Дэвид Боуи не лечит депрессии (он их создаёт)

      Он дотрагивается голой рукой до жгучих зарослей крапивы, успевая отодвинуть их чуть в сторону, однако боль быстра и боль сильна — он машет руками, наивно надеясь сбросить ожог, и моляще думает: «Лишь бы мне это снилось, иначе больно будет до конца».              Уилл распахивает глаза, и боль исчезает, но фантом, напоминание о страдании, остаётся, будто всегда жил на правой руке.       Майк — главный. Снова. И он смотрит на Уилла, смотрит, но, кажется, его не видит, хоть и пытается. Зато Лукас заметил изменения, а Дастин заметил их после Лукаса.       — Что с тобой? Уилл, это Истязатель?       Если бы. Они давно его убили. Это было что-то иное, и Уилл качает головой из стороны в сторону, и, только качая ею, замечает в своей руке игральный двадцатигранник. Он раскрывает ладонь: на ней красные вдавленные полосы. Всматривается в сами руки — они бледные, неестественные, а ногти в середине приобрели цвет мяса, и это всё нехорошо, ибо окоченеть за пару секунд невозможно.       — Это не Истязатель. — Голос Уилла хриплый и терпкий, как свежий заваренный крепкий чай, но в глазах ничего тёплого не осталось, всё выветрилось неясным видением, исчезающим в ощущениях. — Но и не что-то, к чему я привык. Я… — Сложно объяснять то, что он и сам не понимает.       — Можешь описать конкретно, что ты почувствовал? — Просит Лукас, от волнения которого становится парадоксально спокойнее. Мысли возобновляют свой ход, время продолжает жить в настоящем, Майк молчит и смотрит с расширенными зрачками то на Уилла, то на остальных ребят и будто желает что-то сказать, но его заранее никто не слушает.       — Это чувство было как картинка. Я помню, как оказался перед огромной преградой из крапивы.       — Крапивы? — Дастин весь подбирается и, сидя рядом и прекрасно слыша, всё равно наклоняется ближе. — Ты знаешь это место?       — Нет, — сразу говорит Уилл, и это правда. — У меня на руках не было перчаток и, хоть боялся пораниться, отодвинул верхушки крапивы в сторону, чтобы посмотреть, что есть впереди. Мне кажется, там был забор. Железный. Напоминает забор Лаборатории, но это точно не то место.       — Ещё одна Лаборатория? — Сразу же спрашивает Лукас, но Уилл лишь качает головой, мол, «понятия не имею». — Ладно, это в Хоукинсе?       — Не знаю.       — И это всё? — Дастин произносит немного нагло, но веско. Майк не отрывает глаза от Уилла; создаётся стойкое ощущение, что он хочет что-то сказать, но не может подобрать слов, а потому участвует в допросе лишь в качестве лампы, которая с помощью яркого карего освещения выводит Уилла на чистую воду. Завороженный и испуганный вниманием, он, отвечая на вопрос Дастина, в ответ смотрит только на Майка:       — Когда я открыл глаза, боль исчезла, но рука немного болит до сих пор. А ещё я до сих пор… — Гулкий глоток раздаётся в замеревшем гулком подвале. — …Не помню, как мы тут собрались. Не помню, чтобы брал в руки двадцатигранник. И мне кажется, что вы все мне снитесь, потому что я полгода просил вас со мной поиграть в Подземелья и Драконы, но вы были заняты… девушками.       Уилл чувствует вылившееся, как через опрокинутый графин, одиночество; он хотел сохранить всё в тайне, но что-то в том, как протекает разговор с друзьями, заставляет его рассказать правду. Возможно, на него наконец-то обращают внимание. Допрашивают, будто хотят что-то знать и понять, уточняют детали — Уилл давно не чувствовал себя таким важным, хоть эта важность на самом деле косвенная. Друзьям важен забор в видениях, а не человек, отыскавший его.       По крайней мере, так оно и ощущается.       Майк сводит свои карие лампы в сторону Лукаса, они вдвоём переглядываются; Дастин скорее всего не знает, что сказать, но в отличие от Майка, он может говорить:       — Мы настоящие. Сегодня последний день перед тем, как ты поедешь в Калифорнию, и мы с тобой не сможем увидеться ещё очень долго.       Уилл распахивает глаза, будто крапива снова отбила листьями руки, но в этот раз видения нет, есть лишь удивление и неверие.       — Играете ради меня? — Звучит жалко. Господи.       — Да, — тихо, будто со сломанными перекрученными голосовыми связками и всё ещё ненастоящими глазами-лампами, произносит Майк и почему-то жалобно уставляется на Уилла. — Мы собрались здесь ради тебя.       Ох, думает Уилл, и эта единственная мысль — и даже не мысль, а звук — занимает больше пространства в голове, чем все остальные мысли, крутящиеся в ней довольно давно. Невозможно не прокручивать сказанное, но становится неловко, ведь все видят его подвисание.       С одной стороны вау, Майк разговаривает, а с другой — что же ответить, чтобы не спалиться?       — Эм, — трудно говорить, но Уилл продолжает собирать звуки на языке. — Мы долго тут сидим? Где Оди?       — Она с Макс. Где-то, — оперативно отзывается Лукас, а потом стряхивает с себя налёт огорчения. — Чувак, мы почти победили Майка! Удивительно, что ты не помнишь. — Он звучит немного обиженно, будто на почти-победу команда потратила усилия размером с учебную неделю.       По спине Уилла медленно проходится огромный одинокий муравей страха, сковывающий всё тело.       Он не помнит игру, длившуюся наверняка больше трёх часов. Честно говоря, он не помнит даже, с чего начинался вечер, как они добрались до подвала, кто предложил идею, как он просыпался утром и спал ли ночью.       Майк прерывает череду мысленных перечислений Уилла резким вставанием из-за стола и звуком захлопывающегося гримуар, с которого пару минут назад наверняка читал заклинания.       — Давайте пока закончим. Пойдёмте, э-э, попьем чего-нибудь.       — Да, — кивает Уилл до того, как Лукас захотел бы протестовать, но протеста ни от кого на удивление не поступает. Возможно, сама игра была тухлой, а, возможно, друзья перепугались и больше не думают об игре.       Уилл поднимается со стула и, пока Майк пропускает всех вперёд, оборачивается, пред этим занося ногу над первой ступенькой лестницы.       Он не помнит.       Не помнит, как они здесь, почему и когда.       Но хочет запомнить хотя бы то, что происходит сейчас.       Лукаса с оранжевой банданой, тихо переговаривающегося с Дастином, у которого новая футболка. Майка, бережно собирающего фигурки в коробку, а потом неловко и дрожащее осматривающего подвал на наличие неизвестно чего.       Уилл хочет запомнить, потому что боится забыть.       Долгожданная игра выветривается из подвальной комнаты, из сознания друзей. Уилл не знает, что из последнего дня каждый для себя запомнит: соединение старой команды на игровом поле или его, привидившего невесть что.       Майк заканчивает быструю уборку и поворачивается к лестнице, на которую ещё не ступил ни Уилл, ни Дастин, ни Лукас. Всё случается быстро, но Уилл замечает, как допросные лампы превращаются в любимые глаза, как чужая растерянность ранит и что тот, кто когда-то пообещал сойти с ума вместе, теперь прячется за маску ничего не замечающего человека, делая вид, что убирается после игры, хотя никогда так не делал.       А сходить с ума одному, Майк, очень больно.       Уилл отворачивается и устремляется вверх по лестнице, пока не стало поздно и злые недобрые мысли не схватили за край штанов, оттаскивая обратно.       Он идёт на кухню. Только сейчас Уилл замечает, что звук его шагов отличен от звуков почти синхронных шагов остальных — и это замечание что-то бьёт изнутри. Удары не сердца, а удары в грудь. Уилл старается расслабиться насколько это возможно. Конечно, не получается.       В гостиной, в пол оборота смотрит телевизор мистер Уиллер, в его руках кружка с чаем. Ни единого намёка на миссис Уиллер. Может, она в магазине. Или гуляет с Холли. Дастин появляется за спиной Уилла и, прежде чем другие ребята подошли, берет со стола тарелку с печеньем.       — Посмотри газировку в холодильнике, — командует он, передает тарелку подоспевшему Лукасу и спрашивает Майка насчёт закусок. В холодильнике есть всё, кроме газировки. Дастин, узнав об этом, сначала проверяет сам, а потом велит приготовить чай.       — И кто будет его готовить? — Спрашивает Майк, тупо смотря на него.       — Ты хозяин, ты готовишь. Хочешь, чтобы мы слушали Уилла и мучались от крошек в горле?       Звучит так себе, хоть Уилл и понимает, что имеет в виду Дастин. Тот просто не подобрал слова.       Не зная, куда себя деть, Байерс садится на барный стул и ненарочно наблюдает за тем, как Майк путается в видах чая, смешно ругается и чуть ли не ноет. Лукас садится рядом и начинает барабанить пальцами по столу, Дастин ставит чайник и вскоре вместе с Майком о чём-то спорит на пониженных тонах. Он бы наверняка не спорил, будь в стаканах разлита газировка.       Если бы Уилл нарисовал картину с ними, она бы называлась «Конфликт» или ещё как-нибудь односложно. Сторона Майка и Дастина в тёплых, живых тонах, сторона Уилла и Лукаса — в холодных коричнево-зелёных, будто ожидание постепенно превращает двух друзей в неподвижное дерево.       Если бы картина имела вторую часть, на ней мистер Уиллер грозно, недовольно и достаточно уродливо смотрел бы в телевизор, пока в мизансцене или, лучше сказать, на дальнем плане красивые и молодые подростки разливали чай и смеялись. Уилл никогда бы не показал эту картину Майку, ведь подпись внизу «Противный старый хрыч врос в диван» наверняка бы ему не понравилась, хоть и выглядела бы круто. Хотя, раз уж на то пошло, отец Майка не достоин ничего более или менее творческого и красивого, а потому этой картины никогда не будет.       Уилл улыбается своим мыслям, будто только что смешно пошутил вслух, и ловит на себе вопросительный взгляд Лукаса, будто тот не понял шутки. Но нет шутки вслух, нет вопроса. Есть Уилл в своей голове и Лукас, пытающийся в неё пробраться.       — Всё, готово! — Два друга отрывают друг от друга взгляды и смотрят в сторону Майка. Он, видимо, чуть ранее спорил с Дастином — тон его голоса пестрел недовольством. Негодованием. Злостью.       А может, если копнуть глубже, Майк недоволен тем, что сейчас Дастин уговорит подняться в комнату и там ему придётся провести всё время наедине (ведь Уилл будет главным героем) с самим с собой? Или Майк недоволен тем, что ситуацией руководит не он? Даже чай заваривать не хотел, потому что знает: чай — это надолго, чай — это разговор по душам, чай — это когда приходится замечать друга, с которым до сегодняшнего дня искренне разговаривал от силы минут пять. Чай — это не просто чай, и искренность Уилла придется пропускать через себя не пять минут, а час, так и тем более самому призвать всю вою честность и не врать в лицо, ведь они все ещё друзья.       Хотя, Уиллу кажется, что Майк забыл значение этого слова.       С ума сходит теперь только Уилл.       — Наверх идём? — Спрашивает Лукас, и Майк поначалу морщится, будто действительно не планировал менять локацию, но с другой стороны: зачем тогда он прибирал игру в коробки, если планировал возвратиться вниз?       — Насколько помню, сестёр дома нет, — тянет Уиллер и ещё сильнее морщится. Уилл мысленно выдыхает. Теперь он хотя бы понимает, что означает подобная мимика. Это реакция на планирование дальнейших действий и воспоминание, кто куда разъехался. — Так что да. Наверх.       В каком-то смысле было страшно подниматься в его комнату.       В подвале роднее, но и не чувствуется, что рассказанная история будет воспринята, как настоящая. Как сценарий фильма Джонатана — да, но как реальность? Нет. Конечно, нет.       В комнате Майка каждая история ощущается как белый лист, заполняемый цветами, выбранными собственноручно.       В подвале белый лист превращается в Книгу правил, а рисующий на нем — Мастером Подземелий.       В комнате Майка же можно жить реальностью, а не фантазиями и выдумками.       Может, поэтому Майк в ней почти не находился?       На поднос возложили чашки, заварочный чайник, печенья и найденный где-то зефир. Процессия двинулась мягкими тихими шагами по гостиной, и уже слоновьими по лестнице, ведущей на второй этаж. Оказавшись перед нужной дверью, казалось, сама комната испугалась от количества желающих войти в неё.       — Я вчера прибирался, но предупреждаю, что плохо, — с намёком на ужасный бардак произнёс Майк. Уилл не удивится, если, войдя, услышит вонь от нестиранных вещей.       Но это неважно.       Что ж.

Добро пожаловать в Реальность.