Дом, в котором

«Даже прикосновение может избаловать ребёнка».

© Американская история ужасов

Гарри, более не заботясь о нарушении тишины, спешно спускался с лестницы. Пьяное веселье быстро улетучилось, уступив место чистому раздражению. Видимо, желание получить эту работу было значительно больше, чем мог рассчитать разум самого Гарри, потому что на сильные эмоции тот не разменивался, когда дело касалось неважных ему вещей. А значит, возможность такого заработка втайне для него самого пришлась ему по душе, разливаясь в груди предательской надеждой. Поступи Батильды не было слышно, даже когда Гарри уже шагал к входной двери, и осознав это, Гарри в некотором замешательстве всё-таки остановился. Уйти не попрощавшись и ничего не сказав – импульсивный порыв, продиктованный сюрреализмом всей ситуации, в которой он оказался, но заканчивать разговор таким образом было как минимум невежливо, а Гарри, вопреки жалобам Дурслей, всё же был вежливым мальчиком. Да и не сердился он на свою двинутую соседку на самом деле, раздраженный лишь на себя одного. Когда он обернулся к унылой лестнице, Батильда уже стояла на нижней лестничной площадке с самым непринуждённым видом. Серая шаль надёжно покоилась на плечах, пламя свечи дёргалось и мягко освещало морщинистое лицо, визуально делая борозды морщин глубже. Гарри, который раз за день насильно прогнал неловкость из своих мыслей, сделал пару шагов к соседке и слегка развёл руки, как если бы извиняясь: – Прошу прощения, миссис Бэгшот, – Гарри специально говорил громче обычного, – Мне жаль, что я отнял у вас время. Боюсь работа, которую вы предлагаете, мне… Ну, не подходит. Да и на самом деле я уже должен идти. Это был максимум учтивости, которую Гарри мог проявить в данный момент - слинять из жуткого дома с жуткими жильцами, сколько бы их там ни было на самом деле, хотелось нестерпимо. Уже самое время готовить ужин, после чего нужно успеть хотя бы поверхностно прибрать свою, погрязшую в недельном депрясснике, комнату, а на столе в гостиной его дожидается прочитанная дядей газета за сегодняшний день, которую можно незаметно умыкнуть после трапезы. – Ты попробуй, – старческий голос звучал отстранённо, – Плачу за неделю. Первый день из трёх рабочих завтра. Нет. Слишком неадекватно. Слишком странно. «Это одновременно и слишком хорошее предложение (Гарри с нервным смешком вспоминает озвученную сумму за неделю работы), и слишком плохое (в голове всплывают тёмные, блестящие, застывшие глаза в свете свеч и чувство глубокой неправильности при взгляде на самодельный алтарь)». И ему совсем не понравился её тон, он ведь ничего не обещал, но слова соседки придавливали холодной плитой утверждения, несмотря на то, что заинтересованности в её голосе как будто бы не было. Гарри сверлил низкую сгорбленную фигурку взглядом, пытаясь быстро обработать информацию и выдать «правильный» ответ, а не тупо гонять одни и те же беспокойные мысли по кругу. Получалось скверно. Водоворот в голове не унимался. – Не спеши отказываться, – Батильда вдруг невпопад хмыкнула, а Гарри в очередной раз отметил, что её манеру речи и интонацию как будто бросает из одной крайности в другую, - Будь здесь утром. В девять. Гарри намеренно ничего не сказал, не сдерживая свой язык тела и продолжая транслировать в темноту сиротливо обставленного дома только настороженное сомнение, но старуха, казалось, и не ждала от него ответа  – плавно развернулась и начала подниматься обратно, тяжело опираясь на перила. Третья ступенька до боли знакомо скрипнула. Лишь только она скрылась в темени второго этажа, а её сиплое дыхание перестало различаться в гнетущей тишине дома, Гарри в три больших шага добрался до прихожей, кажется, случайно потушив одну из ароматических свечек на комоде, и резко дёрнув дверь на себя, вылетел на порог. Вопреки желанию быстрее добраться до дома номер четыре, Гарри так и застыл на чужом пороге. Ливень с такой силой барабанил по черепице и асфальту, что аж уши закладывало, ветер безжалостно прижимал бедные, тонкие кустики соседей к земле, а по дороге в канализацию стекались реки дождевой воды. Аккуратные газоны теперь казались просто огромными лужами грязи с прилизанной непогодой травой. И словно вишенка на торте – раздался оглушительный гром, где-то в глубине туч неярко сверкнула молния, и у нескольких машин по Тисовой улице противно заверещала сигнализация. Гарри недолго поражался тому, что этот хаос был абсолютно не слышен в доме его странной соседки, и не сильно следя за тем, куда ставит ногу, быстро прошлёпал к калитке. За короткий путь до дома номер четыре, занявший у подростка от силы две минуты, Гарри умудрился вымокнуть до нитки, поэтому ввалившись в знакомую прихожую, он мгновенно стянул кроссовки, чтобы не испачкать пол коридора и не получить по шапке от тётушки. В гостиной тихо работал телевизор, Гарри слышал мелодию вечерних новостей и сопение дяди. Комната, судя по всему, только телевизором и освещалась. А вот на кухне горел яркий свет и оттуда раздавались звуки активной готовки. Гарри нахмурился – он же обещал сам приготовить ужин. Или тётя опять берёт на себя задачи племянника, намеренно не оставляя ему даже шанса их выполнить, только чтобы в итоге наказать его за эти невыполненные поручения и не кормить с общего стола? С нарастающим раздражением Гарри двинулся на кухню, по пути сунув мокрую обувь в трехъярусную, дешёвую обувницу. Кухня и правда горела жизнью: на сковородке тушился фарш, в большой кастрюле закипала вода, а тётя в чистом, будто только что купленном фартуке, нарезала помидоры в прозрачную салатницу. Запах мяса и приправ был просто чудесный, и у Гарри едва ли не потекли слюнки, но он проигнорировал знакомую резь в животе и прямо спросил, привычно пропустив приветствие: – Что ты делаешь? Я сам вызвался заняться ужином. – Я что делаю? – тётя не оглядываясь перешла к нарезанию огурцов, нож агрессивнее застучал по разделочной доске, – Это ты что делаешь? Время видел? Ты же знаешь, что каждый прием пищи по расписанию, у Вернона диета, Дадли тоже следит за весом из-за борьбы… Остальное Гарри благополучно пропустил мимо ушей, потому что недоумённо посмотрел на нелепые кухонные часы, где вместо цифр были двенадцать секторов с разными фруктами. И уже составленные в предложения злые слова застряли в горле невысказанные. Пять минут девятого. Гарри медленно перевёл взгляд на свои наручные часы, предполагая, что кухонные просто ошибаются и пора поменять им батарейки, при этом продолжая игнорировать истеричный голос тёти, которая всё ещё не желала на него смотреть и резкими движениями перемешивала фарш в сковороде. На его часах так и застыло 18:35. Гарри уставился на электронный циферблат, тупо наблюдая, как секундная стрелка, перескакивая несколько делений, мечется в разные стороны между тройкой и четвёркой. Наконец, очнувшись от наваждения, Гарри приглушённым голосом начал мямлить извинения, которые так и не были полностью услышаны тётей, распалявшейся все те несколько минут пока Гарри пытался уложить полученную информацию в мозги. Тётя Петуния начала поворачиваться к Гарри, угрожающе сжимая металлическую лопатку в длинных, худощавых пальцах, но Гарри не довелось узнать, что она хотела высказать ему прямо в лицо, потому что едва её взгляд упал на понурого Гарри, она пронзительно вскрикнула и резко подалась назад, сбивая своей рукой сковороду. Алюминий с грохотом столкнулся с кухонной плиткой, и фарш эпично разлетелся по всему полу. От неожиданности Гарри отпрянул, ладонь на автомате прикрыла рот, из которого тоже едва не вырвался крик. Гарри с разрывающимся сердцем переводил вороватый взгляд с рассыпанного, уже ушедшего в утиль, фарша, на тётю Петунию, судорожно хватающую ртом воздух – её рука схватилась за сердце, голова вжалась в плечи, а и без того выпуклые, большие глаза грозили вылезти из орбит. Гарри, испуганный и злой одновременно, не сдержался и выпалил: – Что это, чёрт возьми, было?! Тётя быстро покачала головой, буквально обшаривая Гарри лихорадочным взглядом и продолжая нервно вжимать поясницу в плиту. В коридоре раздались тяжёлые шаги, и через пару секунд в проходе возник грузный силуэт Дадли. На его хмуром лице крайняя степень смущения боролась с уже въевшимся в его личность раздражением, он перевёл подозрительный взгляд с матери на  Гарри: – Ма, ты чего? – в голосе Дадли послышались угрожающие нотки, адресованные явно не матери, и Гарри с недовольством догадался, что племянник как всегда предположил, что во всём этом, чем бы «это» ни было, виноват сам Гарри. – Мне тоже было бы интересно узнать! – подросток с вызовом посмотрел на племянника, но убедившись, что тот не выглядит как человек, который хочет начать ссору, уже спокойнее выдохнул,- Я уберусь. И доготовлю ужин. Гарри озадаченно посмотрел на тётю, кажется глубоко ушедшую в себя: – Всё нормально? Что это было вообще? Она не успела ответить, потому что Дадли протяжно и, к лёгкому веселью Гарри, весьма драматично вздохнул, жестом показывая тому сворачивать тему. Гарри вопросительно уставился в ответ, а тот, закатил глаза и кивнул на стол. Губы Гарри понимающе сжались в тонкую полоску – на пустом столе господствовала полупустая бутылка вина, а рядом, как верный солдатик, стоял бокал с некрасивыми бордовыми разводами на стенках. Тётя Петуния затравленно обернулась к сыну, который больше не излучал и капли защиты в сторону матери: равнодушные глаза на хмуром лице глядели мимо, и лишь вскинутая светлая бровь говорила о том, что Дадли испытывает лёгкую форму отвращения. «Чья бы корова мычала», - утомлённо думает Гарри, но вслух благоразумно ничего не озвучивает, предпочитая сосредотачивать взгляд на чём угодно, только не на «любимых» родственниках. Напряжение, возникшее между матерью и сыном примерно два года назад, никак не желало становиться привычным для Гарри, который всегда нервничал в этой застоявшейся, душной атмосфере. Раньше даже секундное изменение в настроении опекунов или племянника могло послужить зарождению идеи о ещё каком-нибудь идиотском наказании, и даже повзрослевший и избавившийся от страха перед родственниками Гарри, привычку считывать их настроения и беспомощно ожидать не пойми чего никуда не потерял. По-видимому, она с ним навечно. Дядя Вернон тоже в последнее время предпочитал избегать обоих в такие моменты, выбирая втыкать в горящий экран и игнорировать то, во что превращается его семья. – Оке-е-ей, - в итоге неловко протянул Гарри, - Я за веником. И за шваброй. Пока Гарри исправлял возникший на кухне бардак, тётушка уже легла «спать», Дадли заперся в своей комнате, а дядя так и остался прятаться в гостиной. Ужин, по правилам подававшийся в восемь вечера, был готов в девять, только никто ничего так и не съел.

***

– Сегодня твои задачи очень просты, - Батильда сильнее натянула свою шаль на плечи, ежась от холода, - Боюсь, ты можешь даже заскучать. Гарри отвечал ей прямым, незаинтересованным взглядом, мысленно проклиная затянувшуюся непогоду и своих родственников, которые не желали сменить гнев на милость, и подчёркнуто вежливо игнорировали друг друга со вчерашнего дня, создавая в доме несовместимую со спокойным существованием атмосферу. Гарри правда не планировал соглашаться на безумную работу, но в итоге буквально сбежал из дома номер четыре в дом номер три, опоздав на три часа. Ближе к двенадцати, когда стало ясно, что даже поспать или лениво почитать книжку в своей комнате, у Гарри спокойно не получится, тот поизмерял нервными шагами комнату, хорошенько позлился на всех по отдельности, а потом плюнул и пошёл к соседке, отчасти немного надеясь, что та не позволит ему «выйти на смену» из-за нахального опоздания в первый же рабочий день. Но миссис Бэгшот опоздание никак не прокомментировала, пропуская мокрого и взъерошенного от непрекращающегося со вчерашнего вечера ливня подростка в тёмную прихожую. Свечки приветливо полыхнули огнём, когда входная дверь бесшумно захлопнулась. – Когда на улице такая скверная погода, Том всё равно что болеет. – Батильда выглядела недовольной и её глаза неизменно возвращались то к часам в виде замка, то к выходу из гостиной. – В такие дни ему нужен особый уход. Гарри послушно кивнул, хотя ничегошеньки не понял. – Я, к сожалению, слишком слаба, чтобы следить за ним должным образом, - Батильда зажгла очередную свечу дрожащей рукой, - Возраст не тот. Поэтому нужен ты. – Что нужно делать? – Гарри быстрее хотел разобраться с пустыми формальностями и втихушку уткнуться в, похоже единственную, непрочитанную книгу в доме, которую нашёл в спальне опекунов. – Том будет отдыхать. Твоя задача следить за светом. Свечи могут гаснуть, но нужно, чтобы все горели. Зажигай их заново. Гарри не позволил веселью отразиться на своём лице. Опуская нелепицу и странности, задача и правда максимально простая, от него ничего по сути и не требовали, поэтому даже если старушка бортанёт его и не заплатит в конце недели, потраченного времени будет не жаль. Гарри кивнул: – Я понял. Что ещё? Батильда впервые за день слегка улыбнулась, хотя глаза были затянуты задумчивостью: – Тепло. Нужно поддерживать тепло и согревать. На этот раз Гарри с усилием не позволил лицу озадаченно нахмуриться. «Чего?» Немного помолчав и обдумав новое условие, Гарри всё же неуверенно протянул: – Эээ.. Каким образом согревать? Типа одеть в подходящую одежду или… я не знаю, укрыть одеялом? Батильда недоумённо посмотрела на него, словно Гарри спросил какую-то глупость («Какая ситуация – такие и вопросы» - пессимистично подумал Гарри) и ответ на вопрос это что-то само собой разумеющееся. Внимательно вглядываясь в лицо подростка, Батильда вновь повторила, чеканя каждое слово, как если бы Гарри был глупым, непослушным ребёнком: – Нужно согревать и поддерживать тепло. Гарри подавил обречённый вздох и посудив, что ответ ему, по сути, неважен, ведь он собирается весь день в крысу читать книгу в комнате «отдыхающей» фарфоровой куклы, просто согласился: – Хорошо. Я понял. Что-то ещё? Бесполезно спорить со старческим безумием. И даже немного грешно. – Нет, это всё. Пойдём, я отведу тебя к Тому. Батильда начала тяжело подниматься с кресла, в котором сидела, и Гарри торопливо вскочил следом и помог ей встать. Запах старости и пыли мигом окутал Гарри и противно пощекотал нос, из-за чего тот едва не расчихался. Уже на втором этаже, Батильда кивнула на дверь в правой стороне и сказала: – Я буду в своей комнате. Вся комната Тома в твоём распоряжении, но оставь после себя порядок. Все вещи верни на свои места. И ничего больше не наказав неуверенно застывшему в чужом доме подростку, Батильда сунула в руки Гарри три коробка спичек и шаркающей, медленной походкой последовала в свою спальню. Уже открыв дверь, Батильда вдруг обернулась с растерянным видом, словно забыла что-то очень важное и теперь беспокойно пыталась вспомнить. Наконец её лицо разгладилось, и она глядя Гарри прямо в глаза добавила: – Поговори с ним. Расскажи о себе. Ему скучно говорить только со мной. И как я говорила, Тому нужна твоя компания. Гарри, пребывая в лёгкой прострации, просто кивнул, уже нащупывая в огромном кармане толстовки небольшую книгу в мягком переплёте. Когда дверь за Батильдой закрылась, Гарри постоял пару минут в тёмном коридоре, который был слабо освещён двумя свечками, вслушиваясь в неестественную тишину и тщетно стараясь уловить успокаивающие звуки дождя и грома. Ничего. Кожа покрылась мурашками из-за холода, немного мокрая от дождя толстовка согреться не помогала. Вздохнув и зябко поведя плечами, Гарри толкнул уже знакомую дверь и вошёл внутрь.

***

Тусклые и усталые тёмные глаза устремлены к потолку. Из кресла-качалки, в котором развалился Гарри, казалось, что веки куклы утомлённо прикрыты, а тонкие брови болезненно выгнулись, как если бы Том пребывал в лихорадке. Блеск пламени играл на впалых щеках, на тонкой и ранимой коже. Запомнившиеся Гарри завитки блестящих волос превратились в тёмные, элегантные волны и в лёгком беспорядке спадали на такую же белую, как и лицо Тома подушку. И всё-таки кукла прекрасна. Кто бы её не сотворил, этот человек определённо был мастером своего дела. Гарри вновь насильно заставил себя оторвать взгляд от лежащей в кровати и укрытой одеялом по грудь фарфоровой куклы, и сосредоточился на чтении. Прошло уже больше трёх часов, и Гарри сумел-таки, наконец, расслабиться. По началу ощущения были странные и тревожные: тишина дома давила, а кожа, несмотря на холод, горела и ощущала чьё-то чужое нагнетающее присутствие. Но чем дольше так похожая на реального человека фарфоровая кукла оставалась неподвижной, тем стремительнее настороженность сходила на нет. К концу второго часа Гарри уже мог улавливать суть прочитанного, но пришлось вновь начать читать с первой страницы, потому что первые главы не уложились в голове Гарри от слова совсем. В очередной раз перелистнув тонкую страницу, Гарри отметил, что в комнате стало заметно темнее, и поднял взгляд. Когда он вошёл абсолютно все свечи мирно горели, и с тех пор Гарри за ними не следил. Сейчас же рандомные свечки в разных углах комнаты по какой-то причине погасли, и Гарри цокнув языком, лениво поднялся с насиженного, тёплого места. Едва он встал, мир резко завертелся и головокружение едва не посадило Гарри обратно в кресло. Приступ довольно быстро прошёл, хотя Гарри с некоторой тревогой отметил, что его тело утопало в непонятной, болезненной слабости. Израсходовав спичек десять, Гарри восстановил нужную степень освещённости и удовлетворённо упал в кресло-качалку. Гарри занялся освещением вовсе не ради покоя куклы, просто несколько лет назад его зрение странным образом улучшилось, да так стремительно и резко, что уже через несколько дней потребность в очках полностью отпала. Мир стал ясным и правильным. Гораздо более красивым, чем Гарри когда-либо видел. И что бы это ни было – какое-то чудо или очищенная карма – Гарри не собирался вновь лишаться возможности видеть чёткую красоту. Книга вновь открылась, закладка в виде фантика спряталась в карман. Гарри зевнул и снова растворился в рядах строчек. «…бедный Хитклиф! Хиндли называет его бродягой и больше не позволяет ему сидеть с нами и с нами есть; и он говорит, что я не должна с ним играть, и грозится выкинуть его из дому, если мы ослушаемся». Холод медленно, как туман, расползался по комнате, и Гарри то и дело грел ладони либо своим дыханием, либо прикладывая их к своей тёплой шее. Термос с крепко заваренным, сладким чаем сейчас пришёлся бы очень кстати. Притуплённое сожаление усыпляло и баюкало. Взгляд Гарри начал то и дело соскальзывать с нужной строчки, и тогда он со вздохом встал и размял закоченевшие мышцы. Когда движение согрело, разогнало кровь и разбудило его достаточно, Гарри вновь зажёг несколько потухших свечек и вернулся к чтению. «…пробурчал я и, выдавив кулаком стекло, высунул руку, чтобы схватить нахальную ветвь; вместо нее мои пальцы сжались на пальчиках маленькой, холодной, как лед, руки!». Головокружение и слабость вернулись, и атаковали сильнее, чем прежде, хотя Гарри старался не двигаться, специально застыв в неудобной позе - хотел помешать сну настигнуть его. «..убедившись в бесполезности попыток отшвырнуть незнакомку, я притянул кисть ее руки к пробоине в окне и тер ее о край разбитого стекла, пока не потекла кровь, заливая простыни; но гостья все стонала: «Впустите меня!» — и держалась все так же цепко..». Глаза привыкали к нагоняющей темноте, сил встать и зажечь потухшие свечи не было, и Гарри постоянно уговаривал сам себя: «вот-вот, ещё пять минут посижу и зажгу». «..наконец полушепотом, явно не ожидая ответа, он сказал: — Здесь кто-нибудь есть?» Громкий звук откуда-то снизу мгновенно заставил Гарри проснуться, и он в непонимании соскочил с кресла, пытаясь отмахнуться от сильного головокружения и отчаянно вслушиваясь в повторяющиеся раскаты незнакомого боя. Только когда приглушённый звук сошёл на нет, спутанное сознание сложило два и два и Гарри понял, что это был бой часов, скорее всего тех, больших и красивых, что стоят в гостиной – в виде замка с беспорядочными башенками. Гарри не считал сколько раз пробили куранты, и почему они вдруг активировались именно сейчас, но понял, что сейчас приблизительно пять-шесть часов вечера. Переведя дыхание и успокоившись, Гарри вернулся в кресло и что-то тревожное, распускающееся прямо в его груди, заставило того внимательно посмотреть на своего «подопечного». Взгляд бегал вдоль и поперёк «отдыхающей» куклы, но не находил изменений. Блестящие глаза Тома утомлённо сверлили потолок. Руки с тонкими, длинными пальцами неподвижно лежали поверх тёплого одеяла. Продолжая ощущать странное напряжение, Гарри всё же вернулся к чтению и на время растворился в увлечении. «Глазом не моргнув, не уронив слезинки, переносил он побои от руки Хиндли, а когда я щипалась, он, бывало, только затаит дыхание и шире раскроет глаза, будто это он сам нечаянно укололся и некого винить». Отторжение и смиренное понимание сплетались в одно необъяснимое чувство, которому Гарри не мог дать названия. «..Хитклиф хворал очень тяжко, и в самый разгар болезни, когда ему становилось особенно худо, он не отпускал меня от своей постели, мне думается, он чувствовал, что я много делаю для него, но не догадывался, что делаю я это СОГРЕЙ МЕНЯ не по доброй воле..». Что за чёрт? Гарри отупело проморгался и вновь уставился на строчки. Никаких лишних, неуместных вставок не было и в помине. «А Хитклиф уже отвязал жеребчика и повел его в свое стойло; он шел и подгонял сзади лошадку, когда Хиндли в подкрепление своей речи дал ему подножку и, не остановившись даже посмотреть, исполнились ли его пожелания, кинулся бежать со всех ног. Я была поражена, когда увидела, как спокойно мальчик встал, отдышался и продолжал, что задумал: обменял седла и сбрую, КОСНИСЬ МЕНЯ ИЛИ Я СЛОМАЮ ТВОИ КОСТИ а потом присел на кучу сена…» Гарри встряхнул головой, прогоняя надвигающийся лавиной сон. Когда он вновь посмотрел в книгу, ни единая строчка не привлекла его внимание. «..чтобы побороть тошноту от сильного удара в грудь, и только после этого вошел в дом. Я без труда уговорила его, чтобы он позволил мне свалить на лошадь вину за его синяки: ему было все равно, что там ни выдумают, раз он получил, чего желал. В самом деле, Хитклиф так редко жаловался в подобных случаях, что я считала его и впрямь незлопамятным. СЕЙЧАС ЖЕ. Я глубоко ошибалась, как вы увидите дальше..». Гарри захлопнул книгу, чувствуя как некто или нечто буквально давит на веки, заставляя утомлённые в недостаточно светлой для чтения комнате глаза закрыться. Сила воли сдала позиции, и Гарри почувствовал, как проваливается в сон, но всем телом он ощущал такую сильную усталость, такое голодание по кислороду, что воспротивиться сну не возникло даже желания. Сон казался спасением. Голова гудела от жара, он находился в сонливой прострации из-за болезни, но маленькие, слабые пальчики крепко сжимали горлышко стеклянной бутылки. Очередная зима принесла непредвиденные морозы, к которым приют не был подготовлен. Чтобы согреться дети ложились в одну кровать, обнимая друг друга, укрываясь тонкими, изношенными одеяльцами и зимними пиджачками, даря друг другу крохи такого необходимого тепла. Иначе заболеешь. А болезнь ведёт к смерти. С лекарствами в приюте всегда напряжёнка. Старые окна едва спасали, через щели со свистом входил морозный ветер, и даже старое тряпьё, которое персонал приюта предусмотрительно утрамбовывал в эти щели, не помогало в особенно морозные дни. На соседней кровати пытались пережить леденящую ночь сразу трое льнувших друг к другу детей. Девочка плакала во сне, периодически всхлипывая и зарываясь носом в чужую, тёплую шею. Иногда она звала маму, и это слово вырывалось из неё отчаянным, тихим стоном. Глядя на них с холодной кровати, ему тоже хотелось заплакать, но ещё больше ему хотелось просто дожить до завтра. Завтра будет теплее. Завтра Марта будет обязана проверить его, потому что это её работа. Сейчас никто не поможет, и он почти смирился с этим, зло прихлёбывая украденный у миссис Коул джин и запрещая себе спать. Не спи, не спи, не спи… Алкоголь был невероятно противным на вкус, но, по крайней мере, давал иллюзию тепла, расползаясь жгучей волной по ослабленным болезнью внутренностям. Ему было страшно закрывать глаза. Вдруг он больше их не откроет? Рваное дыхание вырывалось облачком пара. Ты не умрёшь, ты не умрёшь, ты не умрёшь… Но эти слова были холодными, потому что принадлежали ему. Если бы кто-то другой твердил ему это, было бы теплее. Но рядом никого не было. Гарри очнулся в полной темноте. Тяжёлая голова раскалывалась от боли, как если бы Гарри сильно простыл. Но он не успел ничего толком обдумать, потому что панической волной на него накатил страх. Он не чувствовал правую руку, не мог пошевелить ей, а непроглядная темнота не давала ему увидеть хоть что-то. Тело дернулось, раздался звук глухого удара об пол и вмиг Гарри вспомнил, где он и почему здесь. Чёрт, он всё-таки уснул. Паника поутихла, когда Гарри ощутил знакомое покалывание. Просто отлежал руку во сне, онемение быстро пройдёт. Пальцы нашарили в кармане коробок спичек, и когда правая рука окончательно пришла в норму, в уже привычной для глаза темноте раздалось оглушающее чирканье, и Гарри с огоньком на кончике спички по памяти двинулся к ближайшему углу, уставленному беспорядочными свечами. Сердце окончательно успокоилось, когда Гарри вновь оказался в мягком и тёплом освещении множества свечей. Рядом с креслом валялась книга. Том всё также неподвижно лежал на кровати, но с нового ракурса он не казался больным, скорее действительно отдыхающим, получившим долгожданный покой. Тёмные глаза ровно блестели, спокойно разглядывая потолок. «Ну и отлично» - ворчливо подумал Гарри, - «Значит, моя работа выполнена успешно». Он посмотрел на часы и чертыхнулся, вспомнив, что они со вчерашнего дня показывают только 18:35. Батильда не говорила, во сколько кончается рабочий день, но скорее всего больше его присутствие не нужно, потому что Гарри краешком глаза подглядел в зашторенное окно и узрел глубокий, тёмный вечер. Непогода улеглась, и лужи на асфальте отражали огни дома номер четыре. Живот позывно заурчал, и Гарри решил действительно двинуть в сторону дома. Возможно, получится умыкнуть часть приготовленного вчера ужина, если, конечно, родственники не съели всё за день. Но когда Гарри уже почти покинул комнату, на него вдруг накатила невероятная, инородная тоска. Жизнь показалась настолько безрадостной, настолько отчаянной и непосильной, что тело тянуло к земле. Хотелось лечь и больше никогда не вставать. Сейчас он уйдёт «с работы», безумной и странной, на которую согласился только из-за того, что потерял нормальную, а денег на адекватную жизнь катастрофически не хватает. Не хватает, не хватало и, кажется, вечно будет не хватать, пока тело не упокоится в гробу. И Гарри всё равно пойдёт в дом напротив втихушку есть холодный ужин со сковородки, который приготовил собственноручно. Потом ляжет спать, забудется каким-нибудь сном, который только вымотает и выпьет из него все соки, и проснётся всё в том же дерьме, которое нужно будет разруливать. И так изо дня в день. Что-то было в этом чувстве чужое и одновременно, исковерканно и нескладно, родное. Гарри обернулся к фарфоровой кукле, и какая-то неведомая сила потянула его за руку. Пальцы коснулись холодной и хрупкой щеки, прошлись до острого подбородка, а затем большой палец мягко и нежно, опасаясь прервать чужой покой, обогнул контур губ. Гарри очнулся и нахмурился, отдёргивая руку. Ладно, пора домой. Хотя назвать дом номер четыре по Тисовой улице его домом, казалось просто смешным. Уходя Гарри, всё-таки сдëрнул со спинки кресла тонкий пледик и до подбородка укрыл им Тома, гадая, увидит его вновь или нет. Он и сам не понял, что заставило его сделать это. Остатки сна утекали из памяти, как песок сквозь пальцы, и как Гарри ни старался сохранить призрачные воспоминания, образы и видения исчезали, оставляя только запутанный клубок непонятных, необъяснимых чувств.