себе силы и энергию наконец начать этот день. Он уже собирается подняться, когда Кейя вновь ловит его руку, прося вернуться в кровать: — Еще кое-что. Послушно вернувшись в царство одеял, Дилюк ложится лицом к лицу с Кейей — близко, но не вплотную. Тот вновь выглядит серьезным, но Дилюка это уже не удивляет. За последние месяцы он разгадал и эту последовательность чужого поведения — легкие разговоры, усыпление внимания, а затем — идеальный момент, чтобы преподнести что-то серьезное, словно змею на серебряном блюде в центр праздничного стола. В такие моменты Кейя всегда смотрит очень пристально, словно питается каждой крохотной эмоцией и реакцией. Дилюка подобным уже не испугать. К этому яду он давно привычен. — Помнишь, в юности мне всегда удавалось предугадать большую часть твоих решений? — Кейя начинает немного издалека, и Дилюк даже успевает немного погадать внутри себя, к каким раскрытым секретам в итоге приведет этот разговор, пока его не утянуло в меланхоличную ностальгию о прошлом. Он согласно кивает: — Это всегда меня поражало. Я шел куда-то, а ты уже был там. О да, он помнит. Монументальное чувство уверенности, одно на двоих, знания, доверие — тверже стали, прочнее корабельных канатов. Кейя всегда знал о нем все. Был не просто правой рукой или товарищем, а чем-то большим, невообразимо большим, казалось, что они вдвоем составляли единое целое. Он никогда не встречал ничего подобного ни до, ни после — для себя, но видел других — братья по оружию, влюбленные или связанные общим делом, и всегда испытывал жгучую, горькую зависть, перемешанную с осознанием собственной потери. Знать кого-то так же хорошо, как и самого себя. Привычки, вкусы в еде, походку, темп дыхания, почерк, шутливые ответы на неуместные вопросы, боевые приемы, запах на одежде. Отчасти именно поэтому в тот день он отреагировал так неадекватно. Ему казалось, что этот человек перед ним, говорящий странные, чужие вещи, не может быть Кейей. Кейей, о котором, как Дилюк думал, он знает все на свете. Который сам открылся ему, доверился, отдал себя без остатка и принял Дилюка в ответ. Сейчас все изменилось. Они не знают друг друга так же хорошо, за четыре года разлуки успев измениться и выточить на себе новые углы и грани. Но, что поразительно, они все так же идеально совпадают друг с другом. Даже сейчас Кейя говорит, беспокоясь, а Дилюк ощущает у себя внутри только безбрежный, спокойный океан, готовый ко всему. — Тебе это не казалось жутким? — Кейя задает вопрос серьезно, и Дилюк пытается ответить так же, но все равно чувствует на своих губах улыбку. Ох, Кейе лучше никогда не знать о том, что Дилюк три года подряд, ровно до своего десятилетия, искренне верил в то, что они — новое перерождение Рустана и Арундолина. — Нет, на самом деле нет. Я тогда увлекался легендами и старинными песнями. Думал, наши души связаны, поэтому ты знаешь обо мне все, — и в это он верил тоже, хоть и не с романтической точки зрения. Теперь, попутешествовав по миру, Дилюк, конечно, в такие вещи больше не верит. Но точно уверен, что в далеком будущем, спустя столетья и вехи, если умудрится родиться снова, не успокоится ни на миг, пока не найдет Кейю вновь. — Это романтично, — Кейя вновь слишком проницателен, повторяя за Дилюком его же слова, о которых он думал исключительно внутри своей головы. Каждый раз, когда так происходит, Дилюк чувствует то же самое, что в момент, когда впервые после получения глаза бога поднес ладони к огню — и пламя не обожгло его, как было сотни раз до этого, а нежно обволокло руки, приветствующее и покорное. Секундный испуг, замешательство, неверие, восторг — сердце сбивается с ритма лишь на миг, ощущение короткого падения, надежда, что там, внизу, обязательно будет кто-то, кто поймает. Доверие. Уверенность. Знание. — А на самом деле? — Дилюку и вправду интересно. А еще он надеется на то, что его лицо сохранило хоть немного привычной непроницаемости, потому что последние минуты он думал об очень странных вещах. — Нет, каенриахцы так не умеют, и я не колдун, чтобы читать твои мысли, — Кейя глубже зарывается в подушку, на которой лежит, скрывая свой правый глаз — золото на фоне черноты, затем поворачивается, чтобы посмотреть в потолок несколько секунд, натягивает одеяло выше, чтобы затем вовсе откинуть в сторону. Буквально ощущая чужое волнение, попытку собраться перед самыми важными словами — тем, ради чего и затевался весь этот разговор, Дилюк вытаскивает ногу из-под своего одеяла и легко гладит лодыжку Кейи, помогая немного отвлечься. Следующие слова звучат тихо и с притворной иронией, в которую они оба, впрочем, не верят: — Я был тогда... немного одержим тобой, — Кейя кривит губы в улыбке, а затем недовольно хмурится, все же признаваясь. — Сильно одержим. Это многое объясняет. Возможно, Дилюк должен почувствовать удовлетворение или тревогу, но ощущает только понимание. Он приподнимается с подушки, чтобы рассказать об этом, но Кейя предупреждающе мотает головой. Вместо слов он лишь пододвигается ближе, ложится на одну подушку с Кейей, слегка сдвинув его ближе к стене, и прижимает свой горячий лоб к чужому — прохладному и слегка влажному от волнения. Кейя благодарно выдыхает ртом — рвано и тяжело, словно не открывает душу, а бежит от правды, годы и годы притворств и лжи, но взгляда не отводит: — Я вырос. Стал опытнее. Узнал и услышал истории многих людей, о том, что это не всегда хорошо заканчивается. Поэтому теперь могу предупредить тебя о подобном. Выдохнув теплом в чужую щеку, Дилюк слушает дальше. Пузырящееся смешливое знание вьет у него в животе гнезда, осознание того, что он, наконец, знает о Кейе чуть больше, чем он сам. — Ты всегда был для меня самым особенным человеком. И теперь, когда мы есть друг у друга, я могу начать впадать в подобные крайности снова, — Кейя серьезно смотрит ему прямо в глаза. Между их лицами всего пара сантиметров, но разговор слишком серьезный для поцелуев, пусть Дилюк и жаждет этого, продолжая испытывать пьянящую радость. — Скажи мне, если это станет чересчур. Так и произойдет — Дилюк готов поставить на это весь виноград до последней грозди, каждую бутылку и бочку из погребов винокурни. Это уже началось — через прикосновения, жесты, поцелуи, пройдет совсем немного времени, и Кейя прорастет сквозь него упрямой лозой. Он уже пустил корни, ветви отрастили цепкие крохотные щупы для идеальной сцепки, предугадывая желания и первые самые громкие мысли. Но в этом нет ничего плохого. Для Дилюка — растрескавшейся статуи, распаханного, развороченного поля с перемешанным, то и дело вянущим разнотравьем — нужны эти корни, молодые ветви, оплетающие и поддерживающие, смущенные завитки усиков вьюна. Пусть это звучит не совсем нормально. Но пламя, которое у него загорается в груди каждый раз, когда Кейя оказывается рядом в нужный момент, Дилюк не готов тушить ни за что на свете. — Я скажу, — он лжет и не чувствует за это вины. Кейя прав — они оба выросли. В юности подобная одержимость и не могла стать чем-то здоровым. Теперь все иначе, спокойнее и размереннее, просто Кейя боится навредить слишком сильно. И Дилюку нужно постараться и показать яснее, что на этот раз их будет двое — людей, знающих друг друга. Это не может быть чересчур. Желая поставить точку в их разговоре, Дилюк прикрывает глаза, а затем трется кончиком своего носа о нос Кейи. Это кажется интимнее и уместнее поцелуев — быть соединенными так, лежать практически вплотную друг к другу, в умиротворенной утренней тишине. Винокурня все еще спит: не слышно ни топота, ни разговоров, только поют за закрытым окном оставшиеся зимовать птицы, да ветер вздыхает в потухшем к утру камине. Разглядывая мельчайшие переливы синевы в чужом зрачке, Дилюк позволяет минутам проплывать мимо, но все равно замечает, когда их общее дыхание выравнивается под единый ритм и улыбается, довольный. Кейя отвечает своей улыбкой — не такой широкой, но тоже искренней, прикрывает глаза, собираясь с мыслями, и садится на кровати, вновь уверенный в себе, бодрый и готовый ко всему. — Давай спускаться вниз? Кли уже скоро проснется и начнет наворачивать круги вокруг елки. Они быстро одеваются во что-то домашнее, не желая тратить много времени и сил на подбор костюмов. Дилюк, под веселое фырканье натянув на себя вначале теплый пижамный костюм, накидывает сверху белый халат, с удовольствием засовывая ноги в мягкие тапочки. Кейя одевается более легко — как, впрочем, и всегда, несколько минут стоит перед зеркалом в ванной, критично разглядывая украшенную яркими бордовыми поцелуями и укусами шею, оборачивает свое привычное боа поверх и довольно хлопает в ладоши: — Я готов. — И я, — важно восклицает Дилюк, последние минуты любующийся им, подходит вплотную, сохраняя серьезное выражение лица, а затем подхватывает Кейю на руки. Тот удивленно ухает, тут же обхватив его шею руками, устраивается поудобнее и изо всех сил старается сдержаться, но все равно срывается на смех, когда Дилюк тратит три долгих минуты, пытаясь выйти через не такой уж и широкий проем двери, не отбив о него чужую расчетливую голову. Так они и спускаются на первый этаж — веселые и раскрасневшиеся, чтобы уже там встретить у порога сонного, хмурого, но довольного Хоффмана с целой охапкой еловых веток и подарков в руках. *** — Мика час рассказывал о новом устройстве для лучшего изучения местности, за что я, кстати, могу сказать спасибо именно вам, Альбедо, — Хоффман в красках рассказывает вчерашний праздничный вечер, по-королевски развалившись в удобном кресле, и уплетает алкогольный штоллен вприкуску с холодной курицей и картофелем, запивая все это вином вместо чая. Дилюк мог бы сказать по этому поводу хоть что-то. Но это Хоффман — тот самый странный дядюшка на каждой семейной посиделке, который обязательно приходит под конец и привносит в затухающий праздник свежие нотки хаотичного веселья. Только теперь они сами подходят под определение дядюшек для Кли, что делает ситуацию еще забавнее. В детстве они с Кейей старались как можно быстрее уйти с подобных заседаний отца с его друзьями, чихая от сигарного дыма, что стеной стоял в его кабинете, традиционно случайно путали коньяк, налитый в чашки, с чаем, кашляли, дулись и сбегали на кухню к понимающей Аделинде, ее фирменному ледяному ягодному лимонаду и свежим печеньям. И вот они здесь, в гостиной: Дилюк занял свое любимое глубокое кресло, на ручку которого тут же присел, словно диковинная птица, Кейя, Альбедо составляет им компанию в этом импровизированном завтраке, частично состоящем из вчерашней еды, пока Кли культурно пьет горячее какао и есть вкусную кашу в компании Аделинды за столом в обеденной. Не то чтобы Дилюк не доверял умению Хоффмана не разговаривать, словно портовый грузчик, в присутствии ребенка, но и ему, пережившему утомительный семейный вечер, тоже хочется дать немного свободы. — С Микой всегда приятно работать, — Альбедо принимает похвалу, поднимая голову от своего блокнота, в котором делает какие-то наброски, и Дилюк словно впервые понимает, что они оба, по сути, увлечены рисованием. Видимо, раньше он настолько игнорировал все, что связано с искусством, чтобы не бередить старые раны, что даже не обратил на это внимание, хотя Альбедо рисовал при любой удобной возможности, а Кейя несколько раз рассказывал о его набросках Дилюку. — А потом отец допил третий бочонок одуванчикового и завел свою старую любимую песню, — закатив глаза, Хоффман запрокидывает полупустую бутылку вина, допивая залпом, но даже так легко заметить, как он кривится. Их семья… своеобразная. В молодости Хоффман искреннее дружил и охотнее искал приключения на свою голову именно в компании Кейи по причине того, что тот никогда не говорил ему о том, что думает. Дилюка же было не остановить — он, приверженец морали, день за днем отодвигал по столу дальше бутылки с алкоголем, стоило Хоффману оказаться рядом с ними в прямой доступности, постоянно советовал пить меньше, чаще заниматься вечно болеющим и скучающим Микой, приводя в пример, естественно, себя и Кейю, хоть они и были погодками, и раздувался, будто корова, переевшая травы, от чувства собственного превосходства. И как Хоффман мог его терпеть столько лет на службе? К его чести, они подрались всего несколько раз, да и то не всерьез. Теперь между ним и Дилюком осталось поверхностное, но доброе приятельство, в то время как Кейя не без теплоты в голосе искренне называет его своим другом. — … и он, безусловно, сделал бы все лучше, если бы мог, но его никто не спрашивает! — вторя мыслям Дилюка, пародирует более зрелый голос чужого отца Кейя и довольно фыркает, откидываясь на спинку кресла. Его рука, явно инстинктивно, находит ладонь Дилюка, и они переплетаются пальцами. От этого уже привычно становится тепло в районе сердца. — Когда солнце взойдет на западе и сядет на востоке, когда высохнут моря и великие ветра унесут горы, как листья. Каждый раз в такие моменты я благодарю небо за то, что ты больше не служишь вместе с нами, — Хоффман кивает Дилюку, прикрывая глаза в ответ на его удивленный хмык. — Иначе мне бы пришлось слушать все это еще и на службе. И ничто бы больше не остановило меня от того, чтобы шагнуть с крепостной стены вниз, я клянусь. — Теперь я ворчу только дома, — справедливо замечает Дилюк, на что все согласно кивают друг другу. Иногда действительно хорошо взглянуть более взрослыми глазами на себя прежнего — черезмерно контролирующего, вечно спешащего и нервничающего капитана, не прощающего ошибок ни себе, ни подчиненным. Кейя, Дилюк уверен, справляется с его должностью намного лучше. По крайней мере, рыцари не пытаются украдкой закатить глаза, стоит ему отвернуться хоть на секунду. Хоффман ловит его получасом позднее, спустя еще несколько довольно забавных разговоров. Румяный, замелевший и наконец вновь начавший улыбаться невымученной улыбкой, он по привычке сам уносит все тарелки на кухню, и когда Дилюк как хозяин дома сопровождает его в компании двух пустых бутылок вина, около мойки между ними случается достаточно интересный разговор, который Хоффман начинает, перед этим любезно проверив кухню на наличие служанок. — Я рад, что у вас с Кейей все хорошо, — он медленно топит тарелки в тазу с холодной водой, затем, подумав с пару секунд, берет щетку, намыливает и начинает мыть посуду. Дилюк даже не пытается его остановить, только трогает шею под воротом халата, гадая, так ли сильно видны темные следы на коже. — Да не это. По вам просто заметно, — Хоффман кидает на него добрый взгляд, ополаскивая уже чистые тарелки во втором тазу, перекладывает на полотенце и кивает, довольный самим собой. Дилюк только и может, что согласно хмыкнуть, принимая чужие мысли. Ощущать это странно. Чужое одобрение или мысли о них двоих. Для Дилюка было важно обсудить это именно с Кейей, но остальные люди — кроме, наверное, Аделинды — их реакция и мнение его волновали не слишком сильно. После возвращения многие и так смотрят на него со смесью удивления и настороженности. Поставщики не разорвут свои контракты, да и покупателей явно не убавится. Волноваться обо всех остальных он отказывается принципиально — да, быть “принятым” все еще важно для него, но если город свободы и вина вдруг окажется против, Дилюк оставит для них лишь свободу. — Вы час сидели рядом в кресле, предназначенным для одного человека, и твоя рука все это время лежала у него на талии, — хмельной Хоффман наконец поясняет свою догадливость, и Дилюк невольно вздыхает с удивлением. Он даже не заметил. Помнит только, как переплел пальцы. Тело, видимо, действовало само, инстинктивно желая прикасаться — тот самый признак глубокой влюбленности, на который он сам всегда обращал внимание у других. Язык тела, практически не способный врать и хранить тайны. — Да, я мерзкая хихикающая сплетница с острым глазом, — Хоффман продолжает, не обращая внимания даже на то, что Дилюк до сих пор не сказал ни слова. — Но я говорил серьезно. Поздравляю. — Спасибо, — Дилюк наконец находит слово, всего одно, но идеально емкое и описывающее все его мысли. Хоффману, впрочем, этого действительно достаточно: он вновь искренне улыбается, взмахом руки зовя обратно за собой в гостинную. Выходя через дверь, он не останавливается и не обращает внимания на притаившийся в темноте над дверью пучок омелы. Дилюк, который идет следом, тратит пару секунд на то, чтобы поднять руку и огладить маленькие зеленые листики и белые ягодки пальцами. Пусть окружающие видят и догадываются. Всего они никогда не узнают, потому что на свои поля, цветущие и очищенные от камней, Дилюк готов пустить только Кейю. Кейю, который делает его лучше, его долгожданный рассвет, его самый дорогой подарок судьбы. *** — Я подготовил принцессе Кли восемь разных подарков и каждый запаковал отдельно, — лукавости у Кейи во взгляде — на пару полных бочек под вино, он улыбается по-особенному тепло и предвкушающе, но почему-то именно Дилюк чувствует себя от этого пьяным без вина. — Оставим их ненадолго. Пусть хихикающая сплетница вспомнит юность и понянчится снова, — он тянет Дилюка из гостинной в лабиринт коридоров, ведет за собой, держа за руку, и вот так, вместе, Дилюк бы дошел хоть до самых Полей падающих звезд в Натлане. В спальне Дилюка ждет синий бархатный мешок, расшитый жемчужными звездами, и голодный, страстный поцелуй, который начинается сразу за закрытой дверью. Это начинает становиться их личной традицией, и Дилюк наслаждается — мягкостью чужих губ, напором языка, звуками, что издают они оба — громкими, бесстыдными и искренними. Тем, как постепенно сбивается дыхание Кейи. То, насколько он искренний в такие моменты. — Хоффман кое-что заметил, — ворчит Кейя, вплетая пальцы Дилюку в волосы, лаская затылок и заднюю часть шеи, и у него невольно закрываются глаза от удовольствия. — А я замечаю каждое твое прикосновение. Всегда. Кейя прижимается ближе, подставляя шею, и Дилюк покрывает голую кожу новыми поцелуями. Руки привычно ложатся на талию. Не затянутая в корсет, голая под теплым свитером, она манит. Коснуться, провести ладонями, почувствовать под пальцами тепло кожи и стук сердца. — Я люблю это, — он шепчет Кейе в ухо, дожидаясь, пока тот поднимет лицо, чтобы вовлечь в новый поцелуй — более спокойный, медленный, глубокий, словно все синие оттенки на его ещё не написанных картинах. Небо, море, тени снежных пиков, самые родные глаза. Прибой, шипящий пеной, вздыбленный волнами и порывами ветра, под его руками покорно успокаивается, растекаясь по песчаной пляжной гряде блестящим водным зеркалом. В последний раз скользнув по спине и лопаткам раскрытыми ладонями, Дилюк касается губами чужого лба в подтверждении своих слов и глубоко удовлетворенно вздыхает. Кейя вторит ему, подарив мягкий поцелуй в шею, прямо под подбородком, и зовет на кровать: — Мой подарок займет время на объяснение, так что начнем с тебя. Он занимает правую сторону кровати, сев на мартас глубже и подогнув под себя ноги на сумерский лад. Дилюк разрешает себе потратить несколько секунд на любование чужими голыми ступнями, а затем все же возвращается в реальность, поправляет сбитый халат, и достает свои подарки из шкафа. Шкатулка и плотно запечатанное письмо в дорогом конверте. — Твоя тоже красива, но мне показалось это уместным. Я сам выбирал количество граней, — Дилюк вкладывает в раскрытые ладони шкатулку, запоздало подумав о том, что мог бы расписать ее маслом и изобразить на деревянной крышке что-то значимое. Но Кейя, кажется, доволен и этим: он осторожно открывает искусно сделанный замочек, заглядывает внутрь и мягко улыбается, вскинув брови. Его пальцы тянутся прикоснуться, вынимают острогранную серьгу с большим алым камнем, и, стоит ему поднять ее вверх, как солнечный луч из окна тут же прыгает внутрь, рассыпая по полу и стенам спальни с десяток рубиновых ярких пятен. Не пожар, но красное вино. Правильные, благородные оттенки. Дилюк очень долго выбирал этот камень. — Очень красиво, — Кейя аккуратно возвращает серьгу в шкатулку, а затем снимает свою — уснувшее в серебре море — и кладет рядом. — Еще больше красного от тебя на мне. Придется подождать несколько дней, и я обязательно сменю серьгу. — Сделаешь еще один прокол? — Дилюк ловит ладонью синюю прядь-обещание, пропуская шелк волос сквозь пальцы. Они, на самом деле, никогда не говорили об этом. Кейя начал отращивать ее около четырнадцати, а Дилюк обзавелся своей собственной по воле случая. В одной из бесчисленных драк где-то в Снежной острый кинжал врага целил ему в шею, но срезал только волосы. Вся его одежда потом была будто в красной пыли — эхо неслучившейся смерти. Он страшно расстроился и, наверное, впервые среди безумной гонки за местью буквально заставил себя остановиться, осесть в одной из тихих деревенек и задуматься. Вселенная словно шептала: вон он, твой новый смысл вернуться домой живым. Он прислушался. И еще никогда не был более уверен в том, что это было правильным решением. — Да, с правой стороны. Серьга вместо кольца, но так мне нравится даже больше. Воспринимаю это как намерение. Я прав? — Кейя, как всегда, первым делает очередной решительный шаг. Видят ветра, если все зависело только от Дилюка, они бы разделили первый поцелуй ближе к пятидесяти. Он кивает в ответ, заключая Кейю в объятья, целуя оголившееся местечко за ухом, что раньше было недоступно из-за объемной сережки, чувствуя внутри себя сотню ярких эмоций, засахаренных в счастье. Кейя сжимает в пальцах полы его халата, и по тому, с какой силой он притягивает Дилюка к себе ближе, можно догадаться — их чувства схожи. — Никак не могу осознать, что это навсегда, — сейчас очередь Дилюка дарить подарки, но Кейя все равно вручает от себя искренность — тихо и хрипло, сказанную с ощутимым трудом, и от услышанного сжимается горло. Приходится зажмурить глаза и кивнуть несколько раз, чтобы не испортить момент. Напоследок он сжимает Кейю крепко-крепко — так, что тот задушенно крякает, срываясь на смех, и повисшая в воздухе дрожащая торжественность лопается, вновь впуская в себя комфортное веселье. — Я связался с торговцами из Сумеру. Знаю, что твою лошадь забрал Варка, и ты все еще ждешь её обратно, но даже великие ветра не знают, когда именно они вернутся. Пусть они оба понимают, что он имеет в виду. Говорить и думать о плохом не хочется абсолютно, поэтому Дилюк выбирает веру в лучшее. Когда, если не в первый день нового года. Он передает Кейе запечатанный пухлый конверт с сургучной печатью Порт-Ормоса. Пришлось поднять старые связи. — Здесь список лучших сумерских скакунов. Выбирай любого, отошли ответ, и спустя месяц его доставят в Терновый порт на торговом судне. На этот подарок Кейя реагирует иначе — тут же начинает улыбаться, широко и по-мальчишечьи, и Дилюк прекрасно понимает — угадал. Какой капитан кавалерии без быстрого скакуна в помощниках? — Кого бы мне выбрать? Ретивую прыть или спокойного упрямца? — Кейя скользит пальцами по закрытому конверту, разглядывает печать, быстро узнавая, и кивает, чрезмерно довольный. Вопреки ожиданиям, он не вскрывает письмо тут же, а советуется с Дилюком — и, как и всегда, в такие моменты он чувствует себя как довольный пиро-слайм, нашедший у камней залежи вкусной руды. — Я выбрал бы ту лошадь, что росла вместе с караванами. Они не боятся хиличурлов. Сам ездил на таком, — объясняет Дилюк одну из причин выбора именно такого подарка. Кейя дарит ему еще один взгляд — на этот раз в нем есть что-то от гордости. Он осматривает Дилюка с макушки до пят, улыбаясь маленькой, но невероятно сладкой улыбкой. Это заставляет щеки Дилюка покраснеть, да так сильно, что он буквально чувствует жар солнца на своем лице. — Тогда дело за малым — научить хиличурлов не бояться коня в ответ. И я смогу тратить на дорогу в пять раз меньше сил и времени! Ты все продумал, — Кейя довольно хлопает себя по коленям. Затем, в последний раз скользнув ладонью по конверту, он откладывает подарки Дилюка в сторону, возвращаясь к жемчужным звездам на синем бархате. — Теперь моя очередь! Дилюк благодарно кивает, бережно раскрывая подарок. В мешке таится коробка, а внутри нее лежит устройство, сложный механизм из металла и серебра, одновременно похожий на часы и не похожий ни на что из того, что Дилюк видел за всю свою жизнь. Множество артефактов, приборов, больших и малых, здесь, в Мондштадте, в лабораториях Организации, на чертежах, украденных из Снежной… — Это?.. — он поворачивается к Кейе, который сидит, беспокойно скобля ноготь на правой руке — давняя привычка глубоко из детства, Дилюк не видел этого жеста уже около десяти лет и не думал, что увидит еще когда-то. — Прибор для измерения уровня порчи в крови. Самый точный в мире. Дилюк удивленно переводит взгляд обратно на прибор в своих руках, буквально заставляя себя ослабить хватку. Его пальцы, не слушаясь, вцепляются в коробку только сильнее, да так, что сбитые костяшки начинают ходит ходуном. — Альбедо очень сильно помог мне. Он мастер на изобретение различных приборов, а еще я подключил моего друга, я уже говорил тебе о нем. Он занимает хорошую должность в Фатуи, прислал мне несколько глаз порчи. Их составляющие теперь в основе этого устройства, и оно работает! Очень точно. Альбедо сам облучал себя и сам проводил измерения, — Кейя отвлекает его разговорами, сев ближе, прислонившись плечом к плечу Дилюка. Это помогает заземлиться, но лишь самую малость. — Теперь я. Смогу узнать, — Дилюк едва может говорить — подарок настолько обескураживает его, что, будь там закованная в стекло звезда с неба, он удивился бы меньше. Он и не думал о подобном. Знал, что отравлен, отказался смиряться с этим, но тем не менее послушно нарисовал на себе крест, связал руки и добровольно отошел в сторону, запрещая. Работать с виноградом и вином, слишком долго контактировать с хлебом, жить без оглядки на ограничения. — Если захочешь, — голос Кейи — прохлада сумерек после нестерпимо жаркого дня. Он все еще волнуется, но продолжает сохранять спокойствие. — Зеленый сектор — незначительный уровень порчи. Желтый — допустимый, красный — чрезмерный. Но я думаю, если бы у тебя был красный, это было бы заметно даже физически. Я видел таких людей, они меняются. Дилюк тоже видел. И хоронил в кострах, чтобы не отравлять телами почву после того, как пораженные порчей люди таяли на глазах за несколько дней. Какое-то время, очень продолжительное время, он жил в страшном ожидании того, что подобное случится и с ним. — Отец погиб после первого же использования. Я ждал чего-то подобного, но ничего не произошло. Только руки оплавило. Но и они больше не болят, — Дилюк рассматривает свои ладони — в сотый, тысячный раз. Теперь уже и не вспомнить, как они выглядели прежде, но если ему захочется взглянуть на красивые руки, рядом всегда есть Кейя. Подумать только, еще в начале осени он не смог бы удержать меч дольше пятнадцати минут. Теперь же руки будто вернулись к нему обратно. Он даже успел забыть об этом — как и о любой другой ране, что переставала болеть, наконец затянувшись и превратившись в шрам. — Что нужно сделать? — Дилюк чувствует себя неудачливым камнем, попавшим в поток взорвавшегося анемо-слайма. Сердце, подскочив, переселяется куда-то в горло. — С обратной стороны выемка с иглой. Уколи палец. Голос Кейи доносится до него, словно с другой стороны огромного, темного и гулкого туннеля. Не желая мешкать и тратить время на раздумья, Дилюк действует как привык — решительно и без оглядки. Чтобы проткнуть толстую спекшуюся кожу на пальце, требуется удивительно много усилий. И лучше он будет думать об этом, чем обо всем остальном. Спустя секунду стрелка на приборе приходит в движение. Минует красный сектор, перепрыгивая сразу на желтый — четко и быстро, не сомневаясь. Воздух в легких Дилюка каменеет, грозя разорвать его грудную клетку изнутри. И замирает на границе с зеленым. “Хорошо”, — думает Дилюк, продолжая смотреть на тонкую серебряную стрелку, не моргая, будто если он двинется, вдохнет воздух сильнее, и она дрогнет, передумав, возвращаясь в желтое тревожное поле. Рыжие, выгоревшие листья на больных виноградных кустах, серные равнины с отравленным туманом вблизи вулканов, маслянистая пленка яда на поверхности воды в незнакомом баре. Цвет беды. Не как красный — мясо, кровь, пламя, закаты, опасность — Дилюк сам с рождения выкрашен в этот цвет, покажи стрелка на него, он бы не удивился. Расстроился, но не удивился. Другой беды — той, что нависает, обволакивая, проникая в каждую мышцу, оседая в костях, беды, не убивающей, но и не дающей шансов на полное исцеление. Можно найти способ слегка сбить уровень в теле. Заклинания, лечение, зелья. Это возможно. Он наконец разрешает себе вдохнуть — воздух не кажется сладким, голове не становится дурно. Мир вокруг продолжает жить. Дилюк остается прежним — точно таким же, как был несколько минут до. Только разве что в сто крат более счастливым и теперь знающим. Мысли, тревожно замерзшие внутри головы, наконец пускаются вскачь. Уровень порчи в его организме практически минимальный. Дилюк не имеет ни малейшего понятия, как это возможно, но с судьбой спорить не намерен — только ценить ее подарки. Хорошо. Минимальный. Это значит, что он может прикасаться к винограду и вину. Встретить весну на виноградниках, проверять первые почки, рыхлить землю, собирать сладкий сок. Терпкий глубокий вкус вина и сока на языке. Рыхлая земля в ладони, мозоли от секаторов на пальцах, дым от костров по осени, что стелется над рядами, будто облака, уставшие плыть по небу. Первые несмелые почки, сладкие слезы по весне, белый цвет, что опадает на черные грядки будто изморозь, чудо посреди жаркой весны. Красное вино красит губы Кейи в особенный, темный оттенок, сладкий и волнующий. Чертит темные дорожки по спелой коже, ждет на дне ладоней, рубиновой серьгой украшает впадинку пупка. Гладкая, вымытая десятком вин древесина бочек изнутри, тяжелый запах брожения сусла, что бьет в нос, заставляя чихать без остановки, пьяно спящие вповалку гуси, наевшиеся перебродившей кожуры из ямы с отходами после выжимки. Кристаллы высохшего вина на крышках бочек, такие острые, что можно уколоться. Мокрая от дождя земля, что вечно липнет к ботинкам. Усики виноградных лоз, доверчиво обвивающие пальцы. Все это вновь доступно ему. Он может прикасаться. Может! Все внутри него клокочет от нахлынувшего восторга, и Дилюк рывком поднимает голову, поворачиваясь к Кейе. Тот сидит, измяв все колени через штаны, улыбаясь маленькой, неуверенной улыбкой. Кейя, его Кейя. Вот так просто изменил правила игры, взял, создал, положил в коробку и подарил Дилюку еще один шанс. Возможность. Уверенность. Невероятный ум, иной, удивительный взгляд на вещи, целая вселенная в одном прекрасном человеке. Обняв лицо Кейи ладонями, Дилюк целует его. Со всей своей нежностью, трепетом, горящими кострами любви, благодарности, еще совсем свежим, но таким упоительным спокойствием. Он может прикасаться и к нему тоже — как угодно, сколько угодно, без тени страха, все это время живущего на краю создания, словно секундная растерянность на верхушке крутой лестницы — оступишься, и, упав, точно сломаешь себе шею. Теперь всего этого нет. Дилюк может буквально все на этом огромном свете. И вот как это будет, он знает точно. Кейя сказал - навсегда. Сложно придумать более монументальное и важное обещание, немного громкое, но в стиле Кейи. Но пока Дилюк может целовать эти губы, чувствуя на них сладкий вкус улыбки, он поверит в это. Если это Кейя, он поверит.