Под сенью кипарисовых аллей

      24 декабря 1817 года.              Виттория провела день в предпраздничной суете и заботах. И к его исходу всё было в должной степени подготовлено: в кладовке вызревали обложенные ароматными травами и солью каплуны и окорок — главные блюда завтрашнего стола. Их следует запечь позже, сейчас же они занималась сладким — она нарезала орехи и цукаты для панфорте, невестка вместе с молодой помощницей вмешивала цукаты и сушеные фрукты в тесто для куличей, в то время как Седеф следила за котлом, в котором тушился угорь в наваристом соусе.       Последний день поста заканчивался, настроение было радостным, как обычно, перед Рождеством.       На кухню зашел Ринальдо, вопреки обыкновению, в этот раз в честь сочельника он вернулся пораньше.       — Добрый день.       Годже подняла голову, откликаясь на голос мужа, и , занятая тестом, подарила ему чуть рассеянную улыбку. Щеки Ринальдо, вошедшего с холода в теплую кухню, вспыхнули румянцем; Виттория, радуясь за него, усмехнулась.       — Как вовремя, — отозвалась она, вернувшись к измельчению миндаля. — Нужно принести побольше дров.       Он кивнул ей и вышел.       ***       Годже успела многое узнать о Рождестве — отец Амунди, госпожа Марианна, донна Виттория и, конечно, муж рассказывали ей о чудесном рождении сына Божьего. И она очень ждала его наступления. Хлопоты золовки, вносили приятное оживление в размеренную жизнь дома. К тому же, она посильно участвовала в этих приготовлениях.       Несколько дней назад донна Виттория предложила ей научиться делать пасту, тогда Ринальдо воспринял это за шутку, но не она. Когда же он понял серьезность ее намерения, то стал отговаривать, вероятно, не веря в ее способности. Это было обидно, но она удержалась от слез и проявила характер, сумев успокоить его тревоги. Последнее время она проводила послеобеденные часы в компании золовки, постигая кулинарные премудрости. Она не могла стоять у очага или работать ножом, но ей доверяли замешивать и раскатывать тесто. Неожиданно она вспомнила, что такое ей знакомо — в детстве они с сестрами помогали маме и частенько возились с тестом. Заслоненные более яркими и мрачными событиями, те воспоминания стерлись из памяти, но руки забыли не все. И когда Виттория передала ей скалку, чтобы раскатать замешанное ею же тесто, результат вышел на удивление неплохим!              ***       Наконец наступил вечер — Ринальдо раздал всем, даже Седеф и Гюльмисаль, по тонкому кусочку пресного хлебца и поздравил с сочельником, затем они полакомились потушенной в соусе рыбой и пастой, получив на сладкое цукаты и сушеные фрукты.        После ужина Годже отправилась переодеваться к полуночной службе. Она была почти готова, когда в спальню постучался Ринальдо — ей был хорошо знаком его стук.       Дверь тихо скрипнула, Гожде повернулась к мужу.       — Carissima!       Распознав в его возгласе восхищение, она позволила себе кокетство, элегантно обернувшись вокруг себя, расправив подол нового платья.       — Оно красиво? — уверенная в его ответе, она ждала похвалы наряду.       — Ты — красивая.       Годже отпустила помощницу, обратившись к ней по-османски.       Супруг подошел и поцеловал ей руку, не удержавшись, он прижал ее сильнее, чем то позволительно постящимся.       — Ринальдо, — она укоризненно прошептала. — Адвент.       — И, к счастью, завтра он закончится, — также шепотом ответил ей муж.       Она тихо рассмеялась — этот месяц дался обоим нелегко — лишь искренняя вера придавала ей крепости совладать с искушением. И она солгала бы, сказав, что не рада окончанию строгого воздержания.       — Не слишком ли тонки чулки? Ночь будет студеной.       — У меня теплые сапоги.       Ринальдо отошел на мгновение и вернулся с сюрпризом: он накинул ей что-то на плечи, и она ощутила окутавшее ее тепло.       — Что это? — удивленно спросила Годже, ощупывая мягкую, пушистую ткань.       — Твой подарок на Рождество.       — О! — она смутилась. — Но я же не ребенок.       — Т-с-с. Просто скажи — тебе нравится?       Она кивнула.       — В кашмирской* шали ты не замерзнешь. Надень ее под плащ. ***       Полуночная месса произвела на Годже впечатление — с первых же минут запах благовоний, невероятная музыка: величественная и умиротворяющая, голос отца Амунди, ставшего для нее родным, ввели в удивительное состояние. Забылись хлопоты, улетучилась усталость, картины истории, рассказываемой торжественным, но радостным голосом, всегда спокойного святого отца, протекали перед ее внутренним взором, душа радовалась чуду.       Она стояла окруженная людьми, ставшими столь близкими, что ее не смущало присутствие незнакомцев — она знала, что где-то недалеко находится ее подруга с мужем и сыном, ощущала руку Ринальдо, слышала шепот Виттории, возносящей молитву. Ей было спокойно. Наконец, служба окончилась, они неспешно вышли на воздух. Исполненная благодатью она молчала, ей не хотелось говорить, казалось, Ринальдо понял это и тихо вел ее домой.       Уже перед самой калиткой до Годже донеслись негромкие слова Виттории — та обращалась к Ринальдо:       — Дома все готово, завтра вам с Седеф останется только накрыть обеденный стол.       Годже ощутила, как напряглась рука, поддерживающая ее, и невольно прислушалась к разговору.       — Может быть, вы останетесь?       Золовка, как показалось, виновато ответила:       — Дорогой, ты же знаешь.       С ноткой обиды, совершенно неясной для Годже, Ринальдо тихо произнес также непонятное:       — Рождество со своими*.       ***       В это особенное Рождество Ринальдо чувствовал и вел себя иначе во всем: ему стало важным, будет ли разговение приятным и радостным, он соглашался с Витторией во всем, что касалось украшения дома и выбора блюд, был исполнен благодарности Богу и истово молился во время полуночной мессы.       В прошлые сочельники он рано отпускал работников к семьям, оставаясь в конюшне дотемна. И хотя ранее он ходил на рождественские службы, делал это скорее по привычке, не по зову души. Но не теперь.       Сегодня на работе он оставил за старшего Роберто, ему не терпелось прийти домой. Увидев любимую на кухне, он испытал смесь противоречивых чувств: волнения за нее, неловкость от того, что она, привыкшая к роскошной жизни, занимается стряпней и одновременную гордость — Ринальдо не мог не заметить ее старания и поглощенность работой.       В этом году он купил два подарка вместо одного. Ему было радостно видеть удовольствие Годже, ее благодарность за шаль, а вид ее одухотворенного лица во время мессы тронул, напомнив об их венчании.       Эта была очень счастливая ночь, и только слова сестры омрачили благостное состояние, приправив его щепоткой застарелой горечи. Виттория и Роберто не будут сидеть за рождественским столом в этом доме.       Natale con i tuoi*…       *** Рождество 1817 года       Годже проснулась очень рано — ее разбудил Ринальдо. Она со вздохом потянулась, но вспомнив о праздничной утрене, прогнала сон.       Она нащупала сонетку, но муж остановил ее:       — Пока Седеф проснется, мы опоздаем.       — Но…       — Я помогу тебе собраться.       — Господин, вы не должны…       — Раз уж я сегодня не на службе, позволь поухаживать за тобой. Подарим бедной женщине отдых в праздник.       Он привел ее в купальню, оба умылись. Не до конца придя в себя, она позволила ему отвести себя в огороженный угол, где она смогла облегчиться, и подал ей за перегородку афтафу с теплой водой.       Годже вышла, скрыв ладонью лицо. Но Ринальдо, как ни в чем не бывало, отвел ее в спальню.       — Дорогая, подними-ка руки.       Супруг быстро надел на нее юбку и пытался приладить верхнюю часть наряда, ловко скрепив по бокам лиф с юбкой на внутренние пуговки, он возился со спинкой.       — Снизу есть крючки, — подсказала она и, спохватившись, спросила. — Вы раньше часто одевали женщин?       Ринальдо рассмеялся, покачав головой.       — Нет, но по вечерам я часто смотрел, как Сетев раздевает тебя.       — О! — не найдя слов, выдохнула Годже.       — Неужели мне запрещено любоваться тобой? Разве я хуже Сетев справился с платьем?       — Правильно говорить Седеф. И вы поступали неправедно, подглядывая, когда я не знала об этом.       — Carissima, ты сердишься на меня? — казалось, он был удивлен и расстроен,       — Грешно злиться в праздник, но мне досадно.       — Если я все утро буду в молитве просить прощения за свои грехи, ты отпустишь обиду?       — Молитва будет идти от сердца?       Муж, обняв ее, прошептал на ухо:       — Она будет самой искренней.       ***       Во дворе Годже остановилась в нерешительности.       — Господин, мы опаздываем?       — Нисколько, моя любовь.       — Но почему донна Виттория и Роберто ушли без нас?       — Все в порядке, дорогая, они придут позже.       ***       Но после утренней службы завтрак им подала Седеф, за столом было очень тихо, что казалось Годже тем более странным в сравнении с шумной суетой, царившей на кухне в последние дни.       — Почему мы одни?       Последовала пауза, затем муж ответил с едва уловимой неохотой.       — Виттория с Роберто отправились поздравить старых друзей, они всегда навещают их в праздники, — он вздохнул и проговорил уже более ласково. — Ты сильно проголодалась? Тебе следует скорее подкрепиться.       Она протянула ему ладони и зашептала, повторяя за ним слова молитвы.       ***       Ринальдо ждал этого вопроса от Годже, но ему не хотелось портить ей настроение объяснением. Он корил себя, что не поговорил с женой раньше. И теперь она терялась в догадках. Пришлось покривить душой, и ценой лжи, обеспечить ее безмятежность.       — Ринальдо?       Он спохватился.       — Что такое, amata?       — Ты не говоришь со мной. Ты расстроен.       — Нисколько, моя любовь, но я беспокоюсь. После ночной мессы ты не проспала и двух часов.       — Ты тоже.       Он усмехнулся:       — Мужчине не пристало жаловаться.       Годже покачала головой.       — Я прилягу, если ты тоже отдохнешь.       ***       Ей казалось, что она только коснулась подушки, и вот уже, как и нынешним утром, шепот Ринальдо будит ее. И все же пробуждение было приятным: так легок и сладок был сон, и еще более радостным было ожидание главного действия — полуденной праздничной службы.       К ее удивлению Виттория и Роберто еще не вернулись домой. На ее расспросы Ринальдо ответил уклончиво:       — Тебе не стоит переживать о них, они вернутся попозже.       — Но они же не пропустят праздничную мессу? Виттория так готовилась к празднику,       — Все хорошо, amata. Они скоро будут.       ***       И вновь ее заворожили удивительная музыка, пение хора, проникновенная речь святого отца. Освежающий запах можжевельника в часовне одновременно бодрил и дарил необъяснимое ощущение чистоты возрожденной надежды. Она с трепетом повторяла слова молитв, несмотря на то, что служба велась на латыни и многих слов она не понимала, но чувствовала душой. Вместе с хорами пела ее душа, радуясь рождению Спасителя, в которого она уверовала; в кого также верили люди, полюбившие ее. Она почувствовала руку Ринальдо — он нежно сжал ей ладонь, она ответила ему счастливой улыбкой и почувствовала касание мягкой ткани к щеке. Годже потрогала щеку и позволила мужу стереть слезы.       Наконец, служба закончилась.       Они вышли на улицу. Ее окликнула госпожа Марианна. Подруги радостно обнялись.       — Я так счастлива поздравить вас, моя дорогая! Как вы себя чувствуете? — голос княгини был тепел и глубок.       — И я поздравляю вас, госпожа Марианна.       Прекрасная княгиня понизила голос, склонившись к Годже:       — Надеюсь, вы позволите навестить вас завтра? Мы с Коррадо поздравляем жителей Villa dei cavalli, такова традиция Сант-Анна. Но поскольку вы еще молодожены, нам с князем неловко нарушать ваше уединение после окончания поста.       — О! Разумеется, мы будем счастливы, — заверила подругу Годже.       ***       К полудню Седеф накрыла на стол, как вчера ей велела сделать Виттория-ханум. В котелке была горячая вода — как только госпожа с мужем придут со службы, но не раньше, ей следует отварить тесто и смешать его с соусом.       Чего только не было на столе! Поджаренные в подливе куры, запеченный к печи окорок, пироги, несколько видов сыра и колбасы, запеченная рыба, выращенная в теплице зелень, свежеиспеченные лепешки из белой муки и чечевичная каша. По окончании христианского поста, который они с Гюльмисаль вынужденно соблюдали, она радовалась богатому столу, предвкушая свой обед после господского.       Наконец, она заслышала звук, отворяемой калитки и поставила котелок на огонь.       Господин отвел Годже-ханум в спальню, Гюльмисаль проследовала за ними, чтобы помочь госпоже раздеться.       Седеф поставила на стол два тарелки с горячей ароматной пастой, поправила приборы, налила господину вина, а госпоже теплый тизана.       — Доложи приборы, нас будет четверо.       Она оглянулась, в кухню вошел дон Ринальдо. Седеф кивнула господину — она знала по-итальянски «четыре» и догадалась — вероятно, он ждал сестру с племянником.       Гюльмисаль привела госпожу. Седеф помогла Годже занять место за столом.       — Присаживайтесь. Condividiamo insieme un pasto festivo*.       Господин Ринальдо сделал приглашающий жест, глядя на них с Гюльмисаль.       — Господин говорит вам садиться за стол, — произнесла госпожа Годже, удивленная ничуть не меньше их.              ***       Примечание       * После египетского похода Наполеона в европейскую моду вошли кашемировые шали, которые тогда назывались кашмирскими.       * Имеется в виду поговорка «Natale con i tuoi, Pasqua con chi vuoi» — «Рождество с семьей, Пасха с кем захочешь»       * Разделим праздничную трапезу вместе.