Until death do us part

Kaoru: Овальный зал, где заседали страны, споры за чашками чая и ядовитыми ремарками, сегодня гудел от непривычно тревожного напряжения. Пропал Германия. Не просто «не вышел на связь», а исчез бесследно. А Италия… Италия был официально объявлен погибшим при невыясненных обстоятельствах на том самом необитаемом острове, где их нашли. Тело не было найдено. Обстоятельства — загадочны. За столом заседали все ключевые фигуры. Америка, обычно такой громкий и самоуверенный, нервно вертел в руках бутылку колы, его солнечные очки не могли скрыть напряжения. Англия, с лицом, выражавшим глубочайшее подозрение и брезгливость, методично наливал чай, стуча фарфором о блюдце. Франция был необычно мрачен, потеря Италии ударила по нему — они были соседями, союзниками, друзьями в кулинарии. Россия сидел с тихой, леденящей улыбкой. Китай хмуро молчал, его взгляд был тяжелым, как тысячелетние камни. Они все чувствовали это. Не просто потерю двух наций. Разлом. Нарушение некоего фундаментального, нерушимого порядка. Если две развитые страны, две личности, могут просто исчезнуть или погибнуть в мирное время от голода — что это значит для остальных? – Так, народ! – громко начал Америка, пытаясь взять ситуацию в свои руки. – Ситуация clear as mud! Два парня из Оси — один в статусе «салями», другой — MIA! Мы не можем просто сидеть и… ну, сидеть! Нужно искать. Расследовать. – Расследовать? – тонко вступила Англия. – Дорогой, если бы ты слушал отчеты, то понял бы, что на острове не было следов борьбы, посторонних лиц… ничего. Только следы длительного пребывания и… костер. – Он поморщился. – Вся эта история отдает чем-то… гнилым. – А ты не думаешь, – спокойно, почти бесстрастно произнес Китай, не отрывая взгляда от стола, – что это их внутреннее дело? Ось всегда была странным союзом. Что, если их собственные… демоны… наконец догнали? В этот момент дверь в зал тихо открылась. Вошел Япония. Он был безупречен. Иммакулатно выглаженный костюм, идеальная осанка, спокойное, вежливо-нейтральное выражение лица. Но что-то было не так. Его глаза, обычно скрывавшие эмоции за вежливой сдержанностью, теперь казались слишком… спокойными. Глубокими, как темная вода в колодце. В них не читалось ни горя, ни растерянности, ни даже обычной для него сосредоточенности. Была лишь пугающая пустота, прикрытая тончайшим слоем этикета. – Прошу прощения за опоздание, – поклонился он, голос был ровным, тихим. – Я был поглощен… внутренними вопросами. Все взгляды устремились на него. Последнего выжившего из Оси. – Япония, – начала Франция, голос его дрогнул. – Мой друг… что случилось там, на острове? Где Германия? Что произошло с Италией? Япония медленно сел на свое место. Его движения были плавными, точными, лишенными суеты. – Италия не выдержал лишений, – сказал он просто, как будто сообщал о погоде. – Его дух был силен, но тело… слабо. Мы сделали все, что могли. – В его голосе не было и тени сожаления. Был лишь холодный констатирующий факт. – А Германия? – вклинилась Россия, его улыбка стала чуть шире, заинтересованнее. – Он не выглядел человеком, который просто… заблудился. – Германия, – Япония сделал небольшую паузу, будто подбирая слова, – был глубоко травмирован произошедшим. Он не смог принять… неизбежного. Его психика пострадала. Возможно, где-то он ищет уединения, чтобы справиться с виной. Зазвучало это правдоподобно. Слишком правдоподобно. Но в этом и была ложь. Он говорил фактами, но выхолащивал из них всю суть, всю кровавую подоплеку. – И что ты предлагаешь? – спросил Англия, прищурившись. – Просто ждать, пока он «справится»? Его экономика, его политика… – Его сфера влияния не должна оставаться вакуумом, – вдруг четко произнес Япония. И в его глазах на миг мелькнула искра. Не амбиций, которые были ему свойственны раньше. Нечто более острое, хищное. – Хаос никому не выгоден. Необходима стабильность. Порядок. Кто-то должен взять на себя ответственность за… восстановление баланса. Он не сказал «за Германию». Он сказал «за сферу влияния». Разница была тонкой, но для всех в комнате — кричащей. Америка насторожился. Китай медленно поднял на Японии тяжелый взгляд. – Ты хочешь… расшириться? – спросил Китай, и в его голосе впервые зазвучала явная угроза. – Я хочу предотвратить нестабильность, – парировал Япония с той же ледяной вежливостью. – Раздробленность, слабость… они привлекают хищников. – Его взгляд на секунду скользнул по России. – Мы все это знаем. Чтобы выжить, нужно быть сильным. Цельным. Нужно… ассимилировать слабость, пока она не стала угрозой для всех. В зале повисло тягостное молчание. Фраза «ассимилировать слабость» прозвучала слишком уж… конкретно. Слишком физиологично. В ней угадывалась не политическая, а какая-то иная, зловещая логика. Заседание закончилось ничем. Решили усилить поиски Германии и «проработать вопрос стабильности в регионе». Но семя было брошено. Страны разошлись, ощущая под ногами не твердую почву политики, а зыбкий песок, под которым копошилось что-то темное и непонятное. Последний выживший из Оси говорил на знакомом языке дипломатии, но в его словах слышался привкус чего-то иного. Метафора «хищников» и «ассимиляции» не давала покоя. Япония после вкушения. Он вернулся в свой идеально чистый, аскетичный дом. Тишина здесь была иной. Не мирной, а насыщенной. Каждый предмет, каждая линия казались ему теперь не просто элементами эстетики, а частью нового порядка. Порядка, который он постиг на острове. Вкушение плоти Италии не было просто актом выживания. Это было откровение. В тот момент, когда чужая плоть стала его собственной, рухнула последняя иллюзорная стена. Стена между «своим» и «чужим», между телом и пищей, между уважением и владением. Он ощутил абсолютную, примитивную истину: сильный поглощает слабого. Не в политической метафоре, а буквально. Физически. И в этом акте — конечная, совершенная форма контроля. Его старые амбиции — технологические, экономические — показались ему детскими игрищами. Зачем завоевывать рынки, если можно завоевать саму суть? Зачем заключать союзы, если можно сделать другого частью себя, лишив его воли, автономии, границ? В его психике произошел сдвиг. Дисциплина осталась, но превратилась в холодную, маниакальную точность хирурга или таксидермиста. Сдержанность трансмутировала в садистское терпение охотника, который может часами ждать, наблюдая, как жертва сама идет в капкан. И в его душе поселился непрекращающийся, тихий голод. Не к еде. К присоединению. К тому, чтобы разорвать хрупкие оболочки других наций, вскрыть их и поглотить их силу, их индивидуальность, сделав их своими органами в большом, новом теле, которым он мечтал стать. Последствия и дипломатический кризис. Первой ласточкой стал внезапный и жесткий демарш Японии по поводу «защиты морских путей» в регионе, который традиционно считался сферой интересов… пока еще не объявленного погибшим Италии и пропавшего Германии. Он действовал не как агрессор, а как «обеспокоенная сторона, берущая на себя бремя ответственности». Это вызвало резкий протест Франции и тихое, но яростное недовольство Австрии и Венгрии, чьи интересы также оказались под угрозой. Альянсы, державшиеся на личности Германии, затрещали по швам. Россия, видя слабость и хаос, начала свое давнее, медленное движение на запад, прикрываясь «гуманитарными конвоями» и «защитой соотечественников». Китай, почуяв в поведении Японии не просто экспансию, а что-то глубоко нездоровое, начал тайную мобилизацию и укрепление границ. Мир, и так хрупкий, начал скатываться в новый виток напряженности, где исчезновение двух стран стало спусковым крючком. Визит к Америке. Через неделю после заседания Япония, сохраняя маску вежливой скорби, пригласил Америку «для частной беседы» под предлогом обсуждения «поисковых операций и новых угроз». Америка, несмотря на внутреннюю тревогу, согласился. Он все еще видел в Японии союзника, хоть и странного, и думал, что сможет «разговорить» его, выведать правду за банкой пива и гамбургером. Дом Японии был стерильным. Америка чувствовал себя неловко, его громкое присутствие будто нарушало идеальную тишину. – Жаль, что наших товарищей по Оси нет с нами, – сказал Япония, наливая Америке зеленый чай в изысканную чашку. Его лицо было печальным, но глаза… глаза просто наблюдали. – Мы могли бы быть сильной тройкой. Но судьба распорядилась иначе. Теперь мы должны сами заботиться о мировом порядке. Ты и я. – Да уж, братан, ситуация messed up, – крякнул Америка, отхлебывая чай. Он не заметил, как дрогнула рука Японии, когда тот услышал слово «братан». Слишком фамильярно. Слишком… мягко. – Но мы справимся! Freedom and justice, как всегда! – Как всегда, – мягко согласился Япония. – Ты устал с дороги. Отдохни. Америка действительно почувствовал внезапную, необъяснимую тяжесть в веках. Мир поплыл. «Чай… что-то не то с чаем…» — успела мелькнуть запоздалая мысль, прежде чем сознание накрыла черная, теплая волна. Успокоительное, в десять раз превышающее дозу, подействовало мгновенно. Когда Америка пришел в себя, он был пристегнут к специально модифицированному креслу в комнате без окон. Его голова гудела. Он попытался пошевелиться и понял. Его не было. Не в метафорическом смысле. Рук и ног не было. Аккуратные, хирургически точные ампутации выше локтей и колен. Раны были обработаны, перевязаны стерильными бинтами. Боль была заглушена мощными анальгетиками, оставляя лишь жуткое, сюрреалистическое ощущение потери, фантомные импульсы от отсутствующих конечностей. Перед ним стоял Япония. В белом халате, с тем же спокойным выражением лица. – Проснулся? Извини за радикальные меры. – Ч-что… что ты наделал?! – голос Америки был хриплым от ужаса. – Я предотвратил нестабильность, – объяснил Япония, как ученику. – Ты был слишком импульсивен. Слишком непредсказуем. Твоя сила была грубой, неуправляемой. Как молот. Теперь… теперь ты будешь частью моего порядка. Твоя экономическая мощь, твоя технологическая база, твое глобальное влияние… они останутся. Но направлять их буду я. Через тебя. Ты станешь моей… самой ценной конечностью. – Он положил руку на плечо беспомощного Америки. – Ты будешь зависеть от меня во всем: в еде, в передвижении, в принятии решений. И в этом зависимом единстве мы достигнем настоящей силы. Цельной. Ассимилированной. В глазах Японии горел холодный, маниакальный восторг. Он не просто победил врага. Он превратил самую могущественную нацию мира в инвалида, в свой трофей, в вечный источник власти и подтверждения своей новой, ужасающей философии. Политический кризис. Исчезновение Америки, слухи о котором просочились мгновенно (он слишком громкий, чтобы его отсутствие не заметили), обрушило мировые рынки в панику. Союзники НАТО, лишившись своего неформального лидера, замерли в параличе. Одни обвиняли Россию, другие — Китая, третьи шептались о новом, невидимом враге. А Япония выступил с экстренным обращением. С лицом, полным искренней (сыгранной) озабоченности, он заявил, что Америка стал жертвой «неизвестных террористических элементов», возможно, связанных с силами, желающими воспользоваться исчезновением Германии. Он предложил «взять на себя временное руководство коалицией по поиску и спасению, а также по стабилизации ситуации». Мир стоял на пороге хаоса. И в эпицентре этого надвигающегося шторма, в своем идеально чистом доме, Япония ухаживал за своим новым «другом», отрезая ему кусочки стейка и поднося ко рту, наслаждаясь каждой секундой абсолютной, извращенной власти. Он больше не был нацией. Он стал идеей. Идеей голода, который пожирает мир, по кусочку за раз. А следующей на очереди, он уже размышлял, глядя на карту, мог бы стать Китай. Или, может быть, Европа, теперь такая разобщенная и слабая. У него было много планов. И все время в мире.