Дом, в котором

— Прости, парень, — грузный мужчина за столом в крошечной, заставленной хламом, подсобке поджал губы и слегка покачал головой. — Я всё понимаю, но из-за расширения не могу позволить себе тебя оставить. Кажется, он хотел добавить что-то ещё, но лишь мрачно хмыкнул и вперился взглядом в экран гигантского компьютера, явно обозначая жирную точку в этом разговоре. Гарри ничего не ответил, переведя свой туманный взгляд на распечатанный график на доске объявлений. В пустых окошках в графе «Гарри Поттер» с сегодняшнего дня и до конца месяца значилось пресное «Увлн». «Прекрасно» — думал он с какой-то глухой, застоявшейся злобой. — «Просто, блять, отлично. Испоганить мне жизнь до основания недостаточно, нужно лишить меня даже малюсенькой возможности выбраться из этого дерьма». Губы сами растягиваются в вымученной и острой улыбке, и Гарри повторяет слова директора: — Я всё понимаю. Шагая к выходу из пустующей пиццерии с каким-то максимально примитивным названием, которое всегда вылетало из головы, Гарри лихорадочно размышлял, что ему делать теперь, когда единственный стабильный источник приемлемого дохода был утерян. В Лондоне подросткам, ещё не достигшим совершеннолетия чаще доверяли лишь крутить рекламную вывеску перед Макдональдсом, крича зазубренную рекламу или же раздавать идиотские листовки за жалкий пенс в час. Нет, естественно существуют и другие способы получать хотя бы прожиточный минимум и даже больше, стоит лишь уделить внимание определённым сферам некой не совсем законной деятельности, но Гарри запрещал себе даже думать о подобном. Какой адекватный человек возьмёт выпускника школы Святого Брутуса для малолетних преступников с судимостью, которая и так уже маячит на горизонте? А работать с неадекватами Гарри очень не хочется, не хватало ему ещё и на работе разбираться с очередными «Дурслями» в своей жизни. Нет, репутация должна быть идеальна. Гарри чертыхнулся, разминая защемившую шею и наконец, вдыхая свежий воздух. Колокольчики над дверью пиццерии прощально звякнули и затихли, когда дверь неслышно закрылась. «Ну вот и всё, Гарри Джеймс Поттер, теперь ты официально безработный шестнадцатилетка, который скорее всего будет вынужден потратить большую часть своих сбережений тупо на продукты» — едко размышлял Гарри — «А всё это происходит просто потому, что твоя чокнутая семейка взяла привычку выгонять тебя из дома, когда им петух в жопу клюнет, вынуждая ночевать чёрт пойми где и чёрт пойми с кем». Гарри встряхнул головой, успокаиваясь, и попытался сладко потянуться — сон в крохотном домике на старой детской площадке дарил незабываемое ощущение боли во всём теле. Но утешением является уже то, что на дворе лето. Зимой найти достойный ночлег куда сложнее. Господи, неудивительно, что он проспал и опоздал на работу. Опять. Гарри хмуро оглядел пустынные улицы Лондона. Раннее утро воскресенья, люди ещё не проснулись и не повысыпывались из своих домов. Автобусы, как назло, ездят реже, чем в будни. И словно вишенка на торте — Гарри почувствовал, как на лицо упали несколько капель зарождающегося дождя. Тяжело вздохнув и подавив последующий тихий стон, Гарри зашёл под козырёк остановки и плюхнулся на скамейку, намереваясь дождаться единственный автобус, который ему подходил в мрачном молчании, заранее настраиваясь на долгий путь от конечной до Литтл Уингинга.

***

Когда Гарри влетел в прихожую дома номер четыре на Тисовой улице, он буквально готов был рычать от раздражения, что вообще-то было ему несвойственно. Сомнительный и поверхностный сон на детской площадке, последующее увольнение, отказ бывшего начальства заплатить ему за последнюю смену и ливанувший дождь, из-за которого насквозь мокрая одежда буквально придавливала Гарри к земле, видимо, стали своего рода последней каплей. Ещё и последние приличные кроссовки с каждым шагом и каждым хлюпом напоминали, что скоро запросят каши. В тёмной гостиной тихо бубнел телевизор — дядя, скорее всего, поглощал свой завтрак, не отрываясь от новостей, тихо пытаясь переругиваться с диктором, который его не услышит. На кухне горел свет — тётя уже несколько лет завтракала в смиренном одиночестве. А вот кузен, скорее всего, как и сам Гарри, дома в итоге так и не ночевал. Удовлетворённо вздохнув, Гарри прошлёпал в свою комнату, на ходу стаскивая с себя мокрые носки и толстовку. Наскоро приняв душ и согревшись, Гарри переоделся в домашние растянутые вещи, ранее принадлежавшие Дадли, и случайно хлопнув дверью излишне громко, уже собирался было пробраться в комнату кузена и воспользоваться его новым компьютером, как услышал тяжелую поступь дяди Вернона с лестницы. — Что позволяет себе этот мелкий преступник? — с нарастающей громкостью брюзжал дядя, безуспешно пытаясь удержаться от свистящей одышки, — Я не потерплю хамло в своём же собственном доме… Гарри с легким раздражением одернул ладонь от ручки двери в комнату Дадли, и всем корпусом повернулся к лестнице, терпеливо дожидаясь, когда дядя, наконец, поднимется, придумает наказание, которое Гарри позже без угрызений совести обойдёт, и, наконец, оставит самого подростка в покое. Красная рожа дяди Вернона была искажена в гримасе чистого, незамутнённого гнева, но на лице Гарри и мускул не дрогнул, он перестал бояться гнева опекунов где-то лет в одиннадцать-двенадцать, когда понял, что наказания у них весьма и весьма предсказуемые и требуют для их обхода изучения лишь нескольких навыков, которые Гарри легко прокачал, проучившись в школе для преступников всего месяц. А физическая боль за проступки, опять же отчасти по вине вышеупомянутой школы, перестала пугать уже окончательно. Дядя дотопал до конца лестницы, навис над племянником грозовой тучей и змеёй прошипел: — Поганый недоносок, какого хрена ты позволяешь себе возвращаться под утро ещё и демонстративно хлопать дверью? — капельки чужой слюны попали Гарри на лицо и тот подавил желание с отвращением стереть их, — Ты осознаёшь, что комната, в которой мы позволяем тебе жить это наивысшая привилегия, которую мы в отношении тебя себе позволили? Хочешь вернуться в чулан, где по справедливости тебе самое место? — Лучше на чердак, — невозмутимо ответил Гарри, — Там окошко есть. И в туалет быстрее идти. — Прекрати паясничать и живо отвечай, где ты шлялся половину утра и откуда у тебя деньги на продукты? — маленькие глазки дяди Вернона сщурились в подозрении, — Я видел на твоей полке в холодильнике колбасу и майонез. На жалкие крохи, которые ты зарабатываешь, подстригая газон у наших соседей или выгуливая их собак… — Или чиня им кран, или моя машину, или рассказывая им свежие сплетни друг о друге. — с напускной серьёзностью перечислял Гарри. — …такого не напокупаешься, особенно каждую неделю, — бушевал дядя Вернон, игнорируя слова племянника, — Ты точно стал подворовывать у нас, мелкий гадёныш, мы тебя раскусили. Последние слова были сказаны как-то по-одержимому победоносно. — Поразительная дедукция. Гарри равнодушно пожал плечами, зная, что переубеждать опекуна не имеет смысла. И только расчётливое благоразумие не позволило ему ввернуть какую-то колкость про Шерлока Холмса с повреждением мозга. — Ты думал мы не узнаем? — голос дяди стал наигранно слащавым, — Думал мы спустим тебе с рук очередное воровство, закроем глаза на все твои пакостные преступления. Стоп. Сердце забилось паникующей птичкой, раз за разом разбиваясь о грудную клетку. В Гарри медленной волной стала подниматься первобытная ярость. Все события сегодняшнего утра замелькали перед глазами, и для уставшего и злого на весь мир подростка то было подобно издевательски пылающей красным тряпки для разъярённого быка. Уязвлённый, и разгневанный на себя же за свою уязвлённость, Гарри почувствовал сильное головокружение: яркая смесь ярости, ненависти и глубокого отчаяния буквально оглушала, рвалась на волю, жаждала причинить боль. — А кто, — угрожающе тихо начал Гарри, срываясь на злое шипение в конце, — кто довёл меня до такой жизни? Дядя Вернон поражённо замолчал, прерывая свою бессмысленную тираду. А затем взгляд его устремился ниже — на подрагивающие руки племянника. С них летели маленькие красные искорки, но Гарри не замечая этого, гипнотизировал соседнюю стену, всерьёз опасаясь не сдержаться, и со всей силы заехать своему родственнику по роже, если хоть на секунду позволит себе посмотреть на его ненавистное, глупое, раскрасневшееся лицо. Впечатать кулак ему в челюсть и со всей силы столкнуть с лестницы. Впечатать кулак. Столкнуть с лестницы. Впечатать. Столкнуть. Гарри перевёл изучающий и слегка вопросительный взгляд на лестницу. В голове резко стало абсолютно пусто. — Ты эту мерзость прекрати! — взорвался дядя, тщетно пытаясь скрыть нотки страха в своём гремевшем голосе и лихорадочно переводя взгляд с отстранённого лица племянника на его, уже откровенно, дрожащие руки, — Бог с тобой, иди хоть к себе, хоть в свой чулан, хоть на чердак, главное не попадайся мне на глаза ближа… Предплечье, за которое дядя грубо встряхнул Гарри вдруг вспыхнуло болью, и Гарри не ожидавший этого, вскрикнул и автоматически с силой ударил дядю по руке, отскакивая как можно дальше. Не успел Гарри удивиться, что дядя действительно послушно его отпустил, как с лестницы послышалось пронзительно-истеричное: — Что здесь происходит? Гарри в некоторой прострации перевёл взгляд на ладонь дяди, которую тот безуспешно пытался скрыть от чужих глаз, сжимая в кулак и морщась от сильной боли. Гарри заметил пузырящуюся кожу и яркое покраснение вокруг, прежде чем дядя Вернон спрятал руку за спину, ощетинился и свистящим шёпотом, полным ненависти велел племяннику убираться прочь: — Марш отсюда, уродец. Тётя Петуния застрекотала вокруг мужа, который, казалось, с трудом удерживал дружелюбие в голосе («Да ничего страшного! Господи помилуй, я от этого не умру»). А Гарри в один миг растерявший весь свой запал, едва передвигая ноги, двинулся в свою комнату. Лечь, нужно срочно лечь и станет полегче. Сердце билось так быстро, что Гарри, положив руку на грудь не чувствовал его биения вообще. Ноги стали ватными и непослушными и он, не доковыляв до кровати, съехал по стенке шкафа, прижимая колени к разодранной груди и пытаясь хотя бы немного успокоиться. Вдох. Ты в порядке. Выдох. Тебе всё это только кажется. Вдох. Ты будешь в порядке. Выдох. Это всё в твоей голове. Вдох… Каждый раз, когда подобные приступы случались, Гарри требовалась вся его воля просто, чтобы попытаться заставить себя перестать паниковать. Грудь и сердце болели так сильно, что боль отдавалась в руки и в шею — ничем нельзя было двинуть, не «дёрнув» за, казалось, разодранную грудную клетку. Каждое движение, каждый судорожный вдох ощущался фатальным. Будто ничего не поможет. Будто Гарри умирает. Но это всегда проходило. И сейчас оно исчезало тоже, медленно, но уверенно. Лёгкие перестали гореть, вдохи перестали быть судорожными, и дыхание выровнялось, стало спокойным. Сердце всё ещё билось с невероятной скоростью, но Гарри чувствовал его. Оно всегда проходило. Но забирало всё. Сейчас Гарри снова ощущал себя пустой, бесполезной оболочкой. Словно кто-то медленно и смачно высасывал всю его душу до основания — как дети тянут газировку через трубочку — и ведь всё равно не напился, жадно слизывая каждую капельку силы со дна и стенок. С рук, с ног, со спины… Гарри устало откинул голову, прислонившись затылком к дверце шкафа и только сейчас понял, что за ним наблюдали. Тётя Петуния стояла в конце коридора, обнимая себя руками и смотря прямо на него. Она не двигалась, просто стояла чуть полубоком. Что-то в её позе нервировало, не давало Гарри покоя, и он попытался сфокусировать расплывчатый от недавних потрясений взгляд. Тётя смотрела прямо на него. Её глаза выкатывались из орбит, капилляры в левом глазу некрасиво и болезненно полопались, и во взгляде её плескалось что-то совершенно не по-человечески безумное. Опасное. Светлые волосы падали на худое, истощённое лицо неряшливыми, тонкими лентами. Казалось, что она смотрела сквозь племянника и то, что она наблюдала, вынуждало её испытывать животный страх. Гарри очень резко стало не по себе, каждая мышца напряглась, готовая исполнить любую команду мозга. Он боялся отвести взгляд, а она продолжала обнимать себя руками, пока Гарри тихо молил её просто моргнуть, разрушить наваждение, всего лишь вернуть всё на место. Моргни. И только когда сам Гарри открыл рот, чтобы, наконец, прервать затянувшуюся, напряжённую, как струна, паузу, его взгляд упал на её натянувшиеся руки. Они будто в разы увеличились в длине и одна её ладонь, неестественным способом, лежавшая на середине спины, соприкасалась с ладонью другой руки. Они скреплялись в замок на спине. Гарри моргнул. Тётя Петуния смотрела на него странно, со смесью непринятия, горечи и… любопытства, но она смотрела именно на него. Гарри снова тупо моргнул и перевёл взгляд на её руки. Обычная поза. Тётя плотно сложила их на груди, неприязненно ёжась. — Знаешь, у тебя такие же глаза как у неё, — отрывисто сказала тётя Петуния, и резко дёрнув головой, начала спускаться по лестнице. Гарри ещё долго смотрел на место, где она стояла.

***

Всё, чего хотелось это упасть на кровать и никогда больше не проснуться. Из-за приступа голова стала невероятно тяжёлой, домашняя футболка пропиталась потом и неприятно липла к коже (и зачем только мылся?), а предплечье дёргала ноющая боль. Гарри не сразу заметил ожог в виде руки своего сумасшедшего дяди, но передёрнув плечами, пытаясь привести мысли в порядок, дернулся от боли и уставился на ещё один будущий шрам. Смотрел на него пару минут и не найдя в себе силы даже удивиться, наскоро переоделся в другую футболку и направился в комнату Дадли, по пути своровав несколько относительно новых газет с комода в коридоре. Поиск работы был как всегда тем ещё геморроем. На самом деле много где можно было подзаработать, будучи подростком. Ключевое слово «подзаработать». Обычно школьники из добропорядочных семей работали, чтобы сводить понравившуюся девчонку в кино, купить журнал с постером любимой музыкальной группы или накопить на новый велик. Их «официальной работой» на данный момент была учёба. Дети из неблагоприятных семей же уделяли учебе намно-о-ого меньше времени по понятным причинам. И в лучшем случае, коих было от силы двадцать процентов от ста, им везло найти работу, где платят минималку без официального трудоустройства или прибиться в помощь к уже совершеннолетним родственникам. В худшем же случае… Как и подросткам из не совсем благополучных семей, Гарри не нужно было подзаработать. Ему необходимо было зарабатывать. Когда ему было тринадцать, сразу после самого ужасного Нового Года в его жизни, Дурсли позвали Гарри на кухню и поставили перед фактом — с их стола он есть больше не будет. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы заработать сам, — сказала тётя Петуния с каким-то намёком на вызов в глазах, — Мы надеялись, что школа тебя исправит, но видимо, пока не ткнёшь тебя носом в твоё уродство, как нашкодившего глупого щенка, результата ни мы, ни учителя не получим. Внутренности Гарри плавились от едва сдерживаемого гнева, и ему хотелось выкрикнуть, что только наглухо отбитый глупец поведётся на эту очевидную провокацию чересчур озабоченных своим образом в глазах соседей и других родителей Дурслей. Особенно этот фарс имел значение после того, как бизнес дяди оброс немалыми убытками после самой феерично-неудавшейся сделки в его жизни. Теперь малышу Дадлику никак не получится покупать сорок пять подарков на день рождения, и чтобы было обязательно на два больше, чем в прошлом году. Теперь опекунам нужно продать машину и купить приличную, но не такую престижную как раньше. И, конечно, подержанную. И как бы Гарри не хотел сделать им больно, выпросить у них хотя бы одну яркую эмоцию чисто для баланса вселенной — не ему же одному буквально сгорать от злости, он намеренно потупил взгляд и заставил свою голову чутка остудиться и взвесить все за и против. У него ни единой мысли о том, как можно заработать в тринадцатилетнем возрасте. Как заработать столько, чтобы обеспечивать себе регулярные приёмы пищи? На каждый день… И, как бы он не ненавидел учёбу, ему нужен чёртов диплом, и желательно с не самым плохим табелем успеваемости. Учёбу забрасывать нельзя. Гарри перевёл взгляд на вылизанный со всех сторон, чуть-ли не стерильно-чистый холодильник. Дурсли могут морить его голодом, они всю жизнь этим занимаются. Но они не позволят ему умереть, и скорее всего даже не смогут довести его до состояния крайней степени истощения, когда понадобится существенная помощь больницы. Все его проблемы со здоровьем — это их косяк, рубец на их хилой репутации. Дурсли просто хотели запугать его, как делали всю жизнь. Но Гарри уже давно нестрашно. Мальчик подошел к холодильнику и открыл его — холодильник ломился от еды. — Вот эта, — указал Гарри на самую нижнюю полку. Тётя с дядей переглянулись. — Что «эта»? — недоверчиво спросил дядя Вернон. — Это будет полка для моей еды. Остальное я трогать не буду, — миролюбиво объяснил Гарри. — И мы должны тебе поверить? Гарри подавил желание закатить глаза: — Ну, полагаю, что да, — слегка раздражённо, но всё ещё довольно миролюбиво ответил Гарри. — Я думаю, вы найдёте способ проверять, не ворую ли я со временем. Слегка удивлённые, впрочем, не неприятно, Дурсли отпустили его на все четыре стороны. Где-то до четырнадцатилетия Гарри перебивался то своим неумелым заработком (удалось договориться со многими соседями на ближайших улицах, которые неохотно, но таки позволили ему заниматься некоторыми делами по дому или в саду за символическую плату), то тем, что оставляли после стандартного приема пищи Дурсли. Найти баланс было нелегко, а порой вообще казалось чем-то невозможным. Если дел у соседей не было — приходилось раздавать листовки. Если не сезон раздавать листовки — приходилось проситься в помощники к учителю, чей предмет Гарри уверенно знал на отлично, и проверять чужие работы учеников за сущие копейки. А если работы вдруг совсем нет, а по учёбе накопилось уже целых пять хвостов, то приходилось наступать на горло своей гордости и просить помощи у опекунов. Что вообще такое — стабильность? В жизни Гарри Поттера не было ничего стабильного. Пришлось выводить стабильность искусственно. Составлять расписание для приемов пищи, учитывать их энергетическую ценность и распределять свои скудные запасы продуктов, ориентируясь на своё собственное ощущение голода. Гарри знал, что завтрак ему не так важен, но обед должен быть сытным. Не позавтракав, он может спокойно отсидеть часть учёбы утром, а вот после трёх уроков, он уже хотел есть. Обедал в школе, съедал всё — даже невкусное. Потом подработки у соседей, до 22:00 — никакой еды. Перед полночью надо хорошо проголодаться и поесть, даже если еды будет немного, потому что голодным он не сможет уснуть, а энергия ему понадобится завтра. И много-много воды. Пить больше двух литров в день быстро вошло в привычку. Когда с едой было туго, Гарри заполнял пустой желудок водой на завтрак, обед и ужин, притворяясь, что этого достаточно и что всё обязательно скоро наладится. А в четырнадцать Гарри удалось найти нормальную подработку. В Лондоне. Ничего неприятного, просто курьер для особых заказов. В этой пиццерии развоза не было, позволителен был только самовывоз, но идея поощрить, грубо говоря, «VIP-клиентов», постоянных покупателей, пришлась директору по душе. А Гарри просто оказался в нужное время в нужном месте. Платить белую зарплату кому-то ради чистой прихоти директора, естественно, никому выгодно не было, но и Гарри было без разницы каким способом он получит заветные деньги. А сегодня его уволили. «Долго терпели на самом деле» — думает Гарри. Дурсли любили его запирать, особенно дядя Вернон, который как с цепи сорвался с тех пор, как продал свою любимую машину. В комнате, которую Гарри в итоге получил в двенадцать лет, когда окончательно перестал помещаться в чулане, на окнах стояли решётки, дверь закрывали на ключ. Иногда Гарри пропускал учёбу. Иногда — реже, но бывало — пропускал работу. Когда он научился открывать дверь без ключа, Вернон повесил замок снаружи двери. Когда Гарри научился открывать решётку на окнах — на неё повесили ещё один замок. Когда Гарри научился открывать уже всё, что только можно, дядя психанул, поорал, повыщипывал нервно усы и впервые выгнал Гарри из дома. Гарри тогда три ночи провёл в раздевалке в школе, и это было настолько ужасно, что он принял поражение и попытался сделать всё, чтобы ему никогда больше не пришлось ночевать вне дома. Но вылетать из дома быстро стало привычкой, потому что это универсальное наказание на любой промах, на любую ошибку и на любое настроение дяди Вернона. Даже тётя Петуния казалось, уже побаивалась мужа и не видела особого смысла постоянно гнать племянника ни на ночь, ни даже в целом. Попривыкнув, Гарри иногда не ночевал дома по своей инициативе. Гарри измученно вздыхает, обводя фиолетовым маркером Дадли более менее нормальные вакансии в газете. Скорее всего, это пустышки, ему должно быть минимум семнадцать, чтобы получить плюс минус приличную работу, но проверить всё же стоило. За окном весь день из-за необычно мрачных даже для Англии туч и непрекращающегося ливня было темным-темно, и Гарри не заметил, как электронные часы Дадли в тусклом свете компьютера вдруг стали показывать 23:27. Гарри надеялся найти хотя бы несколько предложений в интернете, но быстро понял, что надёжнее обратиться к газете за прошлую неделю, лохотрона меньше. Гарри закрыл лицо руками и надавил на глаза, чтобы мир пошёл цветными, беспорядочными кругами и узорами. Сейчас нужно поспать. Но перед этим поужинать. Спускаться на кухню не хотелось настолько, что Гарри автоматически передёрнул плечами в молчаливом отвращении к этой идее. Колбаса и майонез, да и другая еда, возможно уже выброшены дядей, который уверен, что он купил это на его кровно заработанные, и Гарри не хотел узнать эту плохую новость сегодня. Она подождёт до завтра. А может, всё вообще на месте, чем чёрт не шутит. Гарри встал, потягиваясь всем телом — растянутые руки тёти Петунии смыкаются у неё на спине — устало усмехнулся, и в этот же момент дверь в комнату Дадли резко отворилась, громко стукнувшись о стенку. — Опять у меня нычешься, — беззлобно бросает Дадли, кидая сумку с полупустыми бутылками из-под пива на свою частично застеленную кровать. — Привет, Большой Дэ, — Гарри маслянисто улыбается и мягко продолжает. — Что, даже не скажешь родителям, почему не ночевал дома? И самое интересное — где же ты тогда ночевал? — Ну, ты же ночуешь не дома, — равнодушно замечает Дадли, плюхаясь на кровать прямо в мокрой одежде, и доставая из карманов толстовки наушники. — Я просто дышу свежим воздухом. То, что доктор прописал! — Гарри поучительно тянет палец вверх, но неожиданно серьёзнеет. — Или, вернее, чтобы твой отец мне не прописал. — Только не плачь, — хмыкает Дадли и тянется к сумке. — Держи, утешительный приз. И проваливай из моей комнаты. Гарри морщится, увидев свой «приз», и уже думает отказаться, но припомнив все события дня, сдаётся и плетётся к выходу уже с сигаретой между пальцев. — Зажигалку возьми, дурень! — голос Дадли приглушен закрытой дверью. — Мне без надобности, — тихо отвечает Гарри, зная, что никто его не услышит. Дом номер четыре на Тисовой улице дремлет. Вернон уже храпит из гостиной, Петуния ворочается на своей половине кровати, едва не падая на пол, даром, что кровать так и останется в её распоряжении на всю ночь. Скоро Дадли допьёт остатки пива и уснёт на кровати прямо в одежде, не укрывшись одеялом и не погасив лампу, а Гарри заточит половину пачки кукурузных хлопьев в своей комнате и тоже уснёт, чтобы завтра проснуться уставшим и всё ещё жутко голодным. Гарри тихо выходит на крыльцо и закрывает глаза сосредотачиваясь. Это выходит далеко не всегда. Спустя минуту раздаётся едва слышный треск и красная искорка, вылетевшая прямо из указательного пальца подростка поджигает кончик сигареты. Гарри очень мягко улыбается и затягивается. Взгляд блуждает по улице, пока не останавливаются на доме напротив. Все дома на Тисовой улице, на улице Магнолий, на любой улице Литтл Уингинга почти не отличаются друг от друга. Домики с красной крышей, круглым окошком на чердаке и миловидной застеклённой верандой. Порой совсем маленький Гарри ловил лёгкую панику, забытый своими же опекунами где-нибудь на соседней улице. Паника, которая как пожар, перерождалась в дикий страх. Он искал свой дом, как ему тогда казалось, часами и находил случайно — как в огромном лабиринте! — только когда горло уже противно сдавливало от подступающих слёз. Порой он не выдерживал и всё равно начинал плакать, когда видел разъярённую тётю Петунию, которая угрожающе надвигалась на него, только что нашедшего нужный дом, от входной двери. Подстриженные газоны или запущенные грозди, увивающие веранду, надувные детские бассейны, заборчики разного цвета и формы, забавные почтовые ящики. Гарри научился видеть различия, запоминать и наблюдать. Они все похожи, но каждый домик всё же был исключительно примечателен парочкой деталей. Домик напротив, на который задумчиво смотрел уже взрослый Гарри Поттер, тоже не должен был сильно отличаться от других. Он и не отличался. Пока старик и старушка, жившие там не умерли два года назад. Дом никогда не стоял с табличкой «FOR SALE», на которую позже наклеивали табличку «SOLD». Следующая владелица заехала в дом на следующий же день после смерти бывших жильцов, возможно, она была их родственницей. И домик превратился в фикцию. Гарри смотрел на него не в силах оторваться. Идеально подстриженный газон. Чистая веранда. Совсем пустая — всегда. Симметричные окна. Блестящие от лака ступеньки. И зашторенные в любое время дня окна, даже окошко на чердаке скрывала плотная тёмная ткань. Домик как будто приветливо улыбался каждому прохожему, но Гарри видел, как улыбка, словно плакат, отклеивается с левого угла, смотрел прямо в «глаза» дома, застывшие мёртвыми чёрными дырами. «Глаза» не моргали. И оно смотрело прямо на него. Но не это наводило на Гарри жуть. Он ожидал, что тётя Петуния, как и полагается добропорядочным соседям, приготовит какой-нибудь пирог или запеканку и поприветствует старуху, что переехала в дом. Тётя много раз так делала, даже если новый «сосед» жил вообще на другой улице. Но она даже не заикнулась об этом на семейном ужине, который Гарри ещё обязан был посещать, а когда Гарри движимый детским любопытством спросил, что она приготовит новой соседке, тётя кинула на него раздражённый взгляд и недоумённо бросила, параллельно вытирая обеденный стол тряпкой: «Не понимаю о чём ты. И не мешайся под ногами!». Гарри очень хорошо научился видеть различия, запоминать и наблюдать. Никто из его родственников или ближайших соседей не обратил на дом номер три никакого внимания, словно ничего и не изменилось вовсе. Никто не приносил в домик почту. Все резко забыли, что раньше тут жили добродушные пожилые супруги, которые, как в детской сказке, умерли в один день. А такое совпадение заставило бы всех домохозяек Литтл Уингинга обсуждать этот факт ещё недели три, не меньше. Взгляд прохожих скользил мимо дома, не цеплялся за идеальную картинку, и только Гарри смотрел на него из окна своей комнаты. Даже, скорее, подглядывал, чтобы дом не заметил, что привлёк его внимание. Но чем больше Гарри вглядывался, чем активнее мозг бурлил в голове от бессильной попытки решить этот сложный ребус, тем сильнее Гарри нервничал. Желание подклеить длинную улыбку с левого угла становилось буквально подкожным зудом, а ночью ему снились странные, жуткие сны, никогда не запоминающиеся подростком наутро. И тогда Гарри перестал смотреть. Он ходил мимо дома номер три в школу, нежился на веранде под солнечными лучами, блаженно прикрыв глаза, гневно выдирал сорняки в саду, бегал по всему двору от банды Дадли и никогда, ни за что не смотрел. Старуха была единственной соседкой по Тисовой улице, которую Гарри никогда не спрашивал о возможной работе. «Может быть, стоит спросить?» — с долей чёрного веселья думает Гарри. — «Никто ведь не умрёт, если спрошу. Делать-то всё равно нечего». Гарри спустился по лесенке, потушив тлеющий окурок об асфальт и спрятав в карман куртки — тётя уши надерёт, если найдёт его на территории дома. Он собирался было открыть дверь, но знакомое чувство горящего зуда заставляет его медленно обернуться. Гарри начинает смотреть. И оно смотрит в ответ.