Под сенью кипарисовых аллей

      Рождество 1817 года       Гюльмисаль       Сначала ей было неловко: госпожа передала волю господина, и они с Седеф подчинились, не имея даже мысли возразить. Она впервые сидела за общим столом, а потому, несмотря на манящий аромат кушаний, в нерешительности замерла, глядя в тарелку, но, не решаясь взять прибор.       Тишину нарушила Годже-ханум, сказав им по-османски:       — Поблагодарим Господа за пищу.       Гюльмисаль с любопытством подняла взгляд на господ — они сложили руки и, склонив головы, негромко, но четко проговорили непонятные ей слова. Затем господин улыбнулся и кивнул им, сделав приглашающий к трапезе жест.       Седеф привычно потянулась к приборам госпожи, готовясь прислуживать ей, однако, дон Ринальдо остановил ее:        — Non c'è bisogno, serviti tu.*       Он сам взял вилку и вложил в руку Годже-ханум, направляя ее в тарелку с пастой, и всецело поглощенный ухаживанием за женой, нисколько не обращал внимания на них с Седеф, так что Гюльмисаль перестала стесняться и с удовольствием принялась за еду.       ***       Ринальдо       Ринальдо разделил жирного каплуна и раздал всем по куску. И каплуны, и сочный зажаренный окорок прекрасно шли с чечевичной кашей, запеченными овощами и зеленью. Седеф разлила женщинам чай, сам же он в честь праздника пил прекрасное кьянти.       Наконец, настало время сладкого. Седеф поменяла обеденные тарелки на неглубокие блюдца, и каждый получил по куску рождественского пирога и кулича.       Сладости пришлись по вкусу всем — Годже, неспешно смакуя, лакомилась пирогом с орехами и цукатами, молоденькая помощница также с явным удовольствием ела панфорте, и даже на лице взрослой османки, вечно озабоченной делами, появилась довольная улыбка.       Самому Ринальдо было не до еды — он мечтал о скорейшем наступлении вечера. Впрочем, его настроение значительно улучшилось, при мысли о том, что ему совсем необязательно терпеть — возвращения Виттории и Роберто еще долго не предвидится, а потому им необязательно засиживаться.       И, словно откликаясь на его мысли о сестре, тишину нарушил вопрос:       — А где живут друзья донны Виттории и Роберто?       — Друзья? — он переспросил с небольшой задержкой, уже позабыв об отговорке, сказанной накануне.       — Те люди, кого они пошли навестить, — простодушно подсказала Годже.       — Да-да, они живут в городе — это не близко, — сказал почти правду Ринальдо.       — А как их зовут?       Видимо кьянти оказал слишком расслабляющее воздействие на только что разговевшегося Ринальдо, поскольку он вопреки желанию произнес имя, которое давно не упоминал в разговоре:       — Ту женщину зовут донна Габриэлла.       На лице Годже отразилось любопытство:       — Ты сказал, они давние друзья?       Он тяжело вздохнул и кивнул, подкрепляя словами:       — Да, они знакомы давно.       Любопытство жены сменилось недоумением:       — Эта донна, она вам неприятна?       Видимо, от природы обладая тонким слухом, многократно усиленным слепотой, Годже безошибочно распознала его чувства по интонации или голосу. Досада на миг взяла верх, но Ринальдо смирил себя, медленно выдыхая, и попытался сменить тему:       — Дорогая, хочешь еще чая?       — Простите, я не должна была допытывать вас, мой господин, — чуткая супруга склонила голову, явно распознав и это его настроение.       Ему стало совестно — в вопросах Годже не было ничего предосудительного, но его ответы запутали и расстроили ее.       — Все хорошо, — стараясь говорить бесстрастно произнес Ринальдо, решаясь на откровенность. — Они встречают Рождество в доме донны Габриэллы Монтанари — нашей с Витторией матери.       Нахмурившись, его красавица помедлила, словно повторяя про себя услышанное, затем побледнела, и обратилась к молодой помощнице по-османски; та тут же встала из-за стола и подошла к ней.       Годже вымученно улыбнулась:       — Извините, мой господин, мне хотелось бы вернуться к себе.       — Что случилось, mia cara?       Она закусила губу.       — Тебе нездоровится?       Годже помотала головой и неловко дернулась в попытке встать, едва не уронив стакан с горячим тизана.       Удивленный и несколько озадаченный резкой переменой в настроении жены Ринальдо, все же поддержал ее, желая вывести из-за стола, но она нащупав руку Гюльмисаль, отстранилась от него. Молодая великолепно воспитанная помощница сделала вид, что не заметила признаков их размолвки, и услужливо повела Годже в спальню.       Он залпом допил кьянти и решительно направился туда же с намерением разобраться. В дверях он едва не столкнулся с выходящей османкой. ***       Сгорбившись, Годже сидела на краю постели, скрыв лицо руками, всем существом выражая расстройство. Ринальдо сел рядом, ощущая ее напряжение, и обнял. Она вздохнула и попыталась отсесть, но он, не желая более сдерживать порывы, отнял ладони Годже от лица и приник к ее губам, однако вместо нежного отклика, Ринальдо ощутил иное. Годже осталась неподвижной, словно скованной чем-то.       — Amata? Что с тобой?       — Простите, я невольно испортила всем праздник.       — Ты? Amata, я не понимаю.       На глазах Годже блеснула слеза, голос дрожал, но она скорбно проговорила:       — Неужели это нуждается в разъяснениях? Ты женился против воли матери и сегодня не можешь праздновать с родными.       Онемевший на миг, Ринальдо помотал головой — его слова были истолкованы превратно! Но, спохватившись, взял ее ладони и поднес к губам:       — Нет, mia cara, всё совершенно иначе. Я не помню Рождества счастливее этого.       — Неправда! Я не верю, — она запнулась, но продолжила. — Ты поэтому никогда не говорил о матери, из-за чего я считала ее давно умершей.       — Прости, дорогая, я не хотел путать тебя.       — Если бы мы не поженились, ты …       — Я бы все равно остался на вилле, и сейчас работал бы в конюшне.       — Почему?! Разве ты не говорил, что Виттория и Роберто…       Ринальдо сжал челюсти: иного выхода он не видел — ему придется испортить праздник тягостным разговором, но снять с возлюбленной груз вины.       — Я не виделся с матерью почти двадцать лет. Виттория и Роберто — единственные родственники, с кем я сохранил связь.       — Что?! Почему?       Ринальдо прочел непонимание и недоверие, отразившиеся на прекрасном лице.       — Поговорим, amata? Я ничего не скрою, но пообещай, что перестанешь плакать и винить себя.       ***       Лето 1798 года. Лукка.              Ринальдо сидел в подвале — его бросили сюда люди, сбежавшиеся на шум драки. Он не знал, сколько времени прошло, связанные бечевкой руки его были ободраны, плечи болели — в первые минуты он в безумии бился, надеясь сорвать дверь с петель, но тщетно. Не в состоянии отдать себе отчет в том, сколько времени он провел здесь, он в безумном гневе закричал и принялся колотить дверь. Наконец, он выдохся и повалился наземь.       Спустя бесконечность пустого отчаяния он услышал шаги, а затем знакомый голос позвал его:       — Ринальдо, ты здесь?       — Луиджи! Помоги мне выбраться, — в отчаянии взмолился Монтанари.       — Поклянись, что не побежишь никого душить. Иначе сидеть нам обоим в темнице.       — Клянусь всеми святыми.       — Ох, знал бы ты, как мне пришлось уговаривать отца, вступиться за тебя, чтобы местные не выдали тебя гонфалоньеру. Хорошо, что я вовремя услыхал о вашей драке.       Оказалось, что после того, как они сцепились со Стефано, прибежали соседи и оттащили его от почти задушенного брата. Сам Ринальдо совершенно не помнил этого: память вернулась, когда его связанного уже притащили сюда.       — Луиджи, выпусти меня. Я должен увидеться с Лючией.       — Ясное дело, у вас утром венчание.       — Нет, мне нужно к ней сейчас.       Луиджи недоверчиво спросил:       — С тобой все хорошо? Учти, если ты не пришел в чувство, лучше подальше от греха останься здесь до рассвета.       Он замолчал.       Вскоре послышались шаги, звякнули ключи и дверь отворилась.       Ринальдо увидел на пороге дородного дона Бьянконе — отца Луиджи.       — Доброй ночи, юноша, — он вошел и, оглядев задержанного, которому в данный момент сын развязывал руки, укоряюще вздохнул. — И что на тебя нашло? Не знал, что вино может так пагубно действовать на тебя.       Монтанари опустил глаза — старший Бьянконе с легкой досадой вздохнул, не дождавшись объяснений.       — Благодарю вас, дон Филиппе.       — Не стоит, ты знаешь, вы все мне как дети, — дон смягчился. — Ты свободен, но упаси тебя Господь от дальнейших глупостей, иначе и тебе, и мне придется отвечать перед гонфалоньером.       Дон Филиппе кивнул ему и двинулся, вслед за ним двинулись Луиджи и Ринальдо.       — Мой отец… — только сейчас Ринальдо настиг страх, несмотря на горечь собственного положения, он осознал неприятность огласки для гордого синьора Монтанари. — Ему сказали обо мне?        — Благодаря твоему другу, — дон Филиппе кивнул на сына. — Дон Монтанари сладко спит, в отличие от меня.       Молча, словно это было оговорено, они направились к дому Бьянконе. Поскольку Ринальдо не делал попыток уйти, Луиджи предложил ему войти.       Он умылся, снял испачканную рубаху и штаны и переоделся в одежду друга.       Внешне Ринальдо словно успокоился — вел себя тихо и кротко. Луиджи после нескольких неудачных попыток разговорить его, отстал с расспросами. Скромно отказавшись от предложенной кровати, Ринальдо лег на тюфяк, отвернулся к стене и сделал вид, что засыпает.       Когда Луиджи заснул, Ринальдо открыл глаза — невидящим взором он уставился на стену перед собой, ожидая, когда та начнет светлеть.       Он чувствовал растерянность — горячка сошла, но мысли продолжали биться в голове. Он ощущал свою тупость, опустошенность, но не злился — отчего-то уже не мог — бессилие и непонимание сковало его.       — Не верю, — прошептал он. — Всё — ложь.       ***       Церковь была украшена алыми розами — Ринальдо вспомнил: Франческа упоминала, накануне этим занимались подруги Лючии. Ринальдо сел на скамью — голова раскалывалась — он не спал последние сутки, и вновь его била дрожь, он жаждал правды.       Волнение вернулось, когда он собирался в церковь — ему пришлось пойти домой, чтобы подобающе облачиться. Оказалось, что Стефано также не приходил ночевать. Франческа, заметив следы драки укоризненно цокнула, но тотчас забыла, защебетав что-то насчет церемонии. Ринальдо перестал слушать, сосредоточившись на собственных мыслях. Упоминание имени брата подобно удару хлыста уязвило его, разрушило хлипкое смирение, к которому он пришел.       К исходу ночи, скрепя сердце, он допустил, что Лючия могла рассчитывать на прощение своего прошлого, каким бы оно не оказалось — быть может, несколько лет назад она была искренне влюблена в Стефано или в кого-то иного. Поначалу, пьяный, еще заточенный в сарае, он приходил в ярость при мысли, что она могла принадлежать другому, другим. Ему претила мысль взять распутную девицу в жены.       Но часть его души не могла отпустить Лючию, даже если всё окажется правдой. Он вспомнил одну историю о родственнице, которая в юном возрасте жестоко обманулась. Возлюбленный добившись ее, отказался жениться и, когда правда открылась семье, несчастная совершила грех, наложив на себя руки. Неужели он желал бы Лючии смерти?       И до него дошло, что примириться с произошедшим до него приемлемо: три года назад, как сказал брат, ей было шестнадцать — она была юна, отзывчива и много наивнее Стефано, тогда тот мог очаровать ее и воспользоваться.       Однако что-то ускользающее от еще затуманенного вином разума не позволяло успокоиться. Тяжкое и гнусное оно давило на сердце, но не открывалось.       Одевшись, он, не дожидаясь родных, отправился в церковь. И пришел первым.        Аромат роз и благовоний туманил сознание.       Внезапно он расслабился и едва не прыснул — дурак! Ну с чего он вбил себе в голову, что сказанное Стефано — правда?! Ведь брат мог просто дразнить его! Лючия не способна на обман! Разумеется, Стефано просто поиздевался над ним — такое и раньше бывало. Тем более, сам он был нетрезв и мог все напутать.       Но насладиться вновь обретенной легкостью не удалось — не прошло и минуты, как её начал подтачивать червь сомнения.       У него перехватило горло — он вспомнил слова Стефано, после которых они сцепились — те слова точно вылетели из головы и вернулись лишь сейчас.       За ночь он простил невесте то, что она могла не сохранить себя в чистоте.       Он сказал, что Лючия беременна. Но в этом случае она вовсе не являлась простодушной, обманутой девушки, а превращалась в отвратительную расчетливую лгунью! Кровь застучала в висках, боль скрутила внутренности, он согнулся.       Достоверность слов о беременности перевернула бы всё — это означало, что все — каждое ее слово, улыбка, взгляд — всё ложь. Он прохрипел в отчаянии, открыв смысл признания брата. Могла ли Лючия постоянно дурачить его?!       — Все хорошо, сын мой? — заботливый тон святого отца заставил его поднять голову.       Священник улыбнулся и протянул ему руку. Ринальдо непроизвольно склонился и коснулся ее губами. Ясные глаза полные мудрости и сочувствия, проникновенный голос подействовали успокаивающе.       Святой отец повторил вопрос, и Монтанари кивнул.       Когда тот оставил его, мысли Ринальдо потекли в ином русле — что он знал о детях?       Он, часто помогая отцу в конюшне, хотя и не допускался к проведению случек, но невольно видел и садки, и роды кобыл. Он знал, что жеребенок рождается примерно через год после покрытия, но не имел ни малейшего понятия о том, когда это происходит у людей. В их семье эта тема никогда не обсуждалась при нем, да и ему подобное никогда не казалось интересным. На ум пришла сноха — Мария, сейчас она готовилась во второй раз стать матерью, но Ринальдо совершенно не помнил, когда же ее живот начал расти. Если бы Лючия месяц назад забеременела его ребенком — когда бы подошел срок рождения? А если бы ребенок был не его?       Запах цветов и благовоний стал ему противен, он встал и направился к выходу.              Примечание       * Не нужно. Угощайтесь.