Двое из Чунцина

      К сожалению, разногласия между Кореей и Китаем изменили судьбу Ван Ибо и Чэн Сяо (1). Агентство, с которым они были связаны контрактами, приняло решение вернуться в Китай. Это было рискованно: вся их карьера, построенная на корейской сцене, теперь должна была продолжаться на родине.              Новость о переезде в Пекин обрушилась на них, как внезапный летний ливень. Агентство решило, что их дуэт и накопленный в Корее опыт станут идеальным трамплином для завоевания огромного китайского рынка.       Для Чэн Сяо это решение стало ударом под дых. В Сеуле она чувствовала себя в безопасности: здесь она была хозяйкой положения, единственной близкой душой для Ван Ибо, огражденной от его прошлого тысячами километров и языковым барьером. Корея была её крепостью, а возвращение в Китай означало, что стены этой крепости могут рухнуть.       «Пекин — это слишком близко к Чунцину, — думала она, нервно собирая чемоданы. — Там другой воздух. Там он снова начнет вспоминать».              Ван Ибо же впервые за долгие месяцы выглядел по-настоящему живым. В его глазах, которые в Сеуле стали холодными и сосредоточенными, снова зажегся тот самый детский огонек.       — Сяо-мэй, ты представляешь? — радостно воскликнул он, врываясь в её комнату. — Мы будем дома! Ну, почти дома. Пекин — это всего пара часов полета до Чунцина. Может быть... может быть, на наш первый концерт в Пекине приедут наши родители. И... и он.       Он не произнес имени, но Чэн Сяо видела, как он замялся, как покраснели кончики его ушей. Наконец-то каменная маска слетела с его лица. Её сердце сжалось от ревности. Весь её труд, все её интриги с «нежной Лу-Лу» и намеками в сообщениях могли пойти прахом, стоило этим двоим оказаться в одном часовом поясе.              В самолете они сидели рядом. Чэн Сяо демонстративно надела наушники и закрыла глаза, делая вид, что спит, но на самом деле она внимательно наблюдала за Ибо через щелочки ресниц. Он не спал. Он прилип к иллюминатору, жадно вглядываясь в очертания родной земли.       Он достал свой смартфон — тот самый, где в глубоко скрытой папке всё еще хранились фотографии их общих проделок и наброски Сяо Чжаня. Ван Ибо открыл их общий чат, который не обновлялся уже полгода. Его палец завис над клавиатурой. Он хотел написать: «Я возвращаюсь. Давай встретимся в Пекине».       Чэн Сяо почувствовала этот момент. Она «проснулась», потянулась и мягко коснулась его плеча.       — Бо-гэ, ты уже думал, как мы будем обустраиваться в Пекине? Менеджер сказал, у нас будет очень плотный график. Ни минуты свободной — интервью, шоу, репетиции. Боюсь, нам даже мамам позвонить будет некогда в первые месяцы.       Ван Ибо вздрогнул и убрал телефон.       — Да... ты права. Работа прежде всего.              Весенний Пекин встретил их мягким теплом, легкой дымкой и величественным размахом. Когда они вышли из аэропорта Дасин (2), Ибо глубоко вдохнул китайский воздух. Он пах по-другому — в нем не было корейской стерильности, зато было что-то родное – запах жареного тофу и свежего чая.        За стеклом автомобиля проплывали широкие проспекты, утопающие в зелени платанов, старые кварталы с узкими переулками, огни многочисленных витрин, отражающихся в глазах прохожих. Невольно Ибо вспомнил родной Чунцин: там весна всегда была влажной, густой, словно сама река Янцзы поднималась в воздух и обволакивала всё вокруг. Дома словно карабкались по склонам, и каждый шаг сопровождался запахом острого перца и горячего супа. Там весна была не столько нежная, сколько насыщенная, как пряный бульон.       Девушка вышла из автомобиля первой, чеканя шаг своими высокими каблуками. Она была решительна как никогда. Она знала, что Сяо Чжань всё еще рисует в своей комнатке на девятом этаже, и что он, скорее всего, всё еще верит в её ложь.       «Я не позволю им встретиться», — поклялась она себе. — «Ван Ибо теперь принадлежит сцене. Он принадлежит мне. А Сяо Чжань... Сяо Чжань останется в своих эскизах».       Но Ибо думал совсем о другом. Он вспомнил их уговор: Сяо Чжань обещал нарисовать его портрет на большой сцене. И теперь, когда эта сцена была так близко, Ибо чувствовал, что без этого портрета его успех будет неполным. Он чувствовал, как его сердце, так долго молчавшее в Сеуле, снова начало выстукивать знакомый ритм по ребрам: «Я — здесь. Я — вернулся».              Пекинский офис агентства гудел: из вернувшихся звёзд сформировали обновленный бойзбенд, который должен был взорвать чарты. Из прежнего состава осталось только четверо ребят: Ван Ибо, Чжоу Исюань, Ли Вэньхан и Чжан Исин.       Возглавлял группу, как и раньше, Чжан Исин — парень на три года старше остальных, с мудрым взглядом и невероятным терпением. Он прошёл через жесткую школу трейни и знал цену каждому движению на сцене. Ещё находясь на стажировке в Южной Корее, Исин сразу выделил Ван Ибо: он увидел в нём ту же яростную преданность делу, которая была у него самого.       Исин опекал Ибо как младшего братишку. Именно он приносил ему горячий суп в репетиционный зал, когда тот засыпал на полу от изнеможения, и именно он защищал его перед менеджерами, если Ибо задумчиво замирал посреди прогона, глядя в никуда.              Для всех участников группы  — Ван Ибо и Чэн Сяо были неразделимым целым. Они видели, как девушка заботливо поправляет воротник Ибо, как они обмениваются понятными только им шутками на чунцинском диалекте (3).       Исин, главный любитель подшутить, никогда не упускал случая поддразнить их.       — Эй, неразлучники! — кричал он через весь зал, когда видел их шепчущимися в углу. — Бо-ди, если ты и на сцене будешь так на неё пялиться, фанатки решат, что тебе пора покинуть наш бойзбенд!       — Мы просто обсуждаем переход в третьем такте, Исин-ге! — краснея, оправдывался Ибо.       — Ага, конечно, — хохотал Исюань. — Так мы и поверили. Вы же как два лебедя — куда один, туда и вторая. Сяо-мэй, признайся, ты его в Корее приворожила?       Чэн Сяо в такие моменты сияла. Ей льстило, что все — даже рассудительный Исин — считали их парой. Это укрепляло её легенду, делало её притязания на Ибо «официальными» в глазах окружающих. Она часто подыгрывала шуткам лидера, лишь загадочно улыбаясь или опуская глаза, создавая иллюзию счастливой влюбленности.              Однако Чжан Исин, несмотря на все шутки, был очень проницательным. Иногда, поздно вечером, когда они оставались вдвоём в общежитии, он замечал, как Ибо подолгу крутит в руках старый, затертый брелок с человеком- пауком.       — Знаешь, диди, — тихо сказал Исин однажды, положив руку на плечо Ибо. — В танце ты кажешься свободным, но в глазах у тебя — цепи. Ты вроде бы здесь, с нами, а будто всё время ждёшь какого-то сигнала. Сяо-мэй — отличная девчонка, и она за тебя горой... но иногда мне кажется, что ты ищешь кого-то другого в толпе.       Ван Ибо вздрогнул. Ему очень хотелось рассказать лидеру про девятый этаж, про бамбуковые корзинки на леске и про то, как сильно болит сердце от каждого упоминания о Лу-Лу. Но он лишь опустил голову.       — Я просто скучаю по дому, гэ. Чунцин — город туманов, в них легко потеряться.       — Главное — не потерять себя, — серьезно ответил Исин и больше не шутил в тот вечер.       Чэн Сяо же, слыша за дверью их приглушенные голоса, сжимала кулаки. Она видела, что Исин начинает что-то подозревать, и её это пугало. Ей нужно было, чтобы все продолжали верить в их «идеальный роман», ведь если даже лидер группы признает их парой, Ибо будет еще труднее разрушить эту иллюзию и вернуться к мыслям о Сяо Чжане.              Вечер выдался редким — тихим и по-домашнему уютным. Из окна чувствовалось дыхание мегаполиса: шум улиц был приглушённым, но доносился аромат цветущих деревьев, смешанный с запахом свежего асфальта после недавнего дождя. Вдали мерцали огни Санлинтуня (4), где жизнь не стихала ни на минуту. В этот момент Чаоян (5) казался одновременно строгим и нежным — местом, где сталь и стекло переплетались с живой зеленью, а поздняя весна дарила ощущение обновления и бесконечного движения. На кухне их апартаментов кипел большой котел с сычуаньским хого. Пар от острого бульона напоминал Ибо туманы родного города, и под это настроение Исин предложил:       — Хватит о графиках и диетах. Давайте просто вспомним, откуда мы пришли. Расскажите о тех, кто остался там, в начале пути.       Чжоу Исюань рассказал о суровой бабушке из Шэньчжоу (6), Ли Вэнхань — о шумной банде братьев в Ханьчжоу (7). Очередь дошла до Ван Ибо. Чэн Сяо, сидевшая рядом, напряглась, ее пальцы непроизвольно сжали край салфетки. Она попыталась перехватить инициативу:       — О, у нас с Бо-гэ было веселое детство! Мы вечно носились по лестницам...       — Исин-ге, — мягко перебил её Ибо, глядя прямо в поднимающийся пар. — В моем детстве был человек, без которого я бы сейчас здесь не сидел. Его зовут Сяо Чжань. Он жил прямо надо мной, на девятом этаже.       Ван Ибо начал рассказывать. Он говорил о том, как они перестукивались по батареям, когда мамы наказывали их за очередную шалость. О том, как Сяо Чжань мастерил невероятных змеев из бамбука и как он умел видеть красоту в облезлых стенах старых кварталов Чунцина.       — Он — художник, — голос Ибо стал тише, приобретая ту особую глубину, которую Исин замечал во время его лучших танцев. — Он видел мои движения раньше, чем я сам их осознавал. Он верил, что я буду на большой сцене, когда я еще даже не умел правильно тянуть носок. Он... он был моим светом в окне.       Ибо умолчал о самом главном — о той щемящей боли, что проснулась в Сеуле, и о том, что этот «свет» теперь кажется ему недосягаемым из-за появившейся Сюань Лу. Но даже того, что он рассказал, хватило, чтобы в комнате воцарилась особенная тишина.       Исин, который всё это время внимательно слушал, подперев подбородок рукой, медленно кивнул. Он не сводил глаз с Ван Ибо, замечая, как тот преобразился, просто произнося это имя.       — Знаешь, диди, — серьезно сказал Исин, и в его голосе не было и тени привычного сарказма. — По тому, как ты о нем говоришь, этот Сяо Чжань — просто прекрасный человек. Удивительный. Быть таким преданным искусству и другу — это редкий дар. Честно говоря, я бы очень хотел когда-нибудь с ним познакомиться. Он звучит как кто-то, кто знает тебя настоящего, а не ту картинку, которую мы продаем фанатам.       Чэн Сяо почувствовала, как по спине пробежал холодок. Одобрение Чжан Исина было весомым. Если лидер группы захочет этой встречи, она не сможет вечно строить преграды.       — Мы давно не общаемся, — быстро вставила она, натянуто улыбаясь. — Пути разошлись, Исин-ге. Сяо Чжань теперь занят учёбой в университете и своей девушкой Лу-Лу, а мы — карьерой. Это просто детская ностальгия.       Ван Ибо ничего не ответил. Он просто смотрел в окно на ночной город, гадая, чем сейчас был занят Сяо Чжань. Слова Исина о «прекрасном человеке» эхом отозвались в его сердце, вновь разжигая ту надежду, которую Чэн Сяо так старательно пыталась потушить.              В Чунцине госпожа Ван Мэй часто приходила к подруге Сяо Мин и делилась тревогами. Она говорила о том, сколько сил и средств они вложили в продвижение сына, и задавалась вопросом — сможет ли он быть таким же успешным здесь, в Китае. Но был и положительный момент: теперь ее сын будет рядом. Родители Ибо уже готовились оставить всё в родном городе и переехать в Пекин на съемную квартиру, ближе к сыну, чтобы поддерживать его на новом этапе жизни. Они ведь так соскучились за ним, полностью пропустив его взросление. И теперь, как никогда раньше, мать хотела быть ближе к своему ребенку.              Сяо Чжань тоже радовался возвращению друзей. В глубине души он мечтал снова увидеть их, услышать их голоса не через экран, а вживую. Но вместе с радостью приходил страх. Он боялся встречи. Ведь рядом с ними он чувствовал, что будет казаться ничтожным: они — успешные, красивые, любимые тысячами фанатов, а он всего лишь заканчивал четвертый курс, ещё ничего не добившийся в жизни.       Эта мысль терзала его. Он представлял, как они войдут в знакомый двор, сияющие, словно звёзды, а он будет стоять в тени, не зная, что сказать. Его сердце билось быстрее от одной только идеи встречи, но одновременно он хотел спрятаться, исчезнуть, чтобы не показаться им слабым и неуверенным.       Единственным человеком, кто поддерживал Сяо Чжаня всё это время, была его одногруппница Сюань Лу. Когда Ибо и Чэн Сяо уехали, она словно заняла их место рядом с ним. Они стали неразлучными: вместе готовили проекты, вместе проводили вечера, и постепенно их дружба превратилась в нечто похожее на братство. Лу-Лу знала о тайной любви Сяо Чжаня — он сам доверил ей этот секрет и попросил хранить его. Он не хотел, чтобы ктото ещё узнал, и Лу-Лу уважала его желание. Именно про нее он в свое время писал Чэн Сяо, называя ласково подругу Лу-Лу.       Она часто приходила к нему домой, и естественно, госпожа Сяо и госпожа Ван видели их вместе. Для них всё выглядело иначе: они были уверены, что у Сяо Чжаня появилась девушка. В чате с сыном госпожа Ван даже упоминала об этом, намекая, что родители Сяо Чжаня ждут, когда он закончит университет, чтобы поженить его и Лу-Лу.       Эти слова больно отзывались в сердце Ибо. Он расстраивался, читая строки о том, что Сяо Чжань будто бы счастлив с Сюань Лу. И чем больше он думал об этом, тем глубже уходил в танцы и пение, лишь бы заглушить боль утраченной любви. Иногда он задавался вопросом: что было бы, если бы он остался? Может быть, он нашёл бы в себе смелость признаться Сяо Чжаню в чувствах. Но тут же его охватывал страх — как бы тот это воспринял? Ведь, похоже, друг интересовался девушками, а Ибо для него был лучшим товарищем.       Нет, Ибо решил хранить свою любовь глубоко в сердце. Он пронесёт её через всю жизнь, как тайный огонь, который согревает, но обжигает. А может быть, когданибудь он встретит когото, кто затмит собой Сяо Чжаня, кто сможет подарить ему новую надежду. Но пока — его сердце принадлежало лишь одному человеку.